The Crown of Bohemia

Рацек укладывает Индро на кровать. Тело обмякает на подушках, голова заваливается набок, длинные волосы разъезжаются по простыне. Грудь поднимается мелко, с провалами. Веки не дрожат. Под глазами лежат тени, лиловые, как на покойнике на вторые сутки. Рацек выпрямляется. В пояснице тянет. Он вытирает ладони о штаны, хотя вытирать нечего. Дверь ударяет о стену. Муса отодвигает Яна плечом, влетает, швыряет сумку на стол. Склянки внутри звякают. — Помогите мне раздеть его, — говорит он Рацеку, ни на кого не глядя. Рацек садится на край постели. Крючки дублета мелкие, тугие, пальцы у него крупные и слушаются плохо. Он расстёгивает их сверху вниз, один за одним. Голова Индро при каждом движении качается. Под тканью, под рубахой, проступают рёбра. Муса выкладывает на стол ножницы, иглу, два флакона, полотно. Подходит, приподнимает Индро под лопатки, стягивает рубаху через голову. Делает это так, как забирают из печи хлеб. — Спасибо. Теперь прошу вас обоих выйти. Рацек встаёт. Отходит на шаг. Не дальше. Муса берётся за бинты. Мотает их с плеча, потом вокруг груди, слой за слоем. Ткань идёт тяжело, местами присохла, он смачивает её из флакона и ждёт. Пахнет уксусом и чем-то травяным, горьким. Полосы падают в таз. Кровь на них тёмная, старая, поверх неё жёлтая мазь. И Рацек видит. Кожа белая, без загара, без ветра, без солнца, такая бывает у монахов и у утопленников. По ней, от ключиц вниз, по рёбрам, через живот, идут линии. Старые, тонкие, белёсые. Поверх старых свежие, розовые. Поверх свежих совсем новые, эти ещё сочатся, часть стянута белой нитью, часть прижжена, кожа вокруг вздулась и блестит. Линии складываются. Петли, наклон, повторяющиеся крючки. Рацек видел такое в грамотах, которые ему подсовывали на подпись. Писарская рука, старательная, только рука эта дёргалась, и буквы валятся друг на друга, и одно слово лежит поперёк другого, и по третьему разу поверх обоих. Муса поворачивает его на бок, придерживая за плечо, чтобы снять со спины. Спина исписана гуще. Рацек стоит. Он считает. Двадцать лет он смотрит на разрубленных, на пробитых, на тех, кого вытаскивают из-под лошадей. Он знает, за сколько затягивается чистый порез. Две недели, если не трогать. Эти рубцы широкие, вывернутые, вздутые. Их не оставляли в покое. Их вскрывали снова, пока они не заживали так, чтобы остаться навсегда. Это делали не в один вечер. Это делали месяцами. Он смотрит на запястья. Запястья чистые. Ни ссадин, ни борозд, ни следа от верёвки. Никто его не держал. Что-то поднимается из желудка, горячее и кислое, встаёт под кадыком. Рацек сглатывает. Не помогает. У левого плеча багровеет свежий рубец от болта, стянутый нитью, аккуратный, понятный, честный. Единственная рана в этой комнате, которую Рацек может назвать по имени. А шея. Муса убирает волосы с горла, снимает повязку, и Рацек видит сетку. Синяки лежат в несколько слоёв, лиловые поверх зеленоватых, зеленоватые поверх жёлтых. И в них, если смотреть, а он смотрит, читаются пальцы. Четыре с одной стороны, один с другой. И поперёк, ниже, ровные узкие полосы. Он вспоминает. Летний двор. Кузница. Мальчишка с карьими глазами, неуклюжий поклон, воротник рубахи. «А… это… ерунда, подрался с парнями». И он, Рацек, стоит и смотрит на синяки, и уже знает, что мальчик врёт, уже открывает рот, чтобы спросить ещё раз. А снизу кричат, что убийцу поймали, и он идёт вниз. Он тогда ушёл. Он и потом уходил. Рацек упирается взглядом в собственный кулак и разжимает его. Он вспоминает новый дубовый стол в Скалице. Кровать. Крышу. Дороги в деревне. Расчищенные штольни, серебро, которое снова идёт в Кутна-Гору. «За всё уже уплачено, пан Рацек. Даже с излишком. Хватит и на мебель». Вот чем уплачено. Он хочет отвернуться и не может. Голова не поворачивается. Сзади шорох. Ян обходит его сбоку, чтобы видеть, и Рацек, не думая, выбрасывает руку, преграждая путь. — Курва… — Ян говорит это без голоса, одним воздухом. Рацек не оборачивается, но чувствует под ладонью, как у мальчишки колотит под рёбрами, часто, мелко, и как он не отступает, а тянется вперёд, к кровати, а Рацек не пускает. Муса поднимает голову. Смотрит на Яна. Потом на Рацека. Берёт со стола чистое полотно и кладёт на Индро, закрывая. — Ещё раз прошу вас выйти! — говорит он настойчивее. Он отворачивается, не дожидаясь, откупоривает новый флакон и мочит тряпицу. Рацек убирает руку. Смотрит на сына последний раз. Волосы прилипли к виску, губы приоткрыты. И выходит. Ян за ним. Дверь захлопывается. В коридоре холодно, тянет со двора, и с улицы, где Виоланта велела накрыть столы, тянет жареным луком и мясом. Внизу гремят посудой, кто-то смеётся. Мимо, прижимаясь к стене, проходит служанка с ворохом простыней, косится на них и ускоряет шаг. Рацек стоит, опустив руки. — Проследи за ним, когда Муса закончит. — Голос выходит ровный, но он сбивается. — Мне нужно… вниз. Ян тяжело садится на лавку у стены. Наклоняется, зарывает пальцы в светлые волосы, сжимает. Кивает, не поднимая головы. — Можете не сомневаться.

