The Crown of Bohemia

Толчок в плечо. Ещё один, сильнее. — Просыпайся. Богута, чёрт тебя дери, проснись! Богута открывает один глаз. Дневной свет бьёт по сетчатке так, словно в зрачок вколачивают ржавый гвоздь. Он глухо мычит, пытаясь отвернуться к стене, но вместо стены натыкается на чужое плечо. Рядом, намотав на себя половину одеяла, храпит какая-то девка. Кажется, с кухни. На полу тихо звенят пустые кувшины — незваный гость переступает через них. Воздух в комнате спёртый, пахнет кислым вином, потом и остывшим воском. — Сэм? — Богута с трудом ворочает пересохшим языком, сфокусировав взгляд на силуэте. — Какого дьявола? Ты когда успел... — Утром. Богута кряхтит. Упирается широкими ладонями в матрас и заставляет себя сесть. Голова немедленно раскалывается надвое. Он замирает, ссутулившись, пережидая тяжелую пульсацию в висках. — Славно посидели... — хрипит он, растирая лицо. — Дай воды, парень. Иначе я сдохну прямо здесь. Сэм подцепляет ногой табурет, отодвигая его в сторону. — Ты бы портки нашёл для начала. Богута опускает взгляд. Он сидит в чём мать родила. Не меняясь в лице, священник тяжело поднимается и ступает босыми ногами на ледяной пол. Находит взглядом скомканные штаны в углу, где валяется пузатая бутыль. Идет к ним осторожно, стараясь не делать резких движений. — В замок прибыли прелат Иоанн и пан Ян Сокол, — говорит Сэм ему в спину. Богута замирает, так и не продев ногу в штанину. — Прелат? — Он оборачивается, едва не потеряв равновесие. — Здесь? Он бросает штаны, делает два шага к умывальнику, хватает кувшин и делает несколько жадных глотков. Половина льется на голую грудь. Остатки воды он с размаху выплескивает себе в лицо. Шумно выдыхает, утираясь ладонью. — По душу нашего мальчика, не иначе. Сэм молчит. — Индро пропал. Богута так и стоит с мокрым лицом. Вода капает с бороды прямо на доски. — Как пропал? — Утром его не нашли в комнате. Священник фыркает, подбирает штаны и начинает торопливо их натягивать. — А в писарской искали? В конюшнях? Под юбкой у какой-нибудь купальщицы? — Мы обыскали весь замок, Богута. — Сэм смотрит на него не мигая. — Его нигде нет. Богута замирает, так и не затянув ремень. Переводит тяжелый взгляд на Сэма, потом на спящую девку, на батарею бутылок, словно только сейчас осознавая, насколько всё скверно. Медленно, машинально он складывает пальцы и крестится. — Господи Иисусе… — Иди в банкетный зал, — голос Сэма звучит глухо. — Они ждут тебя. А я продолжу поиски. Богута молча тянется к рубахе, на вороте которой расплылось вчерашнее винное пятно. Кивает, уже не глядя на Сэма.

***

Кислый вкус вчерашнего вина вяжет рот. Богута делает пару глотков из бутылки, больше для того, чтобы унять пульсацию в висках, чем для храбрости, и тяжело шагает по лестнице к башне Старицы. Сквозняк тянет по доскам, забираясь под доспех. Когда он входит, то с другой стороны коридора вырисовываются две фигуры. Жижка идёт первым. Повязка на глазу сбилась набок, ремешок врезался в небритую щёку, но гетман этого словно не замечает. Следом тяжело идёт Рацек. Обычно прямая спина ссутулена, взгляд прикован к полу. Они входят в комнату не переговариваясь. Богута идёт за ними. В банкетном зале пахнет остывшей золой, старым деревом и жареным мясом. За длинным дубовым столом сидят двое. Прелат Иоанн неторопливо отламывает кусок свежего хлеба и макает его в плошку с густой подливкой. Его ряса аккуратно расправлена. Напротив, сложив руки перед собой, сидит Ян Сокол. На нём простой, но дорогой тёмный дублет. Лицо спокойное, движения скупые. У дальнего окна на полу бесформенной кучей валяется сорванная с карниза тяжёлая портьера. — Нашли? — прелат отправляет хлеб в рот, медленно жуёт и впивается в вошедших взглядом выцветших глаз. — Пока нет, ваше высокопреосвященство, — хрипло отвечает Богута. Он проходит к столу и наливает себе вина из кувшина. Рацек останавливается у стола. — Подняли конные патрули, — отчитывается он ровным, заученным тоном, хотя голос звучит глуше обычного. — Прочёсывают лес и дороги на две лиги вокруг. Слуг и замковую челядь допрашивают на кухне. Стража на стенах удвоена. Прелат аккуратно вытирает жирные пальцы о льняной плат. Ян Сокол даже не меняет позы. — А этот сотник? — негромко спрашивает Сокол. — Томаш. — Покинул замок вчера до рассвета, — отвечает Рацек. — Повёз бумаги в казначейство и Ратушу. Сокол медленно опускает ладони на стол. — То есть вы позволили человеку, который годами служил Отто фон Бергову, спокойно выехать за ворота? — Потому что он помогал нам, — вклинивается Жижка. Пальцы гетмана ложатся на пояс. — Это был прямой приказ бургграфа. Сокол поворачивается к нему. Не торопясь. — Бургграфа. — Он резко выдыхает. — Мальчишки, который полтора года просидел взаперти и судит о людях по буквам на пергаменте. И за его приказ ты сейчас прячешься, Жижка? Тот молчит. — Ты ведь понимаешь, что без него ты старый разбойник с дыркой вместо глаза и слишком длинным списком врагов? — Сокол не повышает голоса. — Мальчишка стоит между твоей шеей и петлёй, и больше там не стоит никто. Вацлав вздёрнет тебя в первый же день, как дотянется. Сигизмунд тоже. Бергов, если ещё жив и когда-нибудь вернётся, сделает это с извращённым удовольствием. И всё равно ты позволяешь себе верить, что бывший человек Бергова просто выехал по делу, потому что юный бургграф так велел. Жижка чуть дёргается вперёд. Пальцы на мгновение сжимаются в кулак, потом так же резко разжимаются. Сокол даже не поворачивает к нему головы. Только поднимает два пальца. Слуга у стены вздрагивает, подхватывает кувшин и поспешно доливает вино в кубок. Богута