The Crown of Bohemia

На барку его грузят уже в сумерках. Это не шаткая рыбацкая лодка, а широкое плоскодонное судно, доверху забитое ящиками и тюками: груз идёт вниз по течению, к австрийской границе. Тугоркан не тратит время на церемонии. Гетман коротко — и явно сквозь зубы — говорит с капитаном; по тому, как зло он косится на корму, ясно: там кто-то, кто не входит в планы ни гетмана, ни команды. Потом молча оставляет Индро пятнадцать бойцов охраны, бурчит что-то вроде «не сдохни до Праги» и сходит на берег. Индро выдыхает только тогда, когда стук тяжёлых сапог затихает на пристани. Барка скрипит и отчаливает в темноту. Индро оглядывается. На корме, устроившись прямо на мешках с шерстью, дремлет тот самый «лишний» пассажир. Индро присматривается и хмыкает про себя: незнакомец до жути напоминает Рацека, только сбросившего лет двадцать. Тот же коренастый, крепкий склад, та же стрижка «под горшок», и даже во сне лицо хранит выражение суровой, какой-то праведной озабоченности. Рядом валяется шлем; поверх пыльного, но дорогого доспеха небрежно наброшена синяя накидка с едва различимой золотой звездой. Первые часы проходят спокойно. Охрана держится особняком, и Индро успевает облазить всё судно, пока не натыкается на дружелюбного, но абсолютно неразборчивого в выражениях капитана. Ближе к ночи река становится чёрной, и Индро устраивается у перил, недалеко от спящего незнакомца. Смотрит на воду, думает о том, что ждёт его в Праге. Казнь? Тюрьма? Или очередное поручение? Страха нет — скорее нетерпение, как перед игрой, где он ещё не открыл свои карты. Барку вдруг встряхивает: днище с противным скрежетом чиркает по топляку. Судно резко кренится. На корме лязгает железо. Незнакомец просыпается, пытается вскочить, но палуба уходит из-под ног, и он падает на колено. Шлем катится к борту — вот-вот булькнет в воду. Индро реагирует мгновенно: шаг, перехват — и он уже держит железо в руках. Барка выравнивается. Незнакомец встаёт, отряхивает колено с достоинством оскорблённого монарха. — Благодарю, — говорит он медленно, принимая шлем. Голос густой, спокойный. — Видимо, Господь решил испытать наше равновесие. — Или рулевой заснул, — усмехается Индро. — Я Индржих. Можно просто Индро. Незнакомец цепко оглядывает его, скользит взглядом по насторожившимся охранникам Тугоркана и снова смотрит Индро в глаза. — Просто Индро с личной гвардией? — уголок его рта дёргается. — Что ж. Позвольте представиться. Питер Штернберг. Можно просто Питер. Он отвешивает короткий, скупой, но безупречный поклон. Индро кланяется в ответ. — Вина? — предлагает Индро. — У меня есть отличное, монастырское. Питер улыбается — и разом делается моложе. — От вина не откажусь. В горле пересохло, будто я за троих наглотался дорожной пыли. Они усаживаются прямо на тюки. После второго-третьего глотка разговор идёт сам собой, перескакивая с мелочей на главное. — Ты не похож на того, кто едет в Прагу развлекаться, — замечает Индро, передавая бурдюк. Питер делает долгий глоток, вытирает губы тыльной стороной ладони, смотрит на чёрную воду. — Развлекаться... — повторяет он. — Нет, друг мой. Я еду за справедливостью. Хотя, говорят, в Праге этот товар нынче в дефиците. — Смотря как просить, — пожимает плечами Индро. — Что стряслось? Питер молчит — взвешивает, стоит ли доверять первому встречному. Потом, видно, решает, что стоит. — Мои земли на юге, — начинает он и отставляет бурдюк — больше за весь разговор к нему не притронется. — Самый край. Там солнце такое, что лоза наливается соком быстрее, чем успеваешь моргнуть. Райское место... было бы. Если бы не война. — Мы зажаты между молотом и наковальней. Сначала прошли венгры. Потом половцы. Потом армия Сигизмунда — туда и обратно, как у себя дома. Они жрут всё, что растёт, и жгут всё, что не могут унести. Мой народ голодает на земле, которая могла бы кормить полкоролевства. А теперь ещё и это... — Что? — спрашивает Индро. Питер отвечает не сразу. А когда говорит, голос становится тише, а слова — короче и злее. — Кастелян, которого прислали из Праги «для защиты», — роняет он. — Вор и трус. Обкрадывает солдат, морит их голодом, а деньги шлёт своим шлюхам. Я вызвал его на Божий суд, но городской совет, эти трясущиеся крысы, запретили поединок. И меня... — он осекается, — меня изгнали. На восемь лет. За то, что я посмел сказать правду. Индро слушает. Что-то знакомое и нехорошее ворочается у него под рёбрами. Он смотрит на лицо Питера, а видит другое: чёрный дым над Скалицей, тела родителей в грязи, руины на месте живой деревни. Этот взгляд он узнаёт — так смотрит человек, у которого отнимают дом. — Я знаю, каково это, — говорит Индро тихо. Голос идёт глухо, под самый плеск воды. — Мою деревню, Скалицу, сожгли дотла. Армия Сигизмунда. Я видел, как убивали моих родных, как рушились стены... И до сих пор не знаю, сможем ли мы её отстроить. Сейчас там только пепел. Питер медленно поворачивает голову. Долго смотрит на Индро — уже без злости. — Мне жаль, Индро. — Не в жалости дело, — Индро качает головой, глядя на тёмную воду. — Дело в том, что ты не можешь уехать. Восемь лет, Питер... Ты понимаешь, что это значит? Он поворачивается к Питеру. Говорит ровно, без нажима — но Питер невольно подаётся ближе. — Если тебя вышлют из страны, ты не сможешь защищать свои земли. Ты сам сказал — там разбойники, там война. Твой отец стар, сестра ещё ребёнок. Без тебя их просто... сомнут. Разграбят дом, сожгут урожай. Когда ты вернёшься через восемь лет, тебе некуда будет возвращаться. Ты приедешь на пустырь. Питер меняется в лице. Он так уперся в саму несправедливость приговора, что до этой минуты не считал, во что она обойдётся. — Я... я думал об этом, — шепчет он. — Но что я могу? У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, пока ты жив, — говорит Индро. — Война с Сигизмундом затихает. Его армия ушла. Значит.... Он подаётся вперёд, заглядывает Питеру в глаза. — Послушай. Я еду на аудиенцию. Когда закончу свои дела в замке... у меня, надеюсь, найдётся время. И не только время. У меня есть друзья, Питер. Мы прошли через осады; есть опытные гетманы. Надёжные. Думаю, если попрошу — помогут. — Ты предлагаешь мне собрать отряд? — спрашивает Питер. — Союзников, — поправляет Индро. — В Праге есть не только король. Есть Совет, есть другие паны. Там тоже могут нас услышать. Если найдём способ отменить твоё изгнание или хотя бы добиться пересмотра дела... поедем к тебе вместе с союзниками и вышвырнем этого кастеляна. — Зачем? — Питер смотрит на него в упор. В его мире помощь первому встречному просто так не предлагают. — Почему ты хочешь в это влезть? Мы едва знакомы, Индро. Это не твоя война, и своих забот у тебя по горло. Индро поднимает голову, смотрит в небо. Он и сам не до конца понимает, почему вечно ввязывается в такое. Сначала думал, что ему просто нравится решать чужие головоломки — чувствовать себя умным и нужным. Но это объяснение развалилось ещё тогда, в монастыре. — Знаешь, однажды я помогал одному монаху, брату Мортициусу, — говорит Индро и усмехается, больше над собой. — Он был... не в себе. И ему нужно было сложить кости и черепа в аккуратные пирамиды в склепе. Глупое занятие, бессмысленное. Ни денег, ни славы. Но я потратил на это кучу времени. Просто потому что... ему это было нужно. Он умолкает, вспоминая холодный склеп и стук костей. — Наверное, мне просто нравится помогать, — говорит он наконец, пожимая плечами. — Или просто... это свинство, Питер. То, как с тобой поступают. Питер смотрит на него долго, изучающе. Молчит, будто проверяет — не шутка ли это. — Странный ты человек, просто Индро, — произносит он наконец, и впервые за вечер в его словах нет горечи. — Но если ты правда готов рискнуть... — Давай так, — предлагает Индро. — Оба делаем свои дела в замке. А потом, если всё обойдётся, встречаемся в городе. Найдём таверну потише и подумаем. Идёт? Питер кивает, медленно, но твёрдо. — Идёт.