***

Рацек спускается по лестнице Девы, придерживаясь ладонью за стену. Камень холодный, шершавый, и он ведёт по нему руку. В груди тесно, воздух заходит мелко, не до дна. Перед глазами всё ещё белая кожа и вязь на ней, буква поверх буквы. На нижней площадке он останавливается, прислоняется лбом к откосу бойницы и ждёт, пока сердце перестанет колотиться где-то под горлом. Потом отталкивается и выходит во двор. Солнце, запах конского навоза и раскалённого металла от кузницы. Кто-то смеётся у кухни. От конюшни к воротам рысцой проходит Бартош, уже в седле, за ним Ольдржих и Криштоф. Сумки с бумагами, дорожные плащи. Рацек просто стоит и смотрит, как они один за другим проходят через арку внутреннего двора и скрываются из виду. От караулки к нему уже идёт десятник, коренастый, со шрамом через бровь. — Меня зовут Гуль, пан. — Он останавливается в двух шагах. — Сотник Томаш перед отъездом велел слушать вас во всём, что касается охраны замка. Рацек фокусируется на нём. — Тогда слушай. Панов и их людей выпустить. После этого ворота закрыть для всех остальных и открывать только по моему слову. Каждого гонца, который приедет, сначала ко мне, вместе с письмами. Лошадей никому не седлать без моего распоряжения, сёдла убрать под замок. Ключи забери у привратника и принеси мне. У покоев его светлости поставь человека, меняй каждые четыре часа. Ещё одного внизу. И к вечеру мне нужен список всех, кто ночует в стенах. Гуль кивает и уходит. Рацек стоит посреди двора. Грудь всё ещё стянута, но дышать становится чуть легче. Со стороны внешнего двора доносится перестук копыт и голос, который Рацек узнал бы из-под земли. Он поворачивается к арке. Через проход между дворами въезжает Гануш. Синий кафтан с золотым шитьём сбился набок, на нагрудных пластинах дорожная пыль, борода дыбом. За ним несколько его людей и слуга, который ведёт вьючную лошадь. Гануш натягивает повод, задирает голову к Деве и Старице, торчащим на двух чёрных скалах над его головой, и лицо его расплывается в широкой ухмылке. — А вот и я! — рокочет он на весь двор, спрыгивая с седла. — Пропустил ваши скучные советы и поспел прямо к обеду! Он бросает поводья конюху, разминает поясницу и идёт навстречу, раскидывая руки. На полпути замедляет шаг. Ухмылка тает, сначала в глазах, потом на губах. Рука, поднятая для объятия, повисает в воздухе. — Неужто… — начинает он и не договаривает. Рацек понимает вопрос раньше, чем он прозвучит. — Он жив. Гануш выдыхает всей грудью. Крестится широко, не глядя, задев пальцами пряжку плаща. — Слава Богу. — Он делает последние три шага, кладёт тяжёлую ладонь Рацеку на наплечник и сжимает. — Я по твоему лицу на миг решил, что всё. — Нет. Но… Рацек отводит взгляд на мгновение. Гануш жуёт губу. Молчит. Потом проводит ладонью по бороде и коротко кивает. — Ладно. Потом расскажешь, — говорит он. — Я с дороги голодный и злой. После еды буду готов выслушать всё, что у тебя накопилось. — Он убирает руку с плеча. — Лучше скажи, как там мой охламон. Помогает или под ногами путается? — Помогает. Сидит на лавке у двери и ждёт, когда его снова впустят к Индро. — Хм. — Морщина у Гануша между бровей разглаживается. — Полтора года он то людей расспрашивал, то письма рассылал, то сам куда-то срывался на коне и скакал невесть куда. Я его женил, думал, образумится. Но после свадьбы ходил хуже покойника. Может, теперь, когда Индро нашёлся, наконец придёт в себя. Они идут через двор, мимо кузницы, от которой тянет жаром. Рацек рассказывает на ходу. О совете и о том, как Индро сторговался с сыном султана о торговом пути через полмира. О телах в заброшенных церквях, о камнях вместо глаз и имени. И о том, как Индро вступился за Вацлава и заткнул и Яна Сокола, и прелата Иоанна. — Да ну? — Гануш поворачивает к нему голову. — Он? Этих двоих? Рацек кивает. Гануш присвистывает. — И ещё кое-что, что тебе нужно знать, — говорит Рацек, замедляя шаг. — Прелат Иоанн объявил перед советом, что Индро узаконен папской буллой. Хелена… Она была старшей дочерью императора Карла. Гануш останавливается посреди двора. — То есть Индро теперь Люксембург? — Он смотрит на Рацека. — Как Йост? — Да. Гануш молчит. Потом трёт загривок. — Помнишь наш разговор в Сухдоле? Когда пан Пётр начал гадать? — Помню. — Старый проныра. Он тогда почти попал, дом точно угадал, ветку только перепутал. — Гануш качает головой. — Либо знает слишком много, либо нюх у него, как у собаки. — Он трогается с места. — Ну что сказать, Рацек. Женщин ты выбирать всегда умел. Шагов через пять, когда они уже подходят к проходу во внешний двор, Гануш придерживает его за локоть и понижает голос. — Слушай. Пока мы не дошли до этих орлов. Найди своему парню девку. Молодую, ласковую, из неболтливых. Рацек дёргает плечом. — Он мальчик. Он ранен и едва на ногах держится. — Какой ещё мальчик? — Гануш смотрит на него с таким недоверием, будто Рацек перепутал день недели. Потом поднимает обе руки, растопырив пальцы. — Вот, гляди. Десять и ещё десять. На столько ты его старше. Посчитай, сколько тебе было, когда ты этого мальчика заделал. Если своих пальцев не хватит, я одолжу. Рацек сглатывает. — И, если память мне не изменяет, — продолжает Гануш уже тише, — Хелена у тебя тогда была далеко не единственная. Ты в его годы мало кого пропускал. — Говори потише… У глаз Гануша собираются морщины. — Заметь, я не осуждаю. Я от тебя тогда тоже не сильно отставал. Твоему парню сейчас это тоже не помешает. — Я… подумаю. — Подумай. Только, ради Бога, не думай об этом ещё шестнадцать лет. Шутка больно попадает под рёбра. Рацек сжимает челюсть. — Друг мой, ты иногда бываешь редкой скотиной, — говорит он. — Зато полезной, — отвечает Гануш без улыбки. В закутке между стенами внешнего двора, у старого ристалища, накрыт длинный стол. Вино, мясо, сыр, хлеб. За ним сидят Жижка, Богута, Виоланта, Сокол, прелат Иоанн. Йост занимает торец, откинувшись, с полуприкрытыми глазами, и пальцы его медленно поворачивают перстень. — Как он? — Жижка поднимает глаза. — Спит. При нём Муса, и Ян там же. Рацек садится, Гануш грузно опускается рядом, скамья стонет, и он тут же тянется к кувшину. Наливает себе, не дожидаясь приглашения, отпивает, кивает через стол прелату и Соколу. Некоторое время едят. Гануш расправляется с куриной ножкой, отламывает хлеб и наконец оглядывает собравшихся. — Ну что, панове. Прибыли, посмотрели, убедились, что жив. — Он макает хлеб в подливу. — Но, полагаю, вы приехали не только ради этого. Рассказывайте, что у вас. Сокол некоторое время молчит, будто прикидывает, с чего начать. — В целом… неплохо у нас. Молодой бургграф умеет слушать, — говорит он. — Это само по себе редкость. Считает быстро, схватывает на лету, командовать тоже умеет. — Палец останавливается. — Но… упрям. Особенно когда дело касается короля. За столом повисает тишина. Сокол не добавляет ничего. Прелат макает хлеб в соус и неторопливо отправляет его в рот. — Это можно исправить? — спрашивает Рацек. Прелат прожёвывает. Вытирает пальцы о плат. — Да, — отвечает он. — Временем. Он кладёт плат на стол и поднимает глаза. — Занять его делами. Его собственными, которых он и без нас уже придумал на три жизни вперёд. Не оставлять одного. Окружить людьми, которым доверяет. Например вами, пан Рацек, молодым паном Птачеком и остальными. И самое главное, не говорить с ним о Вацлаве. Ни слова. Потому что каждый спор он будет встречать как осаду и продолжать строить стену вокруг того, во что верит. — Прелат замолкает. — Знаете, лучше бы ему больше никогда не оказываться рядом с королём. — Раз уж заговорили об этом, — Виоланта выравнивает нож параллельно краю стола, — то что мы будем делать, если его светлость сам захочет вернуться в Прагу? — Он сегодня утром именно это и сказал, — добавляет Сокол. — Что поедет к Вацлаву и сам с ним поговорит. — Он не вернётся к Вацлаву. Рацек произносит это негромко. Разговор на мгновение