замечает это с каким-то отстранённым изумлением. — Почему его не убили? — спрашивает Сокол. Никто не отвечает. Прелат перестаёт жевать. Богута медленно поднимает взгляд. Рацек будто замирает. — Что? — хрипло спрашивает Жижка. — Томаша, — уточняет Сокол. — Человек Бергова. Имеет доступ к бургграфу, к его письмам, к его маршрутам. Почему после спасения Индро он остался дышать? Богута чувствует, как похмельная муть в голове на миг проясняется от чистого шока. — Потому что он человек Индро, — говорит Рацек. — И действительно нам помогал. Прелат, наконец проглотив кусок хлеба, с неодобрением смотрит на Рацека поверх кубка. — Пан Рацек, — произносит прелат мягко, почти пастырски, — его следовало хотя бы запереть. Думаю, вы понимаете. Рацек медленно переводит взгляд с прелата на Сокола. Упирается обеими ладонями в край стола и тяжело подаётся вперёд. — Прошу вас заметить, что сейчас этим замком управляю я, — произносит он с расстановкой. — Это замок моего сына. Поэтому, сейчас я решаю, кому перерезать глотку, кого запереть, а кто спокойно выедет за ворота. Сокол не меняет позы. — Моего сына, — повторяет он буднично. — Интересно получается. Замок сына, земли сына, печать сына, как и должность. А распоряжается ими пан Рацек. В зале становится так тихо, что слышно, как потрескивает воск в настенном светильнике. Прелат бесшумно отодвигает от себя тарелку. В зале повисает тишина. Слышно только, как прелат аккуратно ставит кубок на деревянную доску. — Удобно, наверное, — голос Сокола звучит сухо. — Обычно отцы воспитывают. Учат держать меч, сидеть в седле, отвечать за свои поступки. А ты шестнадцать лет позволял ему месить грязь у кузни, даже не удосужившись сказать, чья в нём течёт кровь. Откуда же теперь такая ревностная забота? Рацек тяжело дышит через нос, но молчит. Сокол чуть наклоняет голову вбок. — Может потому что мальчишка внезапно получил замок, земли и приблизился к королю? И теперь слово «мой сын» даёт тебе право делать всё что ты хочешь от его имени? — Сокол смотрит прямо в глаза Рацеку. — А сам Индро? Он-то тебя отцом называет? Рацек замирает. Воздух с тихим свистом втягивается сквозь стиснутые зубы. Он медленно выпрямляется, отрывая ладони от столешницы. Правая рука падает на пояс, пальцы намертво ложатся на навершие меча. Жижка не двигается с места, но его единственный глаз фиксируется на Соколе, он чуть поворачивает кисть на рукояти шестопёра. Богута с грохотом ставит кубок на стол и тяжело поднимается со скамьи. — Господа, — хрипит он примирительно. — Утро выдалось тяжелым. Вы, пан Сокол, с дороги. Мы тут все на нервах из-за того, что Индро пропал. Оттого и срываемся. Уверен, всё дело только в этом. — Он переводит взгляд с одного на другого. — И, сдается мне, нам пора делом заняться. Жижка хмыкает, отпуская рукоять шестопёра. — И то верно, — ворчит гетман. Он отталкивается от стены. — Пойду велю седлать коня. Присоединюсь к следующему патрулю, всяко лучше, чем тут с вами сидеть. Он делает несколько шагов к двери, перед тем как та с грохотом распахивается. На пороге появляется Сэм, придерживающий за локоть стражника. От стражника разит дешёвым кислым пивом и чесноком так густо, что Жижка рефлекторно морщится и отступает на шаг. Стражник переминается с ноги на ногу, его мутный взгляд блуждает по стенам. — Прошу прощения, паны, — Сэм коротко кланяется. — Есть новости. Он толкает стражника вперёд. Тот икает, вытягивается в струну увидев знатных господ и выпучивает покрасневшие глаза, стараясь придать лицу выражение служебного рвения. — Ночь была, паны мои, такая… ух! — начинает он сиплым басом. — Луна, значит, светила, как… как блюдце с молоком. Яркая! Я, как положено, службу нёс, дозором ходил, всё высматривал… — С какой стороны башни ты дозором ходил? — резко бросает Богута. Стражник замирает. Рот приоткрывается, лоб собирается гармошкой. Вопрос напрочь вышибает у него мысль. — Со стороны… э-э… — он скребёт грязным ногтем подбородок. Неуверенно крутит рукой в воздухе. — Я… я со всех был! — выпаливает он. — Везде глядел! Чтобы враг не прошёл! Прелат Иоанн прикрывает глаза и тяжело вздыхает. — Продолжай, сын мой, — произносит он, едва сдерживая раздражение. В дверном проёме появляется Ян Птачек. Делает шаг внутрь, натыкается на стену перегара, кривится и остаётся стоять у косяка, скрестив руки на груди. — Так вот, ночь была… — с новыми силами начинает стражник, обрадованный появлением ещё одного слушателя. — Луна, говорю, светила… — Мы слышали, — ровно обрывает Сокол. Жижка молчит. Пальцы подёргиваются у рукояти шестопёра. — Ускорься, будь добр, — просит прелат, уже не пытаясь скрывать раздражение. — Да, да, ваше высокопреосвященство! Так вот… луна… — Ещё раз про луну скажешь, и я тебе башку проломлю, — рычит Жижка. Стражник вздрагивает, икает и торопливо кивает. — Значит… — начинает стражник, собираясь с мыслями. — Иду я, а тут маркграф! Вот прям тут! В этом зале! Маркграф Йост! Ночью! Я мимо иду, а из-за двери... бац! Удар такой глухой. — Стражник вдруг поворачивает голову, замечая мутным взглядом на портьеру, и палку карниза на полу и тычет туда пальцем. — Аааа.... Эта, должно, упала. Потом ток тож была возня какая-то… шур-шур… Потом ещё раз... бац! И ещё шур-шур… И крик такой короткий… «Ах!». Богута краем глаза видит, как Ян в дверном проёме подаётся вперёд и хватается за косяк. — Я, значит, как бдительный страж, стучу! «Ваша светлость, — говорю, — всё ли в порядке?». А он дверь прямо передо мной на засов щёлк! Или раньше это было? Аааа… Ну и говорит он, мол, всё в порядке, иди отсюда. А я что? Я ж не дурак! Решил отойти