***

Их будят грубо. Капитан не тратит слов: толкает пассажиров к сходням, сплёвывает в воду и отворачивается, едва их сапоги касаются пристани. На берегу один из сопровождающих, тот, кому теперь отвечать за Индро головой, молча подводит к нему осёдланного коня. — Лошадь для пана Штернберга, — бросает Индро. Голос выходит ровнее, чем он ждал. И это срабатывает. Солдат коротко кивает и подводит второе животное. Питер приподнимает бровь, но молчит и легко взлетает в седло. Прага наваливается сразу, едва копыта стучат по брусчатке. Город не имеет края: дома стоят стена к стене, заслоняя небо, а узкие тёмные улочки без предупреждения выводят на залитые светом площади. Воздух густой, плотный. В нём мешаются жареное мясо, свежий хлеб, конский пот, дорогие духи, церковный ладан и кислая вонь сточных канав. С балконов свисают пёстрые гирлянды, на перекрёстках наяривают музыканты. Индро стискивает поводья и вертит головой, не успевая всё разглядеть. Он оборачивается к Питеру, чтобы с кем-то это разделить, но тот глядит не на город. Он глядит на Индро. Штернберг смотрит и тепло усмехается. Индро тут же делает лицо серьёзнее, не хватало ещё выглядеть деревенщиной, впервые попавшим в столицу, но от этого Питер улыбается только шире. Ближе к Староместской площади Индро замечает вывеску корчмы «Под скалой». Той самой, где через три дня его должен ждать Жижка. Мысль обрывает толпа, выплёскивающаяся из переулка: люди несут утварь, корзины с едой, какие-то украшения. — Кажется, город празднует победу, — роняет Питер с мягкой иронией, когда мимо проносят гирлянду с богемским львом. Индро кивает. Взгляд притягивает скала над городом, а на её вершине стоит Пражский Град. Не замок, а крепость, вросшая в камень, тяжёлая и глухая. Путь наверх оказывается долгим. Внешние ворота они минуют без задержек: стража, завидев знаки сопровождающих, расступается молча, будто перед призраками. У входа в крыло для аудиенций их встречает высокий жилистый человек в дорогом, но строгом камзоле, с гладко выбритым лицом и цепким взглядом. — Индржих из Скалицы? — произносит он, и это не вопрос. Индро кивает. — Я Линдрат, королевский камердинер. Вас давно ждут. Прошу за мной. Не дожидаясь ответа, Линдрат кладёт руку на локоть Индро, легко, но настойчиво, и направляет к массивной дубовой двери. Всё происходит так быстро, что Индро едва успевает оглянуться. — Питер! — кричит он через плечо. — Встретимся после! Хорошо? Штернберг успевает кивнуть и нахмуриться, прежде чем тяжёлая створка отсекает его от Индро.