останавливается. Виоланта поворачивается к нему. — Вы хоть и его отец, пан Рацек, но не забывайте: по своему чину он стоит выше каждого за этим столом. Если бургграф отдаст прямой приказ, мы все обязаны будем его выполнить. — Я скажу ему «нет», и он меня послушает. Йост откашливается. — Я бы не был так в этом уверен, — говорит он, открывая глаза. — Особенно если Индро решит, что возвращение — это его долг. Или если его призовёт король. — Он складывает руки домиком. — Зато запретить ему действительно может старший мужчина его дома. Индро ведь теперь Люксембург. И ему нет двадцати. Старший Люксембург, который здесь присутствует, — это я. — Не лезь туда, куда тебя не звали, маркграф, — бросает Жижка, не поворачивая головы. Йост задерживает на нём взгляд, потом переводит его на Рацека. Вежливая улыбка становится острее. — Индро мой двоюродный племянник. Единственный Люксембург, с которым у меня за последние годы получилось провести ночь за работой без желания кого-нибудь отравить. — Голос тихий, но его слышат все. — Пан Рацек не может единолично решать его судьбу и не учитывать мнение остальных его родственников. — Да оставьте вы парня в покое, — Жижка впервые повышает голос. Нож в его руке ударяет плашмя по столу. — Он всю жизнь сам справлялся. Без отцов, без Люксембургов, без советов и канцлеров. И справлялся получше многих за этим столом. — Раньше, пан Жижка, справлялся, — прелат говорит, тоже поднимая голос. — Тот Индро, которого вы помните, мог позволить себе быть сам по себе, пока никому не был нужен как знамя, наследник или угроза. Нынешний не может. Он бургграф, он Люксембург, и он полтора года прожил под рукой Вацлава. Если сейчас отпустить его на все четыре стороны, он либо погибнет, либо Вацлав снова заберёт его к себе. Чем это закончится, вы сами знаете. Жижка смотрит на прелата ещё мгновение, потом молча возвращается к еде. Повисает пауза. Рацек разжимает пальцы, которыми, оказывается, всё это время держал край стола. Сокол отодвигает кубок на ладонь от себя. Медленно проводит пальцем по его краю и дожидается, пока все замолчат. — Вацлаву нельзя оставаться королём. Он поднимает взгляд и обводит им собравшихся. — Империя слаба, как не была со времён раскола. Казна Богемии пуста. Королевство только начинает приходить в себя после войны с Сигизмундом. А снаружи война обступает нас со всех сторон. — Сокол поворачивается к Рацеку. — Вы служили королевским гетманом. Скажите сами, сколько продержится Богемия, если на неё ударят сейчас? Рацек медленно проводит большим пальцем по краю кубка. — Против одного врага, возможно, если это будет Австрия или Венгрия, — отвечает он. — Против двух, или если придут османы или поляки, то придётся оставить половину крепостей и собирать всё войско в кулак. А если они ударят с разных сторон и одновременно, нас не спасут ни стены, ни храбрость. Без денег, запасов и единого командования королевство начнёт рассыпаться прежде, чем враг дойдёт до Праги. Сокол коротко кивает. Рацек легко кивает, соглашаясь. Не раз, как слышал новости о новой войне у границ. Он ждёт, к чему Сокол клонит. — Все здесь знают, кто сейчас сидит на троне. И все понимают, к чему приведёт это правление, если ничего не менять. Богемию растащат, разорят или уничтожат. Не просто потому, что придёт враг, а потому, что собственный наш король не способен этому помешать. — Добавлю к тому, что говорит пан Сокол, — Виоланта оставляет нож и складывает руки на столе. — В Пражском граде уже научились не приносить королю дурных вестей. Сегодня он одобряет решение, завтра объявляет его предательством, а послезавтра наказывает того, кто исполнил его собственный приказ. С церковью он ссорится из-за денег и назначений, старых панов унижает перед двором, молодых приближает лишь затем, чтобы через неделю заподозрить в измене. Знать и бюргеры теперь присылают ко двору только младших сыновей, а другие вовсе перестали появляться. В городе тем временем растут поборы, королевские люди отнимают припасы в счёт долгов казны, и простой люд уже винит в каждой дорогой буханке не войну и не Сигизмунда, а Вацлава. — Она смотрит на Гануша. — Недовольны таким дурным правлением почти все знатные дома, пан Гануш. Прелат Иоанн дожёвывает хлеб и откладывает корку. — Дурных королей Богемия переживала, — хрипло говорит он. — Но сейчас для дурного короля особенно неудачное время. Кроме того, на троне не просто глупец и не самовлюблённый самодур, каких история видела сотни. — Он поднимает выцветшие глаза. — Сейчас на троне сидит демон, о чём вы, вероятно, забыли. Богута подаётся вперёд, потом медленно откидывается назад, складывая руки на груди. Жижка хмыкает сквозь зубы. Виоланта крестится, коротко, почти незаметно. — Этого мы ещё не доказали, — говорит Жижка. Потом поднимает глаза на прелата. — Или вы, прелат, знаете что-то? — Я знаю то, чего не вправе повторить, пан Жижка. И на этом закончу. Виоланта выпрямляется. — Чтобы обвинить короля и поднять знать, этого мало. Нужны железные доказательства, в которых не усомнится никто. Показания можно отвергнуть, свидетелей запугать или объявить лжецами. Для обвинения помазанника нужны прямые и неопровержимые улики. — Она смотрит по кругу. — Это месяцы работы, если никто не начнёт вмешиваться и путать следы. Гануш допивает вино, ставит кубок и упирается обеими ладонями в столешницу. — Допустим. Допустим, собрали доказательства и добились того, что Вацлав больше не король. И каким-то чудом обошлись без крови. — Он смотрит в каменную кладку перед собой. — Кого сажать будем? Сигизмунда мы однажды уже выгнали из Богемии. Я его здесь видеть совсем не хочу. — Как и я, — говорит Виоланта. — Ну тогда у нас есть маркграф, — Богута кивает на Йоста. — Законный кандидат. Йост поднимает обе ладони. — Панове. Прежде чем вы начнёте вежливо смотреть в мою сторону, я бы хотел сразу отказаться. — Голос у него ровный. — Я уже пробовал играть в эту игру и видел, к чему она привела. Короля из меня не выйдет. И богемская знать меня не примет. Как и люди. — Верно, — говорит Сокол. Йост чуть двигает подбородком, принимая удар. — Вот видите. Обидно, но честно. — Он сцепляет пальцы вместе. — Но скажу вам вот что: я готов рискнуть ради мальчишки, которого мы ещё даже толком не назвали кандидатом. И… готов действовать в этом направлении. Может быть, даже с удовольствием. Хотя понимаю, насколько трудно это будет провернуть. Несколько мгновений все молчат. Жижка залпом допивает свой кубок, Гануш наливает себе второй. — Парень мне почти родня, — произносит Гануш, поставив кувшин. — Сын моего лучшего друга. Друг моего племянника. — Он поворачивается к Соколу. — Но давайте не будем себе врать, панове. Для половины Богемии он вчерашний бастард, который рос как сын кузнеца, а потом таскал меч либо за своим отцом, либо за своим другом. — Но другая половина Богемии, пан Гануш, знает его работу, — возражает Виоланта. — Он вводил законы, утверждал торговую меру, восстанавливал крепости, чистил дороги, строил королевские зернохранилища, создал целую сеть людей, которые собирали сведения, исполняли приказы и докладывали ему о том, что происходит за стенами замка. Я видела, как исполнялась большая часть его распоряжений. Поэтому он успел заслужить уважение. В этом я уверена. — Возможно, — говорит Сокол. — Но вот что спросят недоброжелатели. Парень полтора года жил при короле. Почти в его личных покоях. Достаточно намекнуть, что Вацлав держал красивого юношу рядом не только ради службы, и дальше люди всё додумают сами. Такой слух уничтожит его быстрее любого меча. У Рацека к горлу подкатывает, а пальцы так сжимают коленку, что та начинает ныть. — Об этом можете не беспокоиться, — прелат говорит негромко, но уверенно. — Я заранее разошлю нужные слова по приходам: священники напомнят с кафедр, что клевета на человека, признанного церковью и служившего короне, есть грех и подстрекательство к смуте. Если же