недалече, посторожить. Мало ли… помощь потребуется! Или враги! Вдруг там… ещё что-то… Жижка перехватывает шестопёр. Кожа на костяшках натягивается, сухожилия проступают буграми. Стражник тоже это замечает и ёрзает. — Быстрее, — поторапливает его Сокол. — Я встал за углом, — тараторит стражник. — И слышу, маркграф там с кем-то разговаривает. Голос его слышу, а второй... тихо так. Я не подслушивал, паны, клянусь святым Вацлавом! Честное слово! Рацек хмурится. Его ладонь всё ещё лежит на эфесе меча, большой палец нервно поглаживает металл. — Долго ты слушал? — спрашивает Рацек. — Да не очень, пан, — отмахивается стражник. — Они вышли потом. И наверх пошли, по лестнице. И вот тогда-то… тогда-то в свете луны я и увидел! Он весь подбирается, его пьяные глаза восторженно расширяются, а голос дрожит от благоговения. Он делает драматическую паузу. Богута, по многолетнему опыту общения с крестьянами, впавшими в религиозный экстаз, уже понимает, что будет дальше. Он устало выдыхает и скрещивает руки на груди. — Что же ты увидел, сын мой? — спрашивает прелат. В голосе раздражение, он тоже понимает, к чему это ведёт. — Ангела! — выдыхает стражник с восторгом. — Я видел Ангела! Кожа белая-белая, сам весь в белом, в лунном свете так и сиял! А взгляд… взгляд-то какой! Пронзительный! Прямо в душу смотрит! Он был прекрасен и… — Уведите его, — резко обрывает Сокол, отворачиваясь. — Уберите с глаз моих. Сэм подхватывает разом шокированного стражника под руку и тащит прочь из зала. Богута медленно выдыхает. «Ангел. В белом.» Он мысленно усмехается. Конечно. Индро в том нелепом халате, бледный, с золотой пыльцой в волосах, в свете луны… Картина настолько абсурдная и одновременно точная, что он едва сдерживает смешок. Рацек тяжело опускается на скамью, упираясь ладонями в колени, и выдыхает так, словно сбросил с плеч мешок с железом. — Что ж, по крайней мере, мы знаем, где он, — прелат брезгливо кривит губы, словно раскусил гнилой орех. — И с кем. Косяк под рукой Яна чуть скрипит. Богута слышит это в наставшей тишине. — Спрятать его в собственных покоях, — негромко произносит Сокол. — Грамотный ход. Никто в здравом уме не осмелится обыскивать маркграфа Моравского. — Этот змей уже наполняет его голову ядом, — прелат раздражённо постукивает пухлым пальцем по столешнице. — Йост годами тянул соки из Богемии, играя за оба лагеря, а теперь нашёл себе новую жертву. — Сейчас почти полдень, — Сокол бросает взгляд на окно. — Они заперты там часов пять, не меньше. Богута снова косится на проём. Ян больше не держится за косяк. Стоит прямо, по лицу ничего не прочесть, только дышит коротко, через нос. Потом переступает порог и делает шаг в зал. — Господи милосердный, о чём можно пять часов говорить с человеком, который еле на ногах стоит? — прелат тянется к кубку с вином. Рацек тяжело поднимается со скамьи. — Схожу за ним, — роняет он. Не спрашивает. — Я тоже. — тут же отвечает Ян уже на середине зала. Богута видит, как взгляд Сокола проходит по обоим. — Вы останетесь здесь, нам есть, что ещё обсудить, — он медленно поворачивается к Жижке. — А вот ты сходишь.

***

Индро смотрит, как Йост дописывает последнее письмо. Его взгляд скользит к карте, расстеленной на столе. Карта Моравии и Богемии, испещрённая их пометками. Разноцветные камушки, найденные в одной из шкатулок Йоста, отмечают ключевые замки и города: красный — Розенберги, синий — Штернберги, зелёный — паны из Липы. Йост с почти театральным щелчком вдавливает печать в последнюю каплю горячего сургуча. Откидывается на спинку стула — и Индро видит, как разглаживаются глубокие складки у его рта, как поднимаются брови, обнажая что-то незащищённое, почти мальчишеское. Маркграф потирает руки — быстро, энергично, как торговец, заключивший удачную сделку. — Я чертовски доволен, — выдыхает он. — Давно я так не работал. Пожалуй, никогда. Он ловит взгляд Индро, и уголки его глаз собираются в мелкие лучики — не усмешка, а что-то куда менее привычное для этого лица. — Ты, двоюродный племянник, выжал из меня все соки, — добавляет он, и голос звучит без обычной вкрадчивости, просто и тепло. — Мне тоже понравилось, — тихо отвечает Индро. — Было бы славно, если бы вы не просто отправили эти письма, — продолжает он, переводя взгляд на аккуратные стопки пергамента, — а поехали сами. Передали их лично, хотя бы часть, и поговорили с каждым. Чтобы понять их настроения, почувствовать, кто колеблется, а кто готов действовать. Пальцы Йоста замирают на печатке. Всего на мгновение — но Индро видит, как маркграф чуть втягивает подбородок, как сужаются его глаза. Та же тень, что мелькнула в банкетном зале. Йост тут же выпрямляется, расправляет плечи, и лицо снова становится гладким, приветливым. — Боюсь, я не смогу изложить им весь замысел в тех же красках, что и ты, — начинает Йост, и голос его снова ровный, размеренный. — Моя интерпретация может лишь навредить делу. Будет разумнее подождать, пока ты окрепнешь. А я пока соберу сведения о каждом, подготовлю почву. И тогда мы вместе найдём подход к любому, даже самому несговорчивому упрямцу. Индро смотрит на него. На руки, которые снова медленно поворачивают перстень на пальце. На аккуратно подстриженную клинышком бороду, чуть подрагивающую от стиснутой челюсти. Пятидесятитрёхлетний маркграф, курфюрст империи, и ему страшно выйти к людям. — Вы не можете всю оставшуюся жизнь прятаться за шторами, — говорит Индро. Тихо, без нажима. — Если вы сейчас ничего не сделаете, ничего и не изменится. Они так и будут видеть в вас лишь интригана, предателя… и что там ещё накопилось. Но если вы поедете… если