***

Линдрат ведёт его быстро, уверенно петляя по переходам. Вскоре они оказываются в небольшой, богато обставленной комнате. У камина стоит деревянная кадка, от воды поднимается пар, рядом замерли несколько служанок с полотенцами. Не успевает Индро опомниться, как женские руки тянутся к застёжкам его доспеха. Он отшатывается и хватается за пояс. — Что это значит? — он резко оборачивается к камердинеру. — Его Величество желает вас видеть, — поясняет Линдрат ровно, без всякого выражения. — Вы должны предстать перед ним в подобающем виде. — Мой вид вполне подобающий, — возражает Индро. Шея под воротом начинает гореть. — Не думаю, что это... необходимо. Линдрат коротко вздыхает и ждёт. — Прошу. Служанки снова шагают к нему. На этот раз Индро не сопротивляется. Его раздевают, моют и бреют с такой деловитой сноровкой, будто готовят к продаже или к закланию. Всё было бы почти как в купальнях, будь здесь побольше света, а служанки помоложе и повеселее. Но эти работают молча, быстро и без капли смущения или кокетливости. Взамен доспехов ему подают тонкую льняную рубаху и камзол из тёмного бархата с золотым шитьём. Ткань чуть тянет в плечах, но мягкая, какой он ещё не трогал. Индро любит хорошую одежду, но вещей такого покроя не сыскать даже у самых богатых портных в городе. Когда он готов, Линдрат снова ведёт его через бесконечные коридоры, галереи, винтовые лестницы. Наконец камердинер замирает перед тяжёлой дверью, распахивает её и жестом приглашает внутрь. — Ожидайте здесь. Индро остаётся один. Комната напоминает малый обеденный зал: массивный стол посередине, резные стулья. На столе стоит поднос с нарезанной олениной, рядом хлеб и кувшин вина. Кто-то здесь уже ел: тарелка с остатками, нож с тёмным следом на лезвии. Но взгляд притягивает гобелен, занимающий почти всю стену. Сюжет жуткий. Огромный костёр, у костра стоит старец в робе, воздев руки к небу. Вокруг суетятся люди, волокут к огню мужчин, женщин, детей. Лица жертв искажены животным ужасом. Индро подходит ближе. Внизу золотом вышито: «Пророк Илия и жрецы Ваала». Затылок стягивает холодом. Память вскидывается коротко, вспышкой: лес, кровь оленя на пальцах и... голос. «Пророк Илия низвёл огонь с небес… Это был ритуал. Древний. Правильный». Индро отступает на шаг. Несколько раз моргает. Возвращает взгляд к гобелену. Работа ткача пугает: в языках вышитого пламени проступают лица тех, кто уже горит. Он так уходит в этот кошмар, что не слышит, как открывается дверь. — Нравится? Голос падает в тишину, и Индро узнаёт его раньше, чем оборачивается. Этот голос он слышал тысячу раз. В лесу. В церкви. В темноте... Он медленно оборачивается. В нескольких шагах стоит высокий мужчина в изысканном пурпуэне. На голове тускло блестит корона. Корона. Индро моргает. Смотрит снова. Те же острые черты. Та же обаятельная, чуть кривая ухмылка. Пронзительный взгляд, насмешливый и оценивающий. Знакомый до боли. — Венцель? — вырывается у Индро. Он стоит и не понимает, что видит. Что-то не складывается, не может сложиться. Венцель здесь? В короне? Венцель... король? Мужчина усмехается шире, и в этой усмешке Индро узнаёт всё. — Для друзей, — отвечает он мягко. — Для остальных, король Вацлав. Милостью Божьей. Индро стоит неподвижно. В голове пусто и гулко. Венцель — это Вацлав. Вацлав — это Венцель. Мысли путаются, наползают друг на друга, не желают складываться. Послушник из церкви. Человек, которого он выхаживал после лихорадок, успокаивал после приступов, с которым дружил. Король Богемии. — Ты… — Индро сбивается, не находит слов. — Всё это время… Вацлав наклоняет голову, изучая его лицо. — Удивлён? — Я думал, ты… — Индро осекается. Что он думал? Что Венцель.... изгнанный сын какого-то пана? Что его прячут от семейных врагов в глухом сельском приходе? Он никогда не спрашивал напрямую. Венцель не отвечал. Таким было их негласное правило. — Ты думал, что я кто-то поменьше, — заканчивает за него Вацлав. В голосе нет обиды, только мягкая насмешка. — Я знаю. Так было нужно. Индро сглатывает. В голове бьётся одна мысль «он ничего не говорил мне пять лет.» И следом приходит другая, горькая «а ты ни разу не догадался.» Индро делает шаг вперёд и, прежде чем успевает подумать, обнимает короля Богемии. — Как же я рад, что ты жив, — выдыхает он. Вацлав на миг замирает, будто забыл, как это делается. А потом его руки ложатся на спину Индро, тянут ближе, крепче. Знакомое тепло. Знакомый запах, теперь с примесью дорогих благовоний. — Я так ждал этого дня, — шепчет он куда-то в волосы Индро. — Ты не представляешь. Они отстраняются. Вацлав не убирает рук, держит Индро за плечи и разглядывает его лицо так, будто проверяет. — Ваше Величество, — тянет Индро, и губы сами складываются в усмешку. Старую, привычную. — Надо же. А я-то думал, ты бедный послушник. Вацлав фыркает. — Ты и тогда не верил. — Ты слишком много ругался для послушника. Короткий, настоящий смех. Тот самый, что Индро помнит по Скалице. Вацлав хлопает его по плечу и кивает на стул. — Ты голоден. Садись. Ешь. Дорога тебя вымотала, по глазам вижу. Он дожидается, пока Индро сядет, и сам опускается на соседний стул, придвинув его ближе. Вацлав тянется к тарелке с олениной. — Холодная уже, но сойдёт. Он принимается резать мясо, быстро, точно, по-хищному. Нож идёт вдоль волокон, снимает тонкие ломти. Индро смотрит на его руки. На то, как лезвие входит в плоть. — Ешь, — Вацлав кладёт перед ним кусок. — Ты всегда много ел после дороги. Помнишь, как мы возвращались с охоты? Ты подъедал половину кладовой отца Франциска. Индро слегка улыбается. — Это было давно. — Да. — Вацлав откидывается на спинку стула, не сводя с него глаз. — Давно. И, видимо, достаточно, чтобы ты забыл, кто твой друг.... Индро берёт кусок, подносит ко рту. Вацлав следит за каждым его движением, сам к еде не притрагивается. — Месяц, — произносит он вдруг, и тон меняется. Становится ниже, с укором. — Целый месяц я тебя искал. После того как выбрался из плена. Посылал людей в каждый угол Богемии. А ты будто исчез... Я боялся, что ты погиб... Индро перестаёт живать. — Я… я не знал, — выдавливает Индро. Под рёбрами неприятно колет. — Я был на службе у пана Рацека, а потом... — Рацек, — имя выходит у него как ругательство. Вацлав кривит губы. — Конечно. Верный Рацек. Король протягивает руку и накрывает ладонь Индро своей. Ладонь горячая, сухая. Он не сжимает её, просто накрывает, придавливает. — До меня доходили слухи, Индро. Осады крепостей, дружба с разбойниками Сокола, шпионские игры под носом у моего брата-ублюдка… Ограбление... — он хмыкает, — моего собственного монетного двора. Я ничего не забыл? Индро пытается мягко высвободить руку, но Вацлав чуть давит пальцами, удерживает. — Ещё была оборона иудейского квартала, — добавляет Индро. Сам не знает зачем. Может, чтобы оправдаться. Вацлав медленно улыбается. Глаза при этом не меняются. — Точно. Квартал. Великий защитник обездоленных и угнетённых. Прямо рыцарь из баллады. Благородный. Бесстрашный. Он наклоняется ближе, заглядывает в лицо. — Глупый. Индро дёргается, но Вацлав не отпускает руку. — Ты думаешь, это доблесть? — голос короля делается тихим, вкрадчивым. — Думаешь, они это ценят? Йост? Гануш? Рацек? Вся эта свора? — Они мои друзья и твои союзники, Венц... Ваше Величество. Мы сражались бок о бок. — Друзья? — Вацлав смеётся, и от этого смеха Индро хочется отодвинуться. — Индро, какой же ты наивный ребёнок. Неужели ты не видишь? Маркграф Йост, твой «союзник»... ты знаешь, что пока мы тут с тобой разговариваем, он, вероятно, уже отправил письмо Сигизмунду? — Йост против Сигизмунда, — возражает Индро. — Сегодня - да. А вчера? — Вацлав принимается медленно поглаживать большим пальцем костяшки Индро. Ласково. От этой ласки хочется убрать руку. — Он предал меня. Переметнулся к моему брату, когда подумал, что я проиграл. А теперь, когда Сигизмунд прижал ему хвост, он снова «верный». Он сидит на двух стульях, а ты, дурачок, воюешь за него, рискуешь своей головой. — Сейчас он... — А Гануш из Липы? — Вацлав следит за его лицом и не торопится. — Этот жирный боров? Думаешь, ему есть дело до чести? Рацек и Йост навесили ему лапшу на уши, пообещали, что я буду послушным, а его род станет богаче. Он торгует своей верностью, как купцы на рынке. — Рацек не такой, как и Гануш, — твёрдо говорит Индро и снова пытается выдернуть руку. Без толку. — Они люди чести. А пан Рацек потерял всё ради верности те... вам. Он потерял дом. Скалицу. Рудники. Людей. И... Вацлав бьёт свободной рукой по столу. Посуда звякает, кувшин с вином качается. Индро вздрагивает и опускает глаза. Лицо короля идёт пятнами. Он вскакивает, опрокинув стул. — Не смей! — шипит он, хватая Индро за запястье и дёргая на себя. — Не смей защищать его передо мной! Индро вжимается в спинку стула. — Я не... — Молчи! — Вацлав тяжело дышит. Он медленно облокачивается на спинку стула. — Прости, — шепчет он, и голос снова делается мягким, виноватым. Он снова берёт руку Индро, теперь обеими, будто греет. — Я просто не выношу, когда они тебя используют. Ты такой доверчивый, Индро. Такой добрый. Всегда был. Они видят это и пользуются. Он заглядывает ему в глаза, и лицо у него делается мягким, сочувственным. — Скажи мне, когда он признался? Когда Рацек сказал тебе, что ты его сын? Индро отводит взгляд. — Когда? — повторяет Вацлав, настойчиво и мягко. — Сразу, как Скалица сгорела? Вряд ли. Тогда ты был для него просто уцелевшим оборванцем. Он и на службу-то взял тебя, скорее всего, из жалости. Так... когда? — Я узнал позже. Он... он, наверное, просто не мог признать меня сразу. Думаю, у него были свои причины. Это сложно. — Сложно? — Вацлав качает головой. — Знаешь, что сложно? Сложно выжить, когда тебя, мальчишку без году неделя с мечом, посылают штурмовать лагеря разбойников. Ты думаешь, я не знаю? Я знаю всё, Индро. Враник. Крепость на холме. Полсотни бандитов. И они посылают туда тебя. Одного. Устраивать диверсии... Жечь стрелы... Разве отец поступил бы так с сыном? — Я сам вызвался... — Потому что ты не знал, на что идёшь! — перебивает Вацлав. — А Рацек знал. Он опытный воин и гетман. И всё равно послал. Знаешь почему? Он отпускает руку Индро и касается его щеки, едва-едва, кончиками пальцев. — Потому что наследников берегут. А бастардов... бастардов тратят. Ты стал нужен ему, только когда доказал, что выживаешь там, где дохнут его люди. Ты просто полезный, Индро. И что тебя можно использовать для самых сложных... случаев. — Это неправда, — глухо говорит Индро. — Правда, — мягко возражает Вацлав. — Ты просто не хочешь её видеть, потому что дорожишь им. Тебе всегда нравились те, кто этого не заслуживает. Вацлав скользит рукой ниже, к шее Индро, и вытягивает наружу медальон. Серебро тускло блестит. — Ты думаешь, Рацек гордится тобой? — шепчет он. Жалость в голосе ядовитая. — Он ценит тебя, не спорю. Но как ценят острую сталь или крепкий щит. Он признал тебя только тогда, когда потерял всё остальное. Когда ему понадобился не сын, а оружие. Тот, кого можно без жалости бросить в пекло, пока сам он отсиживается за стенами чужих замков. Король наматывает цепочку медальона на палец и подтягивает Индро к себе. — Разве он дал тебе своё имя? — тихо спрашивает Вацлав. — Разве ты теперь Кобыла? Нет. Ты всё ещё Индржих из Скалицы. Слуга. Индро молчит. Возразить нечего. Лицо короля совсем близко, в дюйме от его собственного. — А я… — голос его делается тихим, доверительным. — Твой единственный друг. Единственный, кому от тебя ничего не нужно. Единственный, кто знает, кто ты на самом деле. И ты не слуга. И не должен им быть. Он разжимает пальцы. Медальон падает на грудь Индро. Вацлав откидывается назад, отдаёт Индро расстояние, но дышать свободнее не становится. Он разливает вино по двум кубкам. Тёмно-красное, густое. — Забудь о них, — легко говорит он и протягивает кубок. Говорит так, будто это уже решено. — Всё это в прошлом. Ты вернулся в семью. И их интриги больше не твоя забота. Теперь я позабочусь о тебе. Как обычно. Индро берёт кубок. Пальцы чуть дрожат. Вино пахнет пряностями и чем-то железным. Он смотрит на короля, на гобелен с горящими людьми у него за спиной, на тёмные окна. — За наше воссоединение, — произносит Вацлав, поднимая кубок.