кто-то назовёт обвинение вслух, ему придётся повторить его перед церковным судом, назвать свидетелей и доказать свои слова. Большинство охотников до сплетен отступит раньше. Он кладёт руку на крест. — А вместо мерзкой сплетни люди услышат другое объяснение. Вацлав запер юного бургграфа при себе, потому что опасался его влияния. Индро слишком быстро завоёвывал уважение бюргеров, солдат и простого народа, слишком легко добивался того, чего сам король годами не мог добиться приказами. И король предпочёл держать возможного соперника рядом, под надзором, отрезав от друзей и сторонников. Такая история не только правдоподобна — она делает заточение доказательством того, что король уже тогда видел в нём силу. У Рацека сводит челюсть... то, что он видел час назад, они обращают в удобный довод. Сокол перестаёт водить пальцем по краю кубка. — А происхождение? — спрашивает он. — Это ведь не клевета. — Папская булла закроет этот вопрос, хотя злые языки она, разумеется, не вырвет, — прелат медленно поворачивает крест на груди. — Но его прошлое можно обратить и в довод за него. Мол, он вырос не среди придворной праздности, знает цену ремеслу и хлебу на столе, а после доказал, что способен управлять не хуже тех, кто родился в пурпуре. — Он чуть подаётся вперёд. — Для бюргеров и простого люда такая биография порой убедительнее самой безупречной родословной. Богута издаёт короткий смешок. — Слушаю вас и никак не пойму, кого вы сейчас уговариваете. Нас или себя. — Себя в первую очередь, отец Богута, — отвечает Сокол. — С панами будет проще. Но пока мы сами не убедимся, что это возможно, нечего и начинать. — Господа, для того чтобы посадить кого-то на трон, нужен сейм, — говорит Виоланта, выдыхая. — А созвать сейм по такому делу вправе король или пражский бургграф. Если мы соберём панов сами, без приказа одного из этих двоих, для половины страны это будет не совет, а самозванная затея мятежников. Сокол цокает языком. — Я надеялся, что мы до этого дойдём ещё утром. Что, когда бургграф узнает о телах и короле, он потребует созыва сейма сам. И даст таким образом нам законное основание. — Он разжимает пальцы. — Но… не потребовал. Встал за Вацлава и приказал нам замолчать. — И что тогда будем делать? — спрашивает Гануш. Сокол молчит. Рацек смотрит на кубок перед собой. — Начнём собирать людей, — говорит он. — Небольшую силу, которой хватит защитить замок и встретить Вацлава, если он придёт за Индро. Гануш перестаёт крутить кубок. — У меня найдётся сотня, — говорит он после короткой паузы. — Может, больше, если собрать гарнизоны. — У меня тоже, — отзывается Сокол. — Но собирать нужно осторожно. Йост кивает. — Каждый собирает людей на своих землях, под видом охраны дорог и гарнизонов. Без общего знамени и без открытого сбора. — Именно, — говорит Рацек. Сокол выпрямляется. — Тогда пока делаем то, для чего разрешение нам не требуется. Собираем людей и союзников. Готовим эту силу на случай, если Вацлав нападёт или объявит нас мятежниками. Продолжаем расследование. Действуем осторожно. И ждём, пока наш бургграф, — уголок рта у Сокола дёргается, — или, если хотите, наш будущий принц, прозреет и потребует созыва сейма. До тех пор Вацлав не должен узнать, что Индро жив. Гануш медленно крутит кубок в пальцах. Рацек знает этот взгляд. Так друг считает: земли, дороги, племянник при будущем короле — всё одновременно. Потом Гануш тяжело поднимается, и тень от него ложится через весь стол. — Ну что ж. — Кубок идёт вверх. — Предлагаю выпить за нашего будущего короля. И дай Бог, — Гануш косится на Йоста, — чтобы в этот раз Богемии повезло. — Не начинайте, — миролюбиво говорит Йост, но встаёт вместе со всеми. Рацек смотрит на вино в своей руке и медленно поворачивает кубок. Тёмная полоса поднимается к краю и отступает. «Можно позволить Индро самому распорядиться своей жизнью, — говорит одна мысль. — Он уедет с тобой в Скалицу, станет паном, твоим наследником. Может быть… Может, мы ещё сумеем стать семьёй». «И что дальше? — перебивает другая, сухая и почти насмешливая. — Думаешь, о нём просто забудут?» «А если он не хочет быть королём?» Рацек не отвечает себе. Смотрит на поднятые кубки. Слишком много людей уже смотрят на Индро и видят в нём то надежду, кто-нибудь скоро увидит и угрозу. Сегодня ему угрожает Вацлав. Завтра найдётся кто-нибудь другой: другой король, претендент, родич, которому он не понравится. И их дом, маленькую Скалицу снова сровняют с землёй. Корона не сделает Индро мишенью. Он уже мишень. Корона лишь даст ему людей, стены и право ударить первым, если понадобится. «Ты не был ему отцом, пока он рос, — говорит себе Рацек. — Так стань им теперь. Добудь ему корону». Он поднимает кубок и пьёт до дна.

***

Индро стоит посреди поля. Туман лежит по щиколотку, густой, неподвижный. Трава под босыми ступнями холодная и скользкая. Ни ветра. Ни птиц. Только собственное дыхание. Он идёт вперёд, потому что идти больше некуда. Из тумана поднимается церковь. Деревянная, сгорбленная, крест на маковке завалился набок. Скалицкая. Он узнаёт её раньше, чем успевает вспомнить, что она сгорела. Он же сам видел пепелище, обугленный остов колокольни. А эта стоит. Целая. Только тянет от неё старой гарью, слабо, будто огонь не снаружи, а внутри, под досками, и до сих пор не погас. Рука сама находит тяжёлую рассохшуюся дверь. Едва пальцы касаются шершавого дерева, за спиной раздаётся голос. Тихий. Доверительный. «Мне важно, чтобы я мог доверять тебе…» Индро замирает. Рука повисает в воздухе. Он вслушивается. Вокруг тишина. Слышно только его собственное сбившееся дыхание. Он толкает дверь. Та отходит с протяжным скрипом и впускает его в темноту. Пахнет затхлостью и смолой. И ещё извёстью. Снаружи церковь казалась маленькой. Изнутри она раздаётся вширь и ввысь до размера собора. Балки теряются наверху, стонут и потрескивают, будто снаружи ходит буря, которой нет. Глаза привыкают к мраку. Из темноты проступают ряды скамей. Они уходят вглубь, и на них сидят люди. Сотни. Спины прямые, головы чуть склонены, ладони сложены перед грудью. Никто не дышит. Индро идёт вдоль ряда. Кожа у сидящих белая. Не бледная, а белая. У ближней женщины из-под чепца выбилась седая прядь, руки сложены аккуратно, палец к пальцу. Индро смотрит ей в лицо. Смотреть не стоило. Вместо глаз у неё камни. Гладкие, раскрашенные, один красный, другой зелёный. Он делает шаг назад. Ещё утром такие же лежали на карте Йоста и помечали Розенбергов и панов из Липы. Через скамью сидит фигура поменьше. Детская. Индро отводит взгляд и больше по сторонам не смотрит. Впереди, где положено быть алтарю, стоит длинный стол. На нём одна свеча, пламя дрожит и дёргается, но не гаснет. За столом сидят. Люди там кажутся ему знакомыми. Он узнаёт их по очертаниям, но лица съедены тенью. Никто не оборачивается. Индро делает шаг. Под ногой снова протяжно скрипит доска. Голос приходит снова, изнутри и отовсюду. Ровный. Негромкий. Почти печальный. «Я так надеялся, что ты не будешь глупцом… Ты меня подвёл, Индро…» Тонкое и жёсткое хлещет по шее и впивается в кожу. Тело узнаёт раньше разума. Воздух выходит из горла с хрипом. Невидимые руки за затылком тянут концы. Индро рвётся вперёд, к столу, к свече, но его вздёргивает назад. Ноги бьют по пустоте. Пальцы скребут по шее, ищут, за что подцепить, но сдирают только собственную кожу. Тогда он делает то, чему его научили. Раскрытой ладонью бьёт себя по бедру. Раз. Два. Три. Правило. Уговор. Хлопнуть по ноге. Руки не разжимаются. За затылком дыхание. Частое, рваное, почти животное. Он слышал его раньше. Он знает, чьё оно. Ни одна фигура на скамьях не шевелится. Сложенные ладони остаются сложенными. Те, что за столом, не оборачиваются. Пламя свечи даже не вздрагивает. = Индро тянет руку вперёд. Между пальцев остаётся только огонёк свечи. Дальний. Крошечный. У самого уха, сквозь гул крови, тихо и ласково: «Хороший мальчик». Огонёк гаснет.