поговорите с ними, признаете свои ошибки и скажете, что не намерены сдаваться… что ваша цель, благо для Богемии… тогда всё может измениться. Ваша жизнь может измениться. Йост перестаёт дышать. Руки, только что вертевшие перстень, застывают на столе. Он смотрит на Индро, и Индро впервые видит, как у маркграфа дёргается веко — мелко, быстро, один раз. Потом Йост медленно опускает взгляд. Его широкие плечи, которые он всегда держит так прямо, чуть проседают. Тишина длится долго. Потом маркграф медленно протягивает руку и накрывает ею ладонь Индро на столе. Пальцы холодные. — Я… попробую, — выдыхает он и пытается улыбнуться, привычной дипломатической улыбкой, но она не складывается до конца, застывает где-то на полпути. — Индро, я… я ещё хотел поговорить с тобой о… В этот миг тишину разрывает оглушительный стук в дверь. Кто-то бьёт кулаком — яростно, гулко, замок будто вздрагивает. Индро вскидывает голову и только сейчас замечает, как высоко стоит солнце за окном. — Они, наверное, меня потеряли, — выдыхает он. Йост моргает, как человек, которого разбудили, поднимается, подходит к двери и отодвигает засов. Дверь распахивается, и в комнату влетает Жижка. Единственный глаз обшаривает покои одним быстрым, хищным движением и замирает на Индро за столом, в его огромном белом халате. Гетман останавливается. Шумно выдыхает через нос. — Что случилось? — спокойно спрашивает Индро. — Что случилось? — рычит Жижка, уперев руки в бока. Шрам над повязкой белеет ярче обычного. — Мы тебя потеряли, вот что случилось! В следующий раз, ваша светлость, будьте так любезны, оставляйте записку! Или, может, соизволите взять с собой хотя бы одного телохранителя, чтобы нам не приходилось переворачивать весь замок в поисках вашего сиятельного зада! Индро смеётся. Смех выходит хриплым, обрывается на вдохе — раны тянут. Жижка моргает, его единственный глаз чуть расширяется, тяжёлая челюсть на секунду обвисает. Потом уголки его губ ползут вверх, обнажая широкую, неровную улыбку. — Ладно, — басит он, качая головой. — Внизу тебя ждут гости. Нам бы лучше спуститься. Индро кивает. Медленно поднимается, упираясь ладонями в стол, и халат соскальзывает с одного плеча. Жижка тут же шагает к нему, протягивая руку. — Я сам, — говорит Индро, мягко отстраняя его. — Думаю, дойду. Нам бы только по пути зайти к Мусе. Он оборачивается к маркграфу. Йост стоит у камина, прислонившись плечом к каменной кладке, руки сложены на груди. Лицо — привычная маска вежливого внимания. Но пальцы снова крутят перстень. — Спасибо за компанию, — говорит Индро. — Надеюсь, мы продолжим позже. Йост кивает — слишком быстро, слишком охотно. — Непременно, — отвечает он. — Я буду ждать. Индро отворачивается, чтобы скрыть усмешку.

***

Каменные ступени винтовой лестницы скользкие от сырости. Индро спускается, прижимаясь плечом к стене. Под босыми ногами — ледяной камень, каждое движение отдается глухим стуком в висках. Жижка идет на ступеньку ниже, готовый в любой момент подхватить, его широкая спина перекрывает половину пролета. Дважды он протягивает руку, и дважды Индро молча отводит её в сторону. На площадке нижнего этажа они останавливаются. Навстречу поднимается женщина. На ней тяжелое платье из темного сукна без единого украшения, волосы плотно убраны под чепец. — Ваша светлость. — Она делает короткий, выверенный наклон головы. Её взгляд скользит по огромному белому халату, который волочится за Индро по полу, задерживается на впалой груди и острых ключицах. — Белый лен. Вы похожи на Лазаря, покинувшего гробницу. Только Лазарь, помнится, был в плоти. — Для мертвеца я слишком много потею, пани, — хрипло отзывается Индро. Он чуть склоняет голову. Губы женщины трогает едва заметная улыбка. Она не смотрит ему в глаза — её взгляд прикован к перебинтованной шее, к тонким запястьям, выглядывающим из широких рукавов. Она помнит его другим. Широкоплечим, налитым силой юношей — до того, как полтора года при дворе Вацлава превратили его в изможденного калеку. — Я рада, что вы дышите, ваша светлость, — говорит она. Голос звучит глуше обычного. Жижка сдвигается, почти перекрывая собой Индро. Его единственный глаз цепко изучает незнакомку. Пальцы ложатся на ремень. — Прошу прощения, а вы кто такая будете? — Это пани Виоланта из дома Розенбергов, — Индро тяжело опирается ладонью о стену, переводя дух. — Канцлер моего совета. Жижка не убирает руку с ремня, его бровь ползет вверх. Индро сглатывает вязкую слюну и добавляет: — И мой наставник. Пани Виоланта тайно приносила мне книги и учила праву, пока король гонял оленей. Если бы не она, я бы, наверное, до сих пор ставил крестик под указами. Виоланта спокойно выдерживает тяжелый взгляд одноглазого наемника. — А кого ты имел в виду, Ян, когда говорил о гостях? — спрашивает Индро поворачиваясь к Жижке. — Прелата Иоанна и пана Яна Сокола из Ламберка. Они помогли нам вытащить тебя. Индро трет переносицу. — Не слышал таких имен раньше. — Зато я слышала, — Виоланта сцепляет руки перед собой. — Люди с очень специфической репутацией. И большими амбициями. Думаю, вам стоит познакомится с ними, ваша светлость. Индро молчит. В горле сохнет. Он переводит взгляд мимо Виоланты, на пустой лестничный пролет. — Если прикажете, я велю накрыть стол в ваших покоях, — выдергивает его из размышлений Виоланта. — Лекарь осмотрит вас, а гости подождут. — Нет. — Индро отрывается от стены. Халат сползает с одного плеча. — Устройте общий совет в банкетном зале. Позовите всех гостей. Виоланта медлит секунду. Затем коротко кивает. — Как прикажете. Она отступает к стене, давая им дорогу вниз.