***

В город вливается разношёрстная кавалькада. У ворот их накрывает рёв толпы. Весть о победе над армией Сигизмунда уже добралась до Праги, и горожане встречают их как героев — тянут руки, напирают, кричат прямо в морды лошадям. — Слава спасителям! — Слава героям! Пан Рацек Кобыла едет с прямой спиной, глядя поверх голов и не поворачиваясь на крик. Рядом маркграф Йост развернул плечи и подставил лицо толпе, выхватывая взглядом каждого, кто кричит громче. — Вы только послушайте, как они кричат, — роняет Йост, не обращаясь ни к кому. Уголок его рта ползёт вверх. — История запомнит этот день! Жижка лишь тяжело вздыхает и теснит коня вперёд, пробивая им дорогу. Пан Гануш из Липы, едущий рядом с Рацеком, фыркает на слова маркграфа и косится на племянника, тот гарцует впереди и тоже подставляет лицо толпе. — Ян! — резко окликает Гануш. — Жди нас в корчме «Под скалой». — Что? — Ян оборачивается. — Я не поеду с вами? — Поедешь. Когда-нибудь, — говорит Гануш. — К королю тебе рано. Пока не научишься держать язык за зубами. Ян мрачнеет и набирает воздух, чтобы возразить. — Не спорь, — обрывает дядя. — Пан Гануш прав, молодой человек, — мягко вставляет Йост. — Там будет скучно. Церемонии да поклоны. — К тому же твой драгоценный Индро, может, уже в корчме, — с хрипотцой сзади добавляет Гинек. Ян, пропустив подтекст мимо ушей, разом слегка веселеет и кивает. — А можно нам сперва с ним повидаться, а уже потом в замок? — спрашивает Жижка. — Не переживайте, друзья, — Йост обводит рукой улицу. — Смотрите, как нас встретил народ! Я абсолютно уверен, всё будет хорошо! На площади Староместья Ян, Гинек и Кубенка сворачивают на улицу к корчме. Гануш равняется с Рацеком, какое-то время едет молча, разглядывая сведённые брови друга, его тяжёлую челюсть. — А тебя что гложет? — роняет он наконец и хлопает Рацека по наплечнику. — Вид такой, будто на плаху едешь. Раз уж мы в Праге то может, после всего, как в былые времена, а? Рацек усмехается. В былые времена они пили до утра, дрались, таскались по бабам и влипали в истории... словом, делали всё то, за что теперь бранят собственных детей. Рацек качает головой. — Прости, друг. Что-то не хочется, — отвечает он, и усмешка сходит. Гануш не отстаёт. — Не хочется, — повторяет он тише. — Брось. Я тебя не первый год знаю. Что ты удумал? Рацек медленно поворачивает голову. Скользит взглядом по лицу Гануша и снова смотрит вперёд, на каменные шпили Града. — Хочу просить короля узаконить Индро, — говорит он ровно. Только на последнем слове голос чуть садится. Гануш молчит, пережёвывая услышанное. — Шаг серьёзный. Уважаю, — выговаривает он наконец. — Выходит, он станет твоим наследником. Ты хорошо подумал? Рацек твёрдо кивает. Гануш скребёт бороду. — Парень-то он толковый. Голова на месте, — выдыхает Гануш. — Не то что мой племянник. Да и им двоим оно лучше, коли станут ровней. Не подведёт он тебя, если ты об этом переживаешь. — Об этом я не переживаю. Но спасибо, — Рацек благодарно кивает.