***

Резкий, рваный вдох обжигает горло. Свет режет глаза. Индро зажмуривается, вжимается затылком в подушки. Чьи-то руки с силой трясут его за плечи. — Индро! Очнись! Это сон! Голос грубый, сорванный. Знакомый. Но лицо над ним расплывается в дрожащем жёлтом пятне, и пальцы на плечах ещё несколько мгновений остаются теми руками, что тянули верёвку у него за затылком. Индро дёргается. Воздух застревает в горле. Он пытается сорвать с шеи петлю, ногти цепляют повязку, сбивают её набок. Содранную кожу обжигает. — Не трогай шею, — говорит другой голос. Спокойнее. — Индро, убери руки. Длинные тёмные пальцы перехватывают его запястье. Муса. Индро судорожно кашляет, надсадно, с хрипом. Каждый спазм отдаёт тупой болью в рёбрах. Перед глазами темнеет, затем комната медленно возвращается: низкий потолок, смятая постель, свечи на столе и на шкафе рядом. Глубокая ночь. Над ним двое — Рацек с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и Муса, уже нащупывающий пульс на его запястье. — Это я, — говорит Рацек. Голос всё ещё дрожит, хотя он пытается этого не показывать. — Рацек. Ты в Тросках. В своей комнате. Посмотри на меня. Индро смотрит. Моргает. Но горло помнит верёвку, грубые волокна под челюстью, тугой виток, который впивается глубже с каждым движением. Индро рвётся вверх. Ему нужно сбросить руки, выбраться. Рацек и Муса удерживают его с двух сторон. — Я в порядке, — хрипит Индро. Голос чужой, надтреснутый. — Отпустите. Рацек замирает. Взгляд опускается к сбившейся повязке, к пальцам Индро, всё ещё вцепившимся в край кровати. На лице что-то меняется. Он явно хочет удержать, но вместо этого медленно разжимает руки и отводит их. Муса тоже встаёт и отходит. Никто больше не держит. Индро остаётся неподвижен. Всего на один удар сердца. Потом ещё на один. — Попробуй сесть, — говорит Муса. — Медленно. Не вставай. Индро приподнимается на локте. Рёбра простреливает болью, но он всё равно садится, тут же сбрасывает ноги с кровати и пытается встать. Комната качается. Рацек ловит его раньше, чем он успевает завалится обратно. Одна рука подхватывает под лопатки, вторая обхватывает поперёк груди. Индро ударяется щекой о его плечо. Тело колотит мелкой, частой дрожью. — Не держите меня, — выдыхает он, но пальцы сами цепляются за ворот рубахи Рацека. Тянут ткань вниз. — Воздух. Мне... нужен воздух. Свежий. — На улице холодно, — отвечает Рацек слишком быстро. — И Мусе нужно обработать твои раны. Индро пытается оттолкнуться, встать. Перед глазами на мгновенье снова вспыхивают ряды неподвижных фигур. — Пожалуйста. Голос ломается на втором слоге. Рука Рацека у него на спине сжимается. Несколько мгновений тот ничего не говорит. — Ненадолго, — произносит Муса прежде, чем Рацек успевает снова возразить. — А потом сразу обратно. Рацек бросает на него тяжёлый взгляд, потом опускает глаза на Индро. — Хорошо, — говорит он наконец. Глухо, сдавленно. — Хорошо. Но потом Муса закончит, и ты поешь хоть немного. Индро кивает. Быстро, несколько раз. Рацек не двигается. — И сам не пойдёшь, — добавляет он. — Я понесу. Согласен? Индро сглатывает. Горло отзывается болью. — Да. Только тогда Рацек убирает одну руку. Подхватывает с кровати тяжёлое одеяло, набрасывает Индро на плечи и тщательно запахивает края, оставляя открытым лишь лицо. Движения у него неловкие, слишком осторожные для человека, который привык затягивать подпруги и застёгивать доспехи на ощупь. Потом одна ладонь скользит под колени Индро, другая ложится под спину. — Сейчас подниму, — предупреждает Рацек. Индро успевает кивнуть. Рацек поднимает его с постели. Мир снова качается, но руки вокруг него остаются неподвижными. Индро прижимается лбом к шее Рацека и впервые слышит, как тяжело тот дышит. Сердце под его щекой колотится быстро и неровно, почти так же, как собственное. Муса берёт со стола свечу и открывает дверь перед ними.

***

Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Индро втягивает его грудью. Доски поскрипывают под сапогами Рацека. Где-то внизу, в конюшне, фыркает лошадь. Рацек выносит его на стену. Здесь тише. Ветер идёт ровно, несильно, пахнет мокрой землёй и хвоей. Слева, на чёрной скале, стоит Старица, тёмная, без единого огня. За стенами лес уходит во все стороны, сливаясь с темнотой. Рацек останавливается у парапета, но не опускает его. Индро прислоняется виском к плечу Рацека и дышит. Воздух заходит рывками, мелко, не до конца. Несколько минут они просто стоят. — Спасибо, — говорит Индро. Горло саднит, и он откашливается, прежде чем продолжить. — За то, что спас нас. В лесу. Не думаю, что мы с Мехмедом выбрались бы сами. Рацек не отвечает. Рука у Индро под спиной сдвигается чуть выше, проверяя хватку, и замирает. Индро смотрит на его профиль: сжатая линия челюсти, складка между бровями, взгляд, упёртый в темноту за парапетом. Лицо человека, который думает о чём-то, что не собирается произносить вслух. Нужно что-то сделать. Вернуть хотя бы часть того, что Рацек потерял. — Я поговорю с Вацлавом. Рука на его спине замирает. — Попробую убедить его восстановить тебя в звании гетмана. Если выбрать подходящий момент, он может послушать. Пальцы Рацека сжимаются так, что Индро чувствует их даже сквозь одеяло и ткань рубахи. Тишина длится несколько тяжёлых вдохов. Потом Рацек говорит: — Мне это не нужно. Ровно. Почти грубо. Индро поднимает голову. — Я думал, ты делал всё это, потому что хотел вернуть себе должность. Рацек поворачивает голову. Смотрит ему в лицо. — Я делал это, чтобы вернуть тебя. Индро открывает рот. Ничего не говорит. Вацлав объяснял ему, зачем Рацек признал его. Зачем посылал на задания, зачем просил короля о фамилии. Тихий голос, рука на плече, терпеливый тон. Индро не верил, не до конца. Но часть этих слов залегла внутри. И теперь её некуда деться. — Ты всегда был верен короне, — произносит он наконец. — Что изменилось? Взгляд Рацека на мгновение опускается к повязке на шее, сбитой, съехавшей на сторону. И тут же уходит в темноту за парапетом. — Всё, — говорит он глухо. Индро хочет спросить. Что именно. Но догадывается. Поэтому спрашивает другое. — Чего ты тогда хочешь? Рацек выдыхает. Плечи опускаются. — Чтобы ты поправился. Набрал вес. Начал спать по ночам, не поднимая на ноги весь замок. — Я никого не поднимал. — Муса, Ян и я прибежали одновременно. Караульный с нижнего этажа тоже. Но ты прав, никого не поднимал. Голос у Рацека чуть теплеет. Не улыбка, но рядом. Ветер дёргает край одеяла. Рацек перехватывает, подтягивает обратно. — Я приготовил тебе комнату. В Скалице. В новом крыле, над внутренним двором. Окна на лес. Индро медленно поворачивает голову. Он знает, о какой комнате речь. Новое крыло, которого не было, когда он жил внизу, в доме у кузницы. — Там стоит кровать, — продолжает Рацек, и слова идут быстрее, чуть наезжая друг на друга. — Стол. Сундук для вещей. Новый камин. Места хватит для книжного шкафа. Или для оружия. Я не знал, что тебе понадобится, поэтому не стал ставить. Индро молчит. Скалица всегда была крепостью Рацека. Домом Кобылы. Индро знал каждый двор, каждый поворот, каждую тропу за стенами, но никогда не принадлежал самому замку. Он был сыном кузнеца. Мальчишкой, которому разрешалось входить внутрь по делу. — Я был бы не против пожить там, — говорит он тихо. Хватка на его спине ослабевает. — Хорошо, — отвечает Рацек. Слишком быстро. Потом ещё раз, тише: — Хорошо. Рацек переступает с ноги на ногу, устраивая его удобнее. — Мы могли бы съездить на охоту. Когда окрепнешь. Лето. Тёплая хвоя под босыми ногами. След оленя на мокрой земле. Знакомый голос за плечом, тихий, довольный: «Смотри, он пошёл к ручью…» Пальцы Индро сжимаются на мгновенье. — Лучше на рыбалку. Рацек не спрашивает почему. — Значит, на рыбалку. Тишина возвращается, уже не тяжёлая. Но потом Рацек прочищает горло. — Индро. Что-то меняется в его голосе. — Позволь мне быть твоим отцом. Индро поднимает голову. Хмурится. — Ты и так мой отец. — Я знаю. Но… — Рацек хмурится, перебирая слова. — Нет, не так. Я не хочу просто называться. Я хочу заботиться. Советовать, когда спросишь. Иногда, когда не спросишь. Принимать решения, когда дело касается твоей безопасности. Запинается. Взгляд уходит к лесу. — И изредка запрещать тебе делать глупости. — Нет. Рацек моргает. — Нет? — «Запрещать» не пойдёт. Мне девятнадцать лет. Я бургграф Праги. Горло обжигает при каждом слове, но Индро продолжает: — Я могу о себе позаботится. — Разумеется, — соглашается Рацек. Слишком легко. Слишком быстро. — Что ты задумал? — Ничего. — Невинная пауза. — Я просто буду давать настоятельные советы. Распоряжаться охраной. При необходимости ставить двух человек у двери. — Это и есть запрет. — Это разумная организация твоей безопасности. — Отец. — Видишь? — Морщины у глаз чуть смягчаются. — Мы уже разговариваем как отец с сыном. Индро смотрит на него. Рёбра ноют при вдохе, и он невольно морщится. Рацек замечает. Рука на спине чуть сдвигается, прижимая плотнее. — Я не обещаю слушаться, — предупреждает Индро. — На это я не рассчитываю. — И буду спорить. — Упрямость у нас наследственное. Вопреки себе, Индро тихо фыркает. И думает, что в любой другой день он послал бы к дьяволу человека, попросившего право распоряжаться его безопасностью или что-то запрещать. Но сегодня ночь, рядом с этим человеком. — Ладно, — говорит он тихо. Рацек замирает. — Я согласен. Только не жалуйся потом, что я не предупреждал. Несколько мгновений Рацек молчит. — Договорились, — произносит он. Индро чувствует, как тот выпрямляется. Подбородок поднимается, спина твердеет, хватка становится увереннее. «Об этом я ещё пожалею.» — Я хочу, чтобы ты знал, — вдруг начинает Рацек, и слова идут неровно, быстро, — когда ты был маленьким, я не отдавал тебя. В смысле… Хелена решила, что Мартин будет тебе лучшим… и она сказала, что так безопаснее, а я был на войне, и когда вернулся, тебе уже было… Он сбивается. Начинает снова: — Я не бросал. То есть… формально, да, но не потому, что не хотел быть… Индро кладёт ладонь ему на плечо. Рацек осекается. — Не сейчас, — говорит Индро. Лицо Рацека твердеет, складка между бровями углубляется. — Я хочу знать, — добавляет Индро тихо. — Но не сейчас. И не так, будто ты пытаешься оправдаться. Рацек смотрит на него. Потом медленно кивает и шумно выдыхает через нос. — Я нервничаю. — Я заметил. Рацек разворачивается к лестнице. — Нам пора. Ты замёрзнешь. Он делает шаг. — Подожди. Останавливается сразу. Индро смотрит на тёмный лес за парапетом. На чёрный камень скалы, на которой стоит Старица. На неровную линию верхушек деревьев, тающую в темноте. Потом снова опускает голову Рацеку на плечо. — Ещё немного. Рацек стоит. Ветер проходит по стене, тянет краем одеяла. Где-то внизу, во дворе, стучит ставня.

***

Когда они возвращаются, у двери покоев их ждёт Ян. Он сидит на лавке, сгорбившись, и держит на коленях миску, обёрнутую полотенцем. При виде их вскакивает. — Я поднял повариху, — говорит он вместо объяснения. — Каша. Ещё горячая. Рацек смотрит на него поверх головы Индро. Пан Пиркштайна, управляющий Ратая, среди ночи бегал через два двора за кашей. Он молча кивает на дверь, и Ян распахивает её перед ними. В комнате горят три свечи. Муса уже разложил на столе полотно и флаконы. Пахнет ромашкой. Рацек опускает Индро на кровать. Тот пытается сесть прямо, но Муса лёгким нажатием ладони возвращает его на подушки и берётся за повязку на шее. Под сбитой тканью, поверх старых синяков, идут свежие ссадины. Четыре короткие борозды. Следы его собственных ногтей. Рацек стоит у изножья и смотрит. Пальцы сами собираются в кулак, и он медленно распрямляет их. Муса промывает ссадины. Индро не издаёт ни звука, только пальцы комкают край одеяла, и дыхание идёт через нос. Новую повязку Муса кладёт выше прежней, виток за витком, почти до самого подбородка. — До утра не трогать, — говорит он. — Даже если будет чесаться. Индро пробует кивнуть. Повязка не пускает, и кивок выходит всем корпусом, коротким поклоном. Ян у стола издаёт сдавленный звук и тут же делает вид, что закашлялся. Кашу Индро ест сам. Ложку приходится нести выше обычного, к самым губам, потому что наклонить голову к миске сложновато. На пятой ложке рука замирает. Он сглатывает, медленно, с усилием, и опускает ложку в миску. Муса собирает флаконы, ставит на стол кружку с отваром. — Выпить до сна. Я за стеной, если что. Он забирает таз с водой и выходит в дверь для слуг. Слышно, как в соседней каморке скрипит его лежак. Рацек поворачивается к Яну. — Иди спать. Ян открывает рот. Смотрит на Индро. Закрывает. — Иди, — тихо говорит Индро. — Со мной всё хорошо. — Я приду утром. Индро кивает. Он задерживается у кровати на мгновение дольше, чем нужно. Потом подходит коротко сжимает плечо Индро, кивает Рацеку и выходит. Дверь закрывается мягко, без стука. Рацек смотрит на дверь. Он помнит этого мальчишку с тех пор, когда тот доставал ему до пояса. Наглый, громкий, вечно с какой-нибудь выходкой. В шестнадцать уже перепивал половину гарнизона Ратая и дерзил капитанам. Слуг гонял, старших передразнивал. И этот Ян носит кашу через тёмный замок. Сидит под дверью. И полтора года, по словам Гануша, рассылал письма и срывался с места по любому слуху. А когда неделю назад впервые узнал где находится Индро, как с цепи сорвался. «Может хочет вернуть долг...» Индро дважды спасал его жизнь. Они вместе пережили осаду Сухдола. Такое связывает. Война вообще меняет людей, Рацек видел это не раз. Он трёт подбородок. Индро тем временем допивает отвар и сползает ниже, под одеяло. Рацек пересаживается на край кровати. Матрас проседает под его весом, и Индро съезжает чуть ближе, к его бедру. — Завтра, — говорит Рацек негромко, — ты никуда не пойдёшь. Ни в писарскую, ни на советы. Весь день будешь в кровати. Индро сжимает губы. — Пообещай мне, — говорит Рацек. — Пожалуйста. Тишина. Индро смотрит на него ещё мгновенье. — Обещаю.

***

Сквозь окно пробивается солнечный свет, ложится бледно-золотым прямоугольником на дальнюю стену. Индро следит за ним из-под полуприкрытых век, пытаясь определить время. Судя по углу, уже не утро. Солнце стоит высоко. Тело тяжёлое, каждая мышца ноет, в голове пульсирует тупая боль. Будто его разобрали по частям и собрали заново, но криво. Чьи-то пальцы медленно перебирают его волосы, задевая кожу головы. Прикосновение ленивое, мерное, от него веки сами тянутся вниз. Под боком тепло, живое, дышащее. Пахнет дорожной пылью, лошадью и чем-то ещё, знакомым до дрожи, чего ни с чем не спутаешь. Индро с трудом поворачивает голову. Рядом, подпирая голову рукой, лежит Ян. Светлые волосы примяты с одной стороны, под глазами тени, но на губах та самая мягкая улыбка. Горло перехватывает. — Где отец? — голос выходит хрипло, чужой. — Уехал в деревню, — Ян не убирает руку из его волос. — Хочет заказать тебе хоть какую-то одежду. И припасы пополнить. Индро зевает, челюсть хрустит. — Это хорошо, — бормочет он. Он поднимает руку, тянется к лицу Яна. Подушечка большого пальца ложится на тень под глазом, ведёт по ней. — Ты мало спал. — Дремал. — Ян ловит его запястье, но не отводит. — Ты во сне бормочешь. Пришлось слушать. Пальцы Индро скользят по щеке, вдоль подбородка. Редкая светлая щетина цепляется за кожу. Ян поворачивает голову и прижимается губами к его ладони. Голубые глаза меняются, темнеют, становятся серьёзными, почти голодными. Он целует костяшки, каждую по очереди, медленно, с нажимом. Губы у него горячие, чуть обветренные. Потом переворачивает руку и целует середину ладони, там, где кожа тоньше всего. Дыхание оседает во впадине влажным теплом. Он забирает в рот кончик указательного пальца, прикусывает подушечку, отпускает. Переходит к следующему. Жар ползёт от ладони вверх, до плеча, ниже, под рёбра. Дыхание сбивается. — Ян, — выдыхает Индро, — остановись. Ян поднимает глаза. В них пляшут искорки озорства. — Могу попробовать по-другому, — шепчет он и, не дав опомниться, наваливается сверху. Он тяжёлый и горячий, как печь. Его губы находят губы Индро, сначала мягко, почти вопросительно. Носы сталкиваются. Ян фыркает, наклоняет голову правее, и всё встаёт на место. Поцелуй углубляется. У Яна вкус сна и чего-то сладковатого, вроде сушёных яблок. Индро кладёт руки ему на плечи, чувствует, как под рубахой перекатываются мышцы. Притягивает ближе, зарывается пальцами в пряди на затылке. Они мягкие, тёплые от солнца. Ян отрывается. Дыхание рваное, скулы в красных пятнах, но в глазах мелькает что-то другое. — Что ты делал с Йостом ночью? — голос звучит легко. Слишком легко. Не дожидаясь ответа, он наклоняется и покрывает лёгкими поцелуями скулы Индро, веки, брови. — Я... пытался объяснить ему свой план, — с трудом выговаривает Индро. Мысль обрывается на каждом прикосновении губ. — Стражник, — шепчет Ян, губы съезжают к виску, — слышал странное шуршание... и вскрики. Его пальцы в волосах Индро сжимаются, оттягивают голову назад, открывая подбородок. По горлу проходит тёплый выдох. Уголки губ Индро ползут вверх. Ревность. Она в каждом слове, в том, как старательно Ян делает вид, что его это не задевает. И тут в памяти всплывает другое лицо. Смуглая кожа, тёмные глаза, сильные руки. Мехмед. «А это считается за измену?» — проскальзывает незваная мысль. «Да не...» — отмахивается другая часть сознания. «Ты уверен?» — влезает как будто совсем третий голос. Индро не сразу замечает, как Ян перестаёт его целовать. Не успевает додумать, как сильные руки хватают его за плечи и начинают трясти. — Индро! — голос Яна срывается. — Ты что-то с ним делал?! Рот приоткрыт, глаза огромные. Индро моргает, вспоминая, о чём вообще речь. — Нет! — он пытается сесть. — Конечно, нет! — Но ты молчал и улыбался! — Я просто... — Индро запинается. — Мы работали над планом всю ночь. Составляли письма. Он... у него хорошие идеи... Индро слышит себя со стороны и морщится. Точь-в-точь отец ночью. Но Ян вглядывается в его лицо и расслабляется. Напряжение уходит из плеч, хватка превращается в поглаживание, большие пальцы разминают ключицы сквозь сорочку. — Хорошо, — выдыхает он и снова накрывает его губы своими. Этот поцелуй другой. Глубокий, требовательный, почти грубый. Собственнический. Ян проводит языком по нижней губе, толкается внутрь. Индро отвечает жадно, неумело, зубы клацают о зубы. Ян тихо смеётся ему в рот, и от этого смеха внизу живота всё стягивается в узел. Они отрываются, чтобы вдохнуть, и тут же тянутся друг к другу снова. Ян рывком стаскивает одеяло. Прохладный воздух касается голых ног, и следом под сорочку ныряют его ладони. Пальцы ледяные. Индро шипит и дёргается. — Прости. — Ян дышит на руки, растирает их, не сводя с него глаз, и возвращает под ткань. Теперь тёплые. Широкие, шершавые от поводьев ладони ведут по животу вверх, замирают у нижнего края повязки, обходят его. Пальцы пересчитывают рёбра, по одному, осторожно, будто проверяют, все ли на месте. Ян целует скулы, линию челюсти, веки. — Боже, как я скучал, — шепчет он в висок. Поцелуи становятся легче, а жар от них только гуще. — Ты не представляешь, как я сходил с ума... Он спускается ниже, к подбородку, к горлу, и натыкается на край повязки. Издаёт разочарованный стон. — Проклятье, — бормочет он. — У тебя всё в бинтах. Мне негде тебя целовать! Он находит полоску свободной кожи над ключицей и прижимается к ней губами. Долго, почти неподвижно. Потом отыскивает ещё одну, у плеча. Собирает их, как крохи со стола. Смех вырывается сам, несмотря на возбуждение, пульсирующее внизу живота. — Зато у меня есть где, — говорит Индро, обхватывает его лицо ладонями и тянет к себе. Он целует мягкую кожу под подбородком, чувствует, как под губами дёргается кадык. Спускается к ключицам, ведёт языком по впадине между ними, солёной и горячей, прикусывает. Ян издаёт низкий гортанный звук и вжимает его в себя. Рука под сорочкой съезжает по спине вниз, накрывает ягодицу, сжимает, сползает на бедро. Пальцы впиваются. — Я так по тебе скучал, — шепчет Ян в ухо и прикусывает мочку. — Думал о тебе постоянно... Горячее дыхание на влажной от поцелуев коже отзывается дрожью по всему телу. Индро целует его шею, спускается к плечу, оставляя мокрый след. От кожи Яна пахнет солнцем, и оторваться от неё невозможно. Ян отстраняется, берёт его лицо в ладони, заставляет посмотреть на себя. Глаза мутные, потемневшие, но сквозь муть проступает тревога. — Ты вчера напугал меня на совете, — большой палец гладит скулу. — Это как будто был не ты. Что-то неприятно сжимается внутри. Индро открывает рот, но Ян целует его, заглушая любые слова. Этот поцелуй глубже прежних, почти отчаянный. Ян кладёт руку ему на плечо, подсовывает вторую под поясницу и одним плавным движением переворачивает их. Индро оказывается сверху. Сорочка задирается, сползает с плеча. Колени разъезжаются по обе стороны от бёдер Яна. Он чувствует под собой твёрдый, горячий член, упирающийся в него через ткань штанов. Собственное возбуждение прижато к животу Яна, к голой полоске кожи, где задралась рубаха, и от этого касания у него темнеет в глазах. Ян подтягивает его выше, сгибает ногу, вклинивая бедро между его бёдер. Руки Индро упираются в грудь Яна. Под ладонями колотится сердце, часто, вразнобой с его собственным. Пальцы Яна ныряют под исподнее, сжимают ягодицы и задают ритм, тянут то выше, то ниже. Сначала невпопад, слишком торопливо, потом тела сами находят общий ход. Лён между ними намокает. Индро не сдерживает стон и тут же давит его, вжавшись зубами в плечо Яна через рубаху. — Индро, — шепчет Ян ему в ухо. Голос садится, бёдра под ним мелко подрагивают. Они оба на грани, заведённые до предела, до неприличия быстро. Воздух в комнате тяжёлый, влажный от дыхания. В тишине раздаётся едва уловимый скрип. Индро не сразу понимает: дверь. Со стороны комнаты для слуг. Они настолько поглощены друг другом, что замечают постороннего, только когда дверь захлопывается с глухим стуком. Индро замирает. Ян каменеет под ним, ладони на бёдрах Индро застывают. Они даже дыхание задерживают, боясь пошевелиться. Индро встречается с ним взглядом. Щёки и шея Яна пылают ярким румянцем. Глаза огромные. Тот, не теряя ни секунды, нащупывает свободной рукой край одеяла, подцепляет и одним рывком накрывает обоих с головой. Под тяжёлой тканью сразу душно. Пахнет ими двоими, разгорячённой кожей и смятым льном. Индро вжимается в Яна и зажимает себе рот ладонью. Собственное дыхание кажется оглушительным в этом тесном тёмном пространстве. Сердце Яна стучит ему прямо в грудину. Сквозь одеяло слышно, как Муса ставит что-то на стол. — Ваша светлость, — ровный голос лекаря, и у Индро внутри всё обмирает, — когда закончите отдыхать, позовите меня. Нужно обработать ваши раны. Индро думает ответить, но голос его выдаст. Да и что тут скажешь? «Конечно, Муса, только дай нам с Яном закончить»? От этой мысли становится одновременно стыдно и смешно. Плечи Яна под ним начинают мелко трястись. Индро щиплет его за бок. Ян давится воздухом и затихает. Шаги. Муса идёт к двери. У порога останавливается и произносит с отчётливо слышимой наставительной нотой: — И позволю себе рекомендовать вашей светлости придерживаться менее активного отдыха в постели. Я беспокоюсь исключительно о вашем здоровье. — Пауза, а затем с лёгкой иронией: — А так меня здесь вообще не было. Дверь тихо закрывается. Ян сбрасывает одеяло, свежий воздух врывается в лёгкие. Они жадно вдыхают. Индро смотрит на Яна, и тот начинает смеяться, сначала тихо, потом плечи трясутся от беззвучного хохота. Индро легонько бьёт его ладонью по груди. — Ты чего ржёшь? — шипит он, пытаясь удержать серьёзное лицо. — Нас, между прочим, только что спалили! Но в уголках губ уже дрожит улыбка, и через мгновение он не выдерживает. Смех, долго сдерживаемый, прорывается наружу. Они смеются, уткнувшись друг в друга, лоб ко лбу, и Индро не может вспомнить, когда в последний раз ему было так глупо и так хорошо одновременно. — Видел бы ты своё лицо, — выдавливает Ян между приступами смеха. — На себя посмотри, ты до ушей покраснел! — парирует Индро, вытирая выступившие слёзы. Постепенно смех стихает. Ян протягивает руку и убирает прядь волос с лица Индро. Костяшки задерживаются на щеке. Они смотрят друг на друга, и нежность в голубых глазах Яна такая открытая, незащищённая, что Индро забывает вдохнуть. Ян притягивает его к себе и целует, мягко, без прежней жадности, но глубоко, и у Индро перехватывает горло. Стук в дверь. Они снова замирают. Первая мысль Индро: отец. Если Рацек увидит их вместе, им конец. Судя по лицу Яна, он думает о том же. — Кто там? — громко спрашивает Ян, пытаясь придать голосу твёрдость. — Пан Птачек? — неуверенный голос слуги. — Пан Гануш просит спуститься во двор. Говорит, срочно. Индро и Ян обмениваются взглядами и одновременно выдыхают от облегчения. — Скажи, что скоро буду, — отвечает Ян. Шаги удаляются. Индро слезает с Яна и перекатывается на другую сторону кровати. Они лежат рядом, глядя друг на друга и улыбаясь, как заговорщики. Пальцы Яна находят на простыне его пальцы, переплетаются с ними. — Тебе точно надо успокоиться, прежде чем идти к дяде, — Индро пытается звучать серьёзно, но улыбка не сходит с губ. — Иначе он сразу поймёт, чем ты занимался. Ян кивает, но не делает попытки встать. Вместо этого кладёт ладонь на щёку Индро, большим пальцем поглаживая скулу. — Я люблю тебя, — говорит он просто, без всякой преамбулы, словно это самая естественная вещь в мире. У Индро распахиваются глаза. Горло перехватывает, в груди что-то горячее, тесное, к глазам подступают слёзы. Он накрывает руку Яна своей и прижимается губами к его ладони. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он. Ян улыбается. Не той дерзкой, лихой улыбкой, которую Индро так хорошо знает, а другой, мягкой, почти застенчивой, от которой лицо его становится совсем мальчишеским. Он приподнимается, явно намереваясь снова поцеловать Индро, но тот мягко упирается ладонью ему в грудь. — Тебе пора идти, — напоминает он. — Дядя ждёт. — Да пусть подождёт, — отмахивается Ян. — Мы должны быть осторожнее, — добавляет Индро тише. — Если кто-то узнает... Ян неохотно кивает, признавая его правоту. Он встаёт, оправляет одежду, одёргивает рубаху пониже пояса и косится вниз, проверяя. Взгляд то и дело возвращается к Индро. — Я вернусь после разговора с дядей, — обещает он. — Принесу тебе поесть. Индро кивает, откидываясь на подушки. На губах ещё держится вкус Яна, кожу на бёдрах саднит там, где прошлись его пальцы. Он наблюдает, как Ян приводит себя в порядок, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Когда дверь закрывается, Индро ещё какое-то время лежит, глядя в потолок. Впервые за полтора года ему легко. С этой мыслью Индро закрывает глаза и проваливается в сон.