***

Индро толкает тяжелую дверь своих покоев. За столом, среди разложенных холщовых бинтов, ступок и пузатых склянок, стоит темнокожий человек. Он поднимает голову на звук открывшейся двери. Индро замирает на пороге. Его взгляд цепляется за знакомое лицо. Последние дни слились в сплошной лихорадочный туман, и только сейчас, при ясном свете, он осознает, чьи именно руки меняли ему повязки и лечили всё это время. — Муса? — хрипло выдыхает Индро. Лекарь вытирает руки о полотенце. На его лице нет удивления. — Ты ел что-нибудь? — ровным тоном спрашивает он. Подходит ближе, привычным жестом тыльной стороны ладони касается лба Индро. — Отвары не выпиты. Постельный режим нарушен. Индро слабо усмехается и проходит в комнату, опуская сумку на сундук. Жижка заходит следом и молча прикрывает за собой дверь. Муса без церемоний берется за ворот огромного халата Индро и стягивает его с плеч. Ткань тяжело падает на пол. Лекарь принимается разматывать льняные полосы на торсе. К ожогам, шрамам и глубоким порезам он уже привык за эти дни, но когда спадает последний слой бинтов, пальцы Мусы останавливаются. Поверх старых ран на ребрах и ключицах цветут свежие, багрово-черные кровоподтеки. — Это откуда? — тихо спрашивает лекарь. — Маркграф… упал на меня, — Индро отводит взгляд в сторону. — Мы сорвались с подоконника. Там карниз обломился, и… Слова вязнут во рту. Звучит жалко и неестественно. Муса молча берет со стола керамическую банку с мазью. — Это Вацлав? Голос Жижки бьет наотмашь. Индро резко оборачивается, морщась от боли в шее. Он почти забыл, что гетман стоит у двери. Единственный глаз Жижки медленно ощупывает изувеченный торс Индро, спускаясь от ключиц к свежим синякам на ребрах. — Всё сложнее, чем ты думаешь, — на выдохе произносит Индро. — По-моему, всё как раз наоборот. — Жижка отрывается от стены и скрещивает руки на груди. Его пальцы впиваются в собственные рукава так, что плотная ткань тихо трещит. — Куда уж проще. Либо он над тобой издевается, либо нет. Индро смотрит на гетмана. — Как твой глаз? — спрашивает он. Жижка дергает щекой. Его рука непроизвольно тянется к черной повязке, но на полпути он сжимает пальцы в кулак и опускает кисть. — Мы сейчас не обо мне говорим, — отрезает он. В дверь коротко стучат. На пороге появляется слуга с аккуратной стопкой одежды. — Пани Виоланта просила передать вашей светлости, — он кладет вещи на край кровати и, коротко поклонившись, исчезает в коридоре. Индро ловит тяжелый взгляд гетмана. Жижка смотрит в упор, не мигая. Он ждет ответа. — Жижка, могу попросить тебя? — Индро говорит ровно, не меняя позы. — Сходи за Йостом. Ему тоже нужно быть на совете. Тот переносит вес с одной ноги на другую. Затем опускает взгляд на исполосованную грудь Индро, затем снова смотрит ему в глаза. — Схожу, — глухо отвечает он. Жижка разворачивается и выходит. Дверь за ним захлопывается с такой силой, что пламя свечи на столе дергается. Как только шаги стихают в коридоре, Индро позволяет себе выдохнуть. Он переводит взгляд на лекаря. — Муса, — тихо говорит он. — Постарайся сделать так, чтобы этого больше никто не видел. Насколько возможно. Лекарь замирает с банкой мази в руках. Он осматривает багровые кровоподтеки и вязь шрамов, затем коротко кивает. — Оно заживет. — Муса осторожно касается ребер Индро. — Кожа стянется. Года через два останутся только светлые рубцы. Индро смотрит в каменную стену. «Через два года». Если у него вообще будут эти два года. — И дай обезболивающее, — просит он. — И «Петушок». Пожалуйста. Муса замирает с банкой мази в руках. — Тебе нужен бульон и сон, — лекарь ставит банку на стол. Дерево громко стукает о дерево. — А не скакать по замку под обезболивающим. Индро отмахивается свободной рукой. — Со мной всё будет в порядке. Этот совет важнее. Муса долго смотрит на него, затем тяжело вздыхает. Он достает из походной сумки два небольших флакона с желтой и красной жидкостью, и протягивает Индро. — Завтра ты лежишь в кровати. Весь день. Это условие. Индро коротко кивает. Выдергивает зубами пробки и залпом выпивает содержимое обоих флаконов. Опускает пустые склянки на стол и утирает губы тыльной стороной ладони, даже не поморщившись. Муса переводит взгляд с пустой тары на лицо Индро. — Ты не запил водой. И не скривился, — лекарь складывает руки на груди. — От этого сбора здорового мужика с непривычки тянет блевать. Как часто ты это пьёшь? Индро отводит взгляд. — Время от времени. — «Время от времени» не вырабатывает такую привычку, — въедливо, с привычным врачебным занудством констатирует Муса. — Ты их каждый день, что ли пьёшь? Индро тянется за рубахой, желая свернуть разговор, но лекарь не сдвигается с места. — С этим придется заканчивать, Индро, — голос Мусы звучит ровно, но требовательно. — Если вливать в себя отвары в таких количествах каждый день, тело перестает на них отзываться. А вот печень и сердце изнашивают исправно. Ты убьешь себя раньше, чем твои враги. — Я услышал тебя, Муса, — тихо, но твердо обрывает его Индро. — Помоги мне одеться. Лекарь тяжело вздыхает, но спорить прекращает. Он молча помогает Индро натянуть свежую одежду. Вещи, присланные Виолантой, сидят так, будто кроились по мерке: плотные штаны и белый дублет. Высокий, жесткий воротник наглухо скрывает повязки на шее, а строгий синий узор по бокам визуально вытягивает фигуру. Индро бросает взгляд в мутное зеркало у