***

Они въезжают в замок. К ним тут же подходит стражник и просит сдать оружие. Их бегло обыскивают и вытаскивают у Жижки кинжал, который тот забыл в сапоге. Камергер ведёт их в небольшую приёмную перед тронным залом. — Его Величество примет вас, — роняет он, не глядя. — Прошу ожидать. Они садятся. Час сменяется другим. Солнечный свет из высокого окна сползает с каменного пола на гобелен с охотой на льва. Йост не выдерживает первым — вскакивает и начинает мерить комнату шагами. — Это неслыханно, — цедит он. — Держать нас столько, будто мы просители. Жижка, сидя на дубовой скамье со скрещёнными руками, мрачно хмыкает. — Дела у него поважнее наших рож, — бурчит он. — Пьёт, поди. Или плаху кому приглядывает. Рацек молчит, наблюдая за Йостом. Дышит ровно. Их держат нарочно, думает он, — показать, кто здесь хозяин. Игра, и только. Наконец дверь беззвучно отворяется. Камергер с тем же неподвижным лицом склоняет голову. — Его Величество вас примет. Он ведёт их в тронный зал. Зал огромный и пустой, шаги гулко отдаются от стен. На возвышении, на высоком резном троне, сидит король Вацлав. На них он не смотрит — склонился над книгой в дорогом переплёте. Церковная, но не Библия, отмечает про себя Рацек. Он, Гануш и Йост останавливаются на должном расстоянии и склоняются в глубоком поклоне. Жижка повторяет за ними, с заметной неохотой. Рацек, выпрямившись, коротко взглядывает на короля. Вацлав не спешит. Тишина тянется. Вацлав дочитывает страницу, закладывает её шёлковой лентой и только потом с тихим стуком закрывает книгу. Поднимает голову. Взгляд скользит по ним, на губах ленивая улыбка. — Мой кузен. Мои верные паны, — голос идёт мягко, без нажима. — Признаться, рад вас видеть. Но дела королевства не терпят отлагательств, так что у нас не больше получаса. Прошу, к сути. — Ваше Величество, — начинает Йост своим тоном. — Мы пришли засвидетельствовать почтение и говорить о плодах победы, одержанной вашим именем. Мы просим признать эту победу по всей стране и назначить в её честь праздник. Чтобы те, кто проливал за вас кровь, получили награду, а семьи павших — содержание. Просим передать земли Малешова и замок Троски под руку пана Гануша и пана Рацека, чьи владения пострадали больше прочих. Восстановить в должности пана Яна Сокола, верного вам человека. И, как мы давно условились, даровать Моравии право свободной торговли. Вацлав слушает, откинувшись на спинку. Когда Йост умолкает, в зале повисает тишина. — Кузен, — он поднимается с трона, — и вы, мои верные паны. Просьбы ваши исполнены мудрости. Я тронут. И прежде чем мы перейдём к делу, позвольте поблагодарить вас от всего сердца. Ваша доблесть, ваша верность короне в эти тёмные времена — свет, что рассеял мрак... — он на миг задерживает взгляд на Йосте, — ...измены. Богемия этого не забудет. Жижку едва не мутит — до того гладко это звучит. Король подаётся вперёд, и сочувствие на его лице выходит слишком ровным. — Как бы я хотел осыпать золотом каждого храбреца, что бился за Богемию. Но рассудите сами. Казна пуста. Её разорил мой брат... Сигизмунд. Можем ли мы в разорённой стране позволить себе такую щедрость? Это было бы безумием. Йост открывает рот, но Вацлав поднимает ладонь и переводит взгляд на Гануша и Рацека. — Передать вам земли? Но справедливость требует равной меры ко всем вассалам. Создадим прецедент и породим зависть и распри. Разве этого мы хотим? Гануш держит лицо ровным, и это стоит ему всех сил. Вацлав ведёт взглядом по Жижке. Улыбка становится тоньше, острее. — Пан Сокол, говорят, человек достойный. Но имя его связано с беспорядками. Его возвращение поймут не так. Нам нужен закон, а не милость к тем, кого народ зовёт разбойниками. Жижка не отвечает. Смотрит на короля в упор и Гануш на всякий случай чуть подаётся к нему плечом. Вацлав снова поворачивается к Йосту, и в улыбке нет тепла. — А свободная торговля для Моравии... Кузен, ты хочешь втравить нас в новую тяжбу с соседями, едва мы потушили войну? Нет. Вернёмся к этому через год-другой. Сейчас нам нужен мир, порядок и... справедливость. Последнее слово он выговаривает по слогам, глядя Йосту в лицо. Потом проходит вдоль них и останавливается перед Рацеком и Ганушем. — И ради этого порядка, ради справедливости, — продолжает Вацлав, — я не могу больше обременять вас, мои верные паны. Вы служили ещё моему отцу, потом Богемии — долго и преданно. Долг исполнен. Пора и отдохнуть. С этого дня вы свободны от своих обязанностей и должностей. Рацек не сразу схватывает смысл. Медленно поворачивает голову к Ганушу - тот стоит, не шевелясь. «Будь на месте короля любой другой человек, тот получил бы по зубам», — думает Рацек. Йост смотрит на короля с открытым ртом. — В-ваше Величество, — Йост опоминается первым, — быть может, обсудим это наедине? — О, непременно, — Вацлав с улыбкой смотрит на него. — Обратитесь к камердинеру, он найдёт для вас время. Вацлав берёт оставленную у трона книгу и идёт к выходу. — Ваше Величество, подождите... Рацек собирает остатки гордости, шагает вперёд и опускается на колено. Он не до конца понимает, что происходит, но чует, что теряет последнюю возможность. — Ваше Величество. Я прошу не за себя. Несколько дней назад ваши люди забрали из крепости Сухдол юношу. Индржиха. Он... мой сын. Мой бастард, если быть точнее. Я прошу вас узаконить его. Дать ему моё имя. Тишина. Вацлав замирает на полпути. Медленно оборачивается. Улыбка сходит начисто. Верхняя губа чуть дёргается. На миг взгляд короля не просто холодеет, в нём столько голой ненависти, что Жижка кладёт руку на пояс, туда, где обычно висит шестопёр. Миг проходит. Маска дружелюбия возвращается на место. — Пан Рацек, поднимитесь, — говорит он мягко, но лёд из голоса ещё не ушёл. Он ждёт, пока Рацек встанет, и обводит всех спокойным взглядом. — В вашей просьбе нет ни нужды, ни смысла. Видите ли... Индржих теперь служит мне. — Почему? — Рацек смотрит на него, не понимая. — Прошу прощения, господа.... мне пора, — Вацлав коротко кивает. — Ваше Величество, могу я его увидеть? — Рацек делает шаг следом. Вацлав останавливается. — К сожалению, нет, — говорит он, не оборачиваясь. — Он сейчас за городом, исполняет мои поручения. И ему отныне запрещено знаться с кем-либо из... прошлого. По крайней мере пока он у меня на службе. Король выходит. В зале повисает тишина. Рацек слышит собственный пульс в ушах. — И что это было? — тихо спрашивает Жижка.

***

Уже к вечеру они добираются до таверны «Под скалой». Йост прощается у моста, сославшись на неотложные дела в городском доме, но обещает, может, заглянуть позже. Едва они спешиваются и входят под вывеску с нависающей скалой, их перехватывает Ян Птачек. Он не находит себе места. — Где Индро? — спрашивает он, и голос срывается на тревогу. — Сперва сядем, — обрывает Гануш и подталкивает племянника в глубь зала. Они садятся за широкий стол, где уже устроились Гинек и Кубенка. Гануш машет корчмарю, заказывает вино и еду. Жижка, поздоровавшись с хозяином, спрашивает: — Для меня вестей не было? Корчмарь качает головой. Рацек сидит неподвижно, не замечая суеты вокруг. Гануш тяжело вздыхает и закрывает лицо руками. — Что, послал вас король? — сразу ловит их настроение Гинек. Жижка мрачно кивает. — Так где Индро? — уже с нажимом повторяет Ян. Гануш трёт глаза, вздыхает и пересказывает остальным про унизительное ожидание, про отказ по всем пунктам и про «почётную» отставку. — Вот дерьмо, — роняет Кубенка. Когда доходит до Индро, Ян вспыхивает: — Что?! Я... не понимаю. Он не может так, верно, дядя? Гануш качает головой. Ян смотрит на Рацека который продолжает отстранённо рассматривать столешницу. — Это король, — говорит Кубенка, допивая кружку. — Он может. — Курва! Несправедливо! — Ян бьёт кулаками по столу. Гануш машет рукой, призывая к тишине. — Мы не можем так это оставить! Корчмарь, не обращая внимания на крик молодого пана, ставит на стол глиняные кружки, тарелки с сыром и копчёным мясом. — Молодой пан Птачек совершенно прав, — раздаётся сзади знакомый голос, тихий и гладкий. Маркграф Йост опускается на скамью рядом с Яном. — Такое самоуправство не должно остаться без ответа. Я собираюсь обратится в Пражский совет. Гинек громко фыркает. — Можешь не трудиться, маркграф. Только что слыхал... совета больше нет. Вацлав его распустил. — Сакра, — вырывается у Йоста, и это удивляет остальных. — А как новый соберут, тот уже будет под королём, — добивает Гинек. — Так что без толку. Можно ток сунуться к знатным домам, к Розенбергам, например. — Ну уж нет, — отрезает Жижка. — Ага, и что мы им скажем? — щерится Гануш. — «Простите, любезные паны, король нам денег не дал, не пособите ли?». Они нас пошлют подальше! А потом вздёрнут за измену! Следующие часы, все едят молча. Каждый думает о своём, но мысли у всех всё равно схожи. Этот день должен был стать венцом всех их усилий, побед и поражений. Многие из них представляли этот день иначе. Как они стоят в переполненном зале Пражского Града перед королём, а тот смотрит на них с благодарностью и сыплет милостями, титулами и дарами. День их славы превратился в день горечи. Ни благословения, ни чинов, ни денег. И друга нет. Гануш про себя благодарит собственную скупость, в своё время он не бросил всё на алтарь этой войны и сможет подняться. Затем его взгляд скользит к Рацегу, на его пустые, потерянные глаза. О друге Гануш позаботится, разумеется, но Рацек, в отличие от него, остался ещё и без дома, и без сына... — Проклятый король, — шипит захмелевший Гинек и косится на Йоста. — Твоя вина, что мы влезли в это дерьмо. Йост не отвечает. — Не думаю, что тут есть чья-то вина, — ровно говорит Жижка. — Что делать-то будем дальше? Есть мысли? — Я буду искать Индро, — говорит Рацек, будто очнувшись. Ян кивает, распахнув глаза. — Я с вами. — Ну, тогда и я, — добавляет Жижка. Поймав вопросительный взгляд Рацека, поясняет: — Хочу убедиться, что с парнем всё ладно. Гануш хмурится. — Вы помните, что король запретил ему знаться с нами? — с раздражением бросает он и переводит взгляд на племянника. — А ты-то куда? — Он мой друг! — зло выпаливает Ян. Гануш хочет сказать, что это глупость, да язык не поворачивается. — Может это и не лучшая мысль, — вставляет Йост, — но я тоже постараюсь что-нибудь разузнать. Гинек и Кубенка переглядываются и кивают. — Хорошо, — сердито говорит Гануш. — Раз все так настроены, давайте хоть срок положим. Не найдём за неделю, то расходимся по домам. — Он оборачивается к Рацеку. — Хватит. Мы и так довольно отдали. Не хочу потерять ещё и наши жизни. Гануш обводит всех взглядом. Один за другим они кивают. Последним он упирается взглядом в Рацека. Тот медлит, но тоже кивает.

***

— Ваша светлость, завтрак готов, — говорит Линдрат, входя в зал. Голос камергера выдёргивает Индро из оцепенения. Обращение уже почти не кажется ему чужим. Только сейчас он понимает, что прошло пять дней с тех пор, как за ним закрылись ворота замка. Он касается шеи. Под высоким воротником пальцы находят синяки. Линдрат ставит перед ним серебряный поднос: жареный перепел, сыр, тёплый хлеб, кувшин вина. — Благодарю, — тихо говорит Индро. — Ваша светлость, — начинает Линдрат. — С вашим назначением пражским бургграфом скоро сильно прибавится дел, а выезжать из замка как вы помните, вам нельзя. Значит, понадобятся доверенные представители и люди для поручений. Я уже подбираю кандидатов. Завтра представлю. Индро кивает, берёт кубок. Пражский бургграф. Запертый в четырёх стенах, он теперь второй человек в королевстве. Другие выслуживали такие должности годами. Ему её дали в уплату. Память подбрасывает рывками. Пальцы Вацлава смыкаются на горле. «Докажи, что верен мне.» Чернота наползает с краёв, и в какой-то миг он уже не уверен, что его отпустят. Потом слёзы, чужие, не его. Вацлав на коленях, лицо мокрое, он всё продолжал извинятся... как будто если скажет десятки раз слово «прости», оно наконец-то зачтётся, и он будет прощён. Наутро слуга приносит документ с металлической фигуркой. С печатью Пражского Бургграфа. Подарок. — Ещё... — выдёргивает его из размышлений камердинер. — ...по вашему поручению я нашёл людей, что могли бы обучать вас управлению. Некоторые служили ещё императору Карлу. Взгляните. Линдрат кладёт перед ним список с именами, послужными списками и рекомендациями. Посоветовавшись с камергером, Индро отбирает троих. Когда камердинер уже собирается уходить, Индро его останавливает. — Линдрат, — он ловит взгляд камергера. — Ты знаешь, о чём вчера король говорил с Йостом, паном Рацеком и остальными? Камергер на мгновение замирает. Обычно неподвижное лицо чуть меняется, будто ему неловко. — Они просили о выплатах семьям павших, о должностях для панов, о землях для тех, кто пострадал от войны, произносит он ровно, чуть прищурившись, будто перебирает услышанное по памяти. — Король отказал по всем пунктам. Индро медленно выдыхает. — В моей новой должности… я мог бы что-то из этого исполнить? — он сам слышит, как наивно это звучит, и добавляет: — Я спрашиваю... теоретически. — Его Величество уже всё решил, — мягко, но твёрдо отвечает Линдрат. — Идти наперекор его воле было бы крайне неосмотрительно, ваша светлость. Но не случись этого разговора между ними. в таком случае да, кое-что вы могли бы решить и сами. — А если не выплаты… а помощь? — Индро подаётся вперёд. — Скажем, отстроить деревни. Поднять укрепления. Дать денег на нужды... округов. Это ведь в интересах королевства. Формально не награда, а наведение порядка. Линдрат коротко кивает, будто отметил про себя что-то стоящее. — Разумно, ваша светлость. И всё же сперва я бы советовал обсудить это с Его Величеством. Во избежание недопонимания. Индро кивает. Линдрат выходит.

***

Неделя после этого разговора проходит как в лихорадке. Индро сам расписывает себе дни до изнеможения. Распорядок остаётся единственным, что он может держать в руках. Он встаёт до рассвета. В прохладе маленького сада берёт меч и отрабатывает удары, пока руки не начнут гудеть. Потом идёт в кузницу, где продолжает учиться ковать. После завтрака отправляется в библиотеку. Часами разбирает пыльные фолианты и счётные книги. Около полудня начинаются уроки. Под присмотром Линдрата он постигает науку управления у наставников, единственных, кого вообще пускают к нему снаружи. Потом часами сидит над картами. Водя пальцем по старым пометкам... На картах он видит, как османский полумесяц проглотил почти всю Византию и тянется дальше, к христианским землям. На картах последних лет Валахия и Сербия уже их вассалы, а значит, и ворота в Венгрию. Индро вспоминает рассказы Богуты о Косовом поле... В этот момент турецкая угроза для Богемии перестаёт казаться чем-то далёким. Вечерами Индро корпит над латынью и турецким, потом до глубокой ночи разбирает прошения и доклады, пишет ответы и распоряжения. Рука немеет. Он усмехается криво, замечая, что почерк с каждым днём ровнее. Ужинает он почти всегда с Вацлавом. Это время он старается тратить с пользой, вытягивая из короля информацию, кто приходил днём, что за паны, какие складываются союзы. Вацлав отвечает неохотно, общими словами, всё больше о своих обидах. По нему выходит, каждый гость чем-нибудь да плох. Либо уже предатель. Либо будущий. С каждым днём Индро всё яснее понимает: на деле Вацлав знает об управлении государством немного. Знания у него обрывочные, суждения спешные и злые. В один из вечеров, когда слуги уносят остатки ужина, Индро решается. Он не раз прокручивает в голове слова, подбирая самые безобидные. — Вацлав, — начинает он. — Я.... думал о крепостях, что лежат в руинах после войны. Сухдол, Малешов, Скалица… Если не взяться за них, мы потеряем укрепления, что прикрывают границы. У иных, как у Скалицы, есть серебряные рудники.... а казне они бы не помешали деньги. Можно послать туда строителей. Это и королевство укрепит, и людям вернёт надежду. Вацлав замирает. Пальцы перестают теребить ножку кубка. — Надежду? — повторяет он с лёгкой усмешкой. — Надежду на что, Индро? Что мир станет добрее? Что люди перестанут резать друг друга за горсть серебра? Он поднимает кубок, делает долгий глоток. Вино стекает по уголку рта, но Вацлав не замечает. Или не хочет замечать. — Ты восстановишь крепость. А потом придёт кто-нибудь, мой братец, или турки, или просто очередной голодный разбойник с сотней мечей, и сожжёт её снова. И что тогда? Снова строить? Снова давать людям… надежду? Последнее слово он произносит так, будто оно горчит на языке. Индро молчит. Стопка пергаментов на столе, всё, что он с таким трудом выстраивал последние дни постепенно рассыпается в пыль, не успев прозвучать. Резкое, холодное осознание прошивает разум. «Вацлаву не нужна выгода, или порядок, или справедливость». Ему нужно доказать, что всё впустую. Что надежда для дураков. Что крепости его не касаются, а владельцы этих крепостей предатели и враги. Какие бы разумные доводы Индро ни привёл, король всё равно переспорит его, просто потому, что власть на его стороне. Вацлаву нужно не логическое обоснование. Ему нужно подчинение... Индро заставляет себя сделать вдох. Воздух кажется тяжёлым, пропитанным запахом сладкого вина и розового масла. Он медленно встаёт. Обходит массивный дубовый стол. Каждый шаг даётся с глухим внутренним сопротивлением, ноги словно налиты свинцом, но лицо остаётся непроницаемым маской. Он останавливается за спиной Вацлава. Смотрит на массивные плечи, обтянутые дорогим пурпурным бархатом. Внутри всё скручивается в тугой узел инстинктивного отторжения. Индро сглатывает вязкую слюну. Ему хочется отойти. Но он делает над собой усилие. Переступает через инстинкты. Индро медленно поднимает руки и выверенно опускает ладони на плечи Вацлава. Король вздрагивает, но не сбрасывает рук. Напротив, Индро чувствует, как Вацлав тяжело выдыхает и подаётся назад, вжимаясь спиной в спинку стула. Индро заставляет свои пальцы скользнуть ниже, по груди, перекрещивая руки и осторожно, почти бережно обнимая Вацлава. Он наклоняется, задерживая дыхание и касается пересохшими губами щеки короля. Кожа под губами горячая. — Это важно. Для меня, — шепчет Индро прямо ему на ухо. Он понижает голос, вливая в него ту хриплую, просящую интонацию, которую от него возможно ждут, и добивает: — Для нас. Пожалуйста. Он пытается отстраниться, сделать шаг назад, но рука Вацлава взлетает вверх. Пальцы короля перехватывают запястье Индро. Несильно, но властно, намертво припечатывая к своей груди. Вацлав откидывает голову назад, опираясь затылком на плечо Индро, и прикрывает глаза. На его губах блуждает слабая полуулыбка. Так они застывают надолго. Индро ждёт. Он смотрит в каменную стену невидящим взглядом. Внутри всё опускается, замирает в липком напряжении. — Ладно, — наконец тихо произносит Вацлав, нехотя разжимая пальцы. Он открывает глаза, затуманенные и влажные, и поворачивает голову. — Делай как знаешь. Отдай распоряжения. Только… пожалуйста, не трать всё золото на это. Индро делает шаг назад. Медленно выдыхает, чтобы не выдать облегчения. И впервые за пару недель, губы сами собой ползут в вымученную, покорную улыбку. — Спасибо, — произносит он, склоняя голову. Вацлав улыбается в ответ, не сводя с него взгляда.

***

Жижка устало трёт переносицу, развалившись на скамье. — За неделю обшарили все корчмы, бордели, постоялые дворы, — говорит он хрипло. — И ни одной живой души, кто видел бы Индро. Как сквозь землю провалился. — А замок? — Рацек не поднимает головы. — Проверяли, и не раз, — отвечает Жижка. — Пара слуг видели, как он въезжал в ворота. Но в самом Граде его нет. И тюрьму смотрели. Пусто. Рацек молча кивает. Сам он от знати не добился ничего, кроме уклончивых ответов. Гануш постукивает пальцами по столешнице; стало быть, и у него не лучше. — А что с королём? — спрашивает Йост, наливая себе вина. — Одни сплетни, — фыркает Жижка. — Кто говорит, подменили короля. Кто... околдовали. А кто божится, что своими глазами видел, как он голыми руками задушил слугу. Обычная болтовня... — С молодыми панами то же, — подхватывает Ян. — Знают ещё меньше нашего. — Хм.... в таком случае предлагаю ждать, — твёрдо говорит Йост. — Рано или поздно что-нибудь да всплывёт. А спешка нас погубит. — Ждать?! — Ян вскидывает руки и опрокидывает кружку. Пиво растекается по столу. — А если он уже мёртв? Гануш с размаху бьёт ладонью по столу. — Ян! Сядь спокойно! — рявкает он на племянника. Ян медленно опускается обратно, не разжимая челюстей. — Господа, — миролюбиво начинает Йост, — я понимаю ваше беспокойство, но… От дверей его обрывает грубый голос: — Ищу пана Рацека Кобылу и пана Петра из Писека! Все оборачиваются. В дверях стоит коренастый мужчина, одежда в дорожной пыли. — Я пан Рацек Кобыла, — неохотно отзывается он. Мужчина идёт к столу, кланяясь на ходу. — Матей из Литомержиц, мастер-строитель Пражской гильдии, — представляется он и достаёт из сумки свиток. — Меня прислал Пражский бургграф, велел разыскать вас и пана Петра из Писека. — Пан Петр в Сухдоле, — бурчит Гануш. — Что у вас за дело? Матей разворачивает свиток. Говорит он быстро, с охотой человека, любящего своё ремесло. — Бургграф поручил доложить вам о работах в Скалице, на соседних рудниках и в окрестных деревнях. Я назначен у вас главным мастером строителем. Рацек прищуривается. — Это решение короля? — уточняет Йост. — Нет, пан, — отвечает Матей. — Это распоряжение пражского бургграфа. — А... как его имя? — Йост ставит кубок на стол. — Как зовут бургграфа? — Индржих, — спокойно отвечает Матей. За столом становится тихо. Кружка выскальзывает из руки Жижки и глухо падает на пол. — Мы запросили чертежи Скалицы, — продолжает Матей, не замечая реакции. — За неделю соберём материалы, и можно будет выезжать. Рацек прочищает горло. Слова идут тяжело. — У меня сейчас… туго с деньгами, — говорит он. Матей отмахивается. — За всё уже уплачено, пан Рацек. Даже с излишком. Хватит и на мебель. Рацек отводит взгляд к окну и какое-то время молчит. Когда снова берётся за кружку, рука у него не вполне твёрдая. — Где мне найти Индржиха? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно с ним поговорить. Матей пожимает плечами. — Не знаю, пан. Я лично его не видел, получил лишь письменное распоряжение с печатью бургграфа. Матей оглядывается по сторонам и мнётся. — И вот ещё что. Велено передать вам, — он понижает голос, — что в центре города есть лавка ростовщика, а в ней резная дверь. Сказали, вам стоило бы туда заглянуть. — И что мы там найдём? — так же тихо спрашивает Жижка. — Предполагаю, деньги, — шепчет Матей. — Ну, рад был знакомству, паны. А мне пора. Он кланяется и идёт к выходу. Молчание первым нарушает Кубенка, шумно выдохнув: — Ну, слава богу, парень живой! — Не просто живой, — поправляет Гинек, ухмыляясь. — А при должности и деньгах, каких поискать. За такое грех не выпить! И, сдаётся мне, можно собираться домой. Рацек встречается взглядом сначала с Жижкой, затем с Ганушем, потом с Яном. Гинек уже кличет хозяина за вином, а они не двигаются. Радоваться бы, но почему-то никто из них за столом не тянется к кубку.