стены и замирает. Он давно не видел себя в полный рост при ясном свете. От туда на него смотрит чужак. С тенями под глазами, и заострившимися скулами. Но белая ткань и безупречный крой странным образом скрадывают слабость. Они превращают бледность и худобу в пугающею его аристократичную стать. Индро хмурится. Ему неприятно на это смотреть. От тяжелого, закованного в броню бойца, который весил под сотню и прорубался сквозь строй во внутренний замок под Малешовом, осталось почти ничего. Он отворачивается от зеркала, предпочитая смотреть в глухую каменную стену, пока Муса возится с пуговицами. Индро заставляет себя переключиться на предстоящий совет. Он всего третий день в Троцках, а замок уже полон привающих гостей. Слишком много людей. Опыт Ратборжа, Сухдола, Кутна-Горы с советом Сигизмунда, да и самих Троски при Отто фон Бергове, подсказывал ему. Что когда в одном месте собирается столько знатных людей, то они тут не затем, что бы вести разговоры о погоде. Желудок сводит знакомым, тянущим предчувствием. Муса заканчивает с последней пуговицей на воротнике и отступает на шаг. Окидывает фигуру Индро долгим взглядом. — Тебе идет, — вдруг говорит лекарь. Он произносит это непривычно тихо, с легкой запинкой. — Весьма... благородно. Индро быстро кивает. — Спасибо тебе, Муса. Он тут же отворачивается, показывая, что разговор окончен, и тянется к сумке за свернутыми в трубку договорами.

***

Богута наваливается на дубовую лавку и толкает её к стене. Дерево скребёт по каменным плитам, и звук отдаётся в виски, где ещё сидит вчерашнее вино. Он выпрямляется, утирает лоб ладонью. — Левее, — командует Сэм с другого конца. Они вдвигают последнюю скамью между стеной и длинным столом. В зале суматоха. Слуги носят кувшины и кубки. Кто-то требует чернил, кто-то воды. В центре зала собирают главный стол. Во главе его ставят кресло с высокой резной спинкой. Справа от кресла раскладывает свитки пани Виоланта. Час назад, когда она только вошла в зал, прямая, с оценивающим взглядом, Богута грешным делом успел подумать, что готов заново уверовать в любовь. Однако столь прекрасное чувство сгорело без следа за следующие пять минут. — Пан Сокол, — говорит Виоланта, не поднимая головы. — Ваш стол нужно передвинуть на два локтя ближе к окну. Помогите людям. И велите принести чистой бумаги. Бывший королевский подкоморий щурится, глядя на неё. Молчит. Потом прочищает горло, подходит к дубовому краю и тянет стол на себя так, что дерево взвизгивает по каменным плитам. Богута тихо цокает языком из своего угла. У дверей слуга расставляет кувшины. Рацек, проходя мимо, бросает ему: — Вино нужно на каждый стол. — Воду, — доносится от главного стола. Виоланта макает перо, не оборачиваясь. — Вино унесите вниз. Слуга застывает с кувшином на весу. Смотрит на Рацека. Потом на женщину у главного стола. И несёт вино к выходу. Рацек стоит секунду, глядя слуге вслед, потом отходит к окну. Богута идёт к дверям, чтобы глотнуть воздуха, и в проёме едва не сшибает собственного брата. — Тише. — Богута ловит его за плечо. Криштоф вздрагивает. Чернила в руке плещутся у самого горлышка. — Богута! — Лицо у брата вспыхивает. Он дёргается было обнять, вспоминает про чернильницу, неловко суёт её в изгиб локтя. — Ты тут. А я думал… Богута сгребает его одной рукой, вместе с тетрадями, чернильницей и всем прочим, и на мгновение прижимает к себе. Потом отстраняет на длину руки и смотрит. — Дай хоть посмотреть на тебя. Тот вымахал, подмечает Богута. Кадык торчит, над губой вместо редких волос начала проступать настоящая борода, а у рта наметилась взрослая складка. — Богута, давай потом, а? — Криштоф оглядывается, переступает с ноги на ногу. — Совет же. Пани Виоланта ждёт. Вечером, хорошо? — Иди. Криштоф торопливо подходит к столу. — Пани… вот, как вы просили. — Он выкладывает верхнюю тетрадь на край. Виоланта кивает, не поднимая глаз. Криштоф садится справа от неё и принимается возиться с листками. «Семнадцать лет, и сидит в совете бургграфа, — Богута качает головой. — Отец, наверное, счастлив». Чуть поодаль, у окна, двое из малого совета вполголоса переговариваются с Птачеком. Черноволосый, по имени Бартош, со шрамом на лице, и Ольдржих, сын пана Семины. Оба в доспехах, но без мечей на поясе. Богута присаживается на лавку, и через мгновение рядом с ним медленно опускается Рацек. Какое-то время он сидит неподвижно. Его пальцы принимаются мерно постукивать по колену. — Вот это женщина, а? — негромко басит ему Богута. — Интересно, как Индро с ней управляется. Рацек отвечает не сразу. — Никак. — Что «никак»? Рацек моргает, будто его разбудили. — А? Не важно. Богута изучающе скользит взглядом по его лицу. Челюсть сжата, между бровей тонкая морщинка. — Ты из-за Сокола такой? Тот не отвечает. Богута лишь пожимает плечами. Тяжёлая дверь открывается со скрипом. Входят Йост и Жижка. У маркграфа Моравии под глазами тёмные круги после бессонной ночи, но Богута замечает, что всё же держится он… бодро. Даже сыто. Жижка шагает следом, хмурый. Единственный глаз обшаривает зал, руки привычно скрещены на груди. — Ваше высокопреосвященство. Пан Сокол. — Йост коротко склоняет голову. — Рад, что вы добрались. — Где вы прятали Индро? Ян Птачек вклинивается с другого конца зала. — Его светлость был у меня, пан Птачек. — Йост неторопливо поправляет манжет упланда. — Мы работали. — И вы не соизволили послать хотя бы слугу, чтобы снять общую тревогу? — сухо спрашивает прелат Иоанн. — Просим прощения. Нам было не до того. Йост проходит через зал к главному столу и, ни у кого не спросив, занимает место по левую руку от пустого кресла. Богута видит, как у Сокола дёргается угол рта. Прелат Иоанн же поворачивается к Виоланте. — Уважаемая пани. Если вы действительно канцлер его светлости, то я прошу вас впредь следить, чтобы бургграф не оставался с маркграфом наедине. Репутация пана Йоста… — крошечная пауза, он начинает говорить медленнее и чётче, — …известна. Его былые шатания между разными лагерями не должны бросать тень на его светлость. Пальцы Йоста находят перстень и делают один медленный оборот. Виоланта дописывает строку. Только после этого поднимает глаза. — Благодарю за заботу, ваше высокопреосвященство. Но, к сожалению, с кем говорить, его светлость решает сам. — Она наклоняет голову ровно настолько, насколько положено перед прелатом. — Но ваши слова я учту. Несколько мгновений прелат смотрит на неё. Потом складывает руки на животе и отходит к своему месту. Дверь снова открывается. Богута стоит к ней вполоборота и сперва не видит вошедшего. Только потом замечает, как слуга с подносом застывает на полушаге, как скамьи начинают скрежетать вразнобой. Тогда Богута поворачивает голову. В дверях стоит Индро. Белый дублет, высокий жёсткий ворот, строгий синий узор по бокам. Волосы расчёсаны, и в них ещё поблёскивает золотая пыльца. Он идёт через зал. Левая рука почти не двигается, и каждый шаг выходит чуть осторожнее предыдущего, но заметить это можно, только если знать, куда смотреть. Ян приподнимается, открывает рот и закрывает, так ничего и не сказав. Рацек поднимается вместе со всеми. Индро останавливается перед креслом. — Благодарю всех, кто нашёл время прибыть, — произносит он громко. — Времени у нас мало, поэтому совет пройдёт в три части. Сначала мы заслушаем отчёты малого совета. Затем каждый, у кого есть срочные сведения, сможет попросить слово. После этого мы кратко коснёмся дел королевства, но только тех, что не терпят отлагательства. Всё остальное надлежит передать Пражскому совету. Он ненадолго замолкает, обводя зал взглядом. — Прошу вас говорить по существу. Всё, что может подождать до личной беседы, пусть подождёт. Индро кладёт ладонь на подлокотник. Пальцы на мгновение сжимаются, когда он опускается в кресло, но лицо остаётся спокойным. Виоланта подносит кулак ко рту и несколько раз нарочито прочищает горло. — Я добавлю три простых правила, — её чёткий голос разносится по залу. — Первое: говорящего не перебивать. Если мнения разойдутся, я открою обсуждение, и каждый получит слово. Второе: желаете высказаться — поднимите руку. Не нужно перекрикивать друг друга через весь стол. И третье: во время совета мы не пьём. В кувшинах перед вами вода. Вино будет в перерыве. Прелат Иоанн бросает взгляд на кувшин перед собой и тяжело вздыхает. Последний слуга ставит на край стола чистые кубки. Виоланта коротко кивает ему на дверь. Через несколько мгновений створки смыкаются, и в зале остаются только участники совета. — Можем начинать, — говорит Виоланта. — С вашего позволения, ваша светлость. Индро кивает. Виоланта разворачивает небольшой свиток. — За последнюю неделю улажен пограничный спор между паном Одо из Воттица и его младшим братом. Проведена ревизия привилегий Табора: часть привилегий выдана без достаточных оснований, некоторые противоречат королевским указам. Она сворачивает лист и взглядом передаёт слово Бартошу. Тот поднимается. — Гарнизон в Косте переформирован. На Староместской площади изменён порядок дежурств и введены ночные патрули. — Сколько человек выходит ночью на площадь? — спрашивает Сокол. Бартош смотрит на Индро. Получив кивок, отвечает: — Шестеро, пан. — Мало. Поставьте десять и каждые две ночи меняйте маршрут. Если обход становится привычным, о нём слишком легко узнать. — Сделайте, как говорит пан Сокол, — распоряжается Индро. Бартош склоняет голову и садится. Сокол откидывается на спинку кресла. Довольным он не выглядит, но сказанное явно принимает к сведению. Следующим встаёт Ольдржих. — По вашему приказу я занялся наполнением четырёх новых королевских зернохранилищ. Мы выкупаем у мельников излишки зерна и свозим их под Прагу. Два хранилища заполнены почти наполовину, в остальных запас пока меньше. Основной приток ожидаем в августе, после жатвы. Он ненадолго замолкает. — Во время проверок обнаружили нескольких мельников, которые прятали часть зерна от учёта и вместе с ним перевозили контрабандную соль. Они были заключены в темницу. — На какой срок? — спрашивает Индро. Ольдржих едва заметно сбивается. — До выяснения обстоятельств, ваша светлость. Как обычно. — Штраф будет полезнее. Мельница без хозяина не работает, зерно не поступает в хранилища, а казна теряет доход. Пересмотрите их дела. — Будет исполнено. Ольдржих садится. Виоланта переводит взгляд на Криштофа. Тот поднимается последним. Богута невольно выпрямляется, будто отвечать предстоит ему самому. — По последним сведениям пана Кристиана, в казне… наметились улучшения. Поступления с южных дорог выросли почти на треть. Расходы на восстановление крепостей и сожжённых деревень закрыты. — Почти на треть, — повторяет Индро. — Сколько именно? Криштоф торопливо раскрывает тетрадь. Листы шуршат один за другим. Пауза затягивается. — Точную сумму принесёшь после совета, — Индро коротко выдыхает. — Что с поручением, которое я передал пану Кристиану? — Он велел сказать, что доложит вам лично, ваша светлость. Индро несколько мгновений смотрит на него, затем кивает. — Хорошо. Садись. Криштоф торопливо садится. Уши у него горят. Индро трёт переносицу и переглядывается с Виолантой. Та делает короткую пометку на краю листа. — На этом отчёты малого совета окончены, — объявляет она. — У кого есть срочные вести? Поднимается несколько рук. Виоланта быстро осматривает их и кивает Жижке. Тот встаёт. — За полгода мы выжгли три крупных разбойничьих лагеря на пльзеньской дороге и ещё два на юге, у австрийской границы. — Сколько людей потеряли? — сразу спрашивает Индро. Жижка на мгновение замолкает. — Девятерых. Ещё четырнадцать ранены, но выживут. — Он чуть расправляет плечи. — В этот раз я не положил всю ватагу. И людей к нам пришло больше, чем мы потеряли. Индро медленно кивает. Взгляд на Жижке задерживается ещё на секунду. — Хорошо. Жижка садится. Следом поднимается Рацек. — В Скалице снова добывают серебро, — говорит он, заводя руки за спину. — Руду уже почти полгода возим в Кутна-Гору. До прежних объёмов осталось немного. Если всё пойдёт как сейчас, скоро откроем ещё две шахты. Индро смотрит на него чуть дольше, чем на остальных. — Это хорошие вести, пан Рацек. Благодарю вас. На губах Индро появляется лёгкая улыбка. Рацек склоняет голову, и Богута замечает, как у него чуть опускаются плечи, прежде чем он садится. Руку поднимает Ян. Виоланта кивает ему. — В Ратае всё спокойно, без перемен, — начинает он вполне официально. — Южную башню наконец перестроили. Городской пекарь по-прежнему судится с мясниками из-за навеса на рынке, и обе стороны уверяют, что от решения зависит благополучие всего города. Сокол и Виоланта переглядываются. Йост поднимает взгляд на Яна. Трудно понять, шутит Ян или действительно считает это достойным совета. — В остальном… — Он переводит взгляд на Индро и на мгновение забывает заготовленные слова. — Люди рады видеть тебя здесь. Пауза выходит совсем короткой, но её хватает. — Вас, — быстро поправляется Ян. — Рады видеть вас, ваша светлость. По залу проходит негромкий смешок. Кто-то принимает оговорку за обычную неловкость, кто-то закатывает глаза. У Индро на мгновение дёргается уголок рта. — Благодарю, пан Птачек. Передайте жителям Ратая, что я также рад получить от них добрые вести. Ян склоняет голову и садится обратно, с чуть просветлевшим лицом. Прелат Иоанн тяжело выдыхает и поднимается, не дожидаясь. — Полагаю, теперь мы можем вернуться к делам, — произносит он. — Архиепископ Ян из Енштейна отправился в Рим на конклав. Святой Престол, как вам известно, расколот, и кардиналам вновь предстоит решать, кого считать законным папой. В отсутствие архиепископа нашей епархией управляет Конрад из Фехты. Положение требует осторожности, и некоторые его стороны я предпочёл бы обсудить с вами наедине. — Разумеется, — отвечает Индро. Ян Сокол рядом с прелатом уже подаётся вперёд, намереваясь встать, но Иоанн, не поворачивая головы, кладёт два пальца ему на плечо. Сокол медленно опускается обратно. Индро замечает это. — Пан Сокол? Вы хотели что-то добавить? — Ничего срочного, ваша светлость, — отвечает тот после короткой паузы. — Свой вопрос я подниму позже. Последним, с края стола, поднимается Сэм. Свежий багровый рубец пересекает ему бровь. — Для иудейской общины заново отстроен квартал в Кутна-Горе, — в голосе сдержанная радость. — И дарованы некоторые привилегии. — Рад это слышать, Сэм. Откуда шрам? Сэм трогает рубец, будто сам о нём забыл. — Пустяки. Отбили по дороге одну пани с ребёнком. — Он на секунду задумывается. — Странное дело, к слову. Их не пытались грабить. Кошель не тронули, повозку тоже. А… как будто хотели увезти. — Где это было? — спрашивает Бартош, приподнимаясь. — Под Табором. Индро переглядывается с Виолантой, затем Бартошом. — Бартош. Проверь. — Сделаем. — Но всё ведь закончилось хорошо… — начинает Сэм. — За последний год пропало шестнадцать человек знатной крови, о которых нам известно, — говорит Виоланта, опуская взгляд на свои заметки. — Сначала мы считали это совпадениями. Теперь нет. Поэтому мы ведём расследование. Она произносит это так буднично, что смысл доходит с опозданием. Сэм медленно опускается на место и трёт рубец уже другой рукой, как будто тот начал зудеть. Больше рук не поднимается. Виоланта ждёт ещё несколько мгновений, затем складывает листы перед собой. В зале становится тихо. Кто-то отодвигает кубок, у дальней стены поскрипывает скамья. — Если по внутренним делам всё, придётся перейти к главному вопросу. Её взгляд скользит по малому совету, по Яну, Жижке, Рацеку, Соколу, прелату, Йосту и останавливается на Индро. — Османы. По залу проходит едва заметное движение. Богута чуть выпрямляется, а пальцы ложатся на колени. — Напомню то, что знают все. И добавлю. — Виоланта говорит ровно. — Месяц с небольшим назад его величество вёл переговоры с султаном Баязидом. Османы просили немногого: не вступаться за Валахию и не подавать руки венграм в их распре с Портой. Взамен обещали покой нашим южным границам. Его величество усмотрел в этом угрозу и поучение. Отчего между ними начался… спор. В конце султан пообещал напоить своего коня из Влтавы. Прелат медленно осеняет себя крестом. Больше в зале не двигается никто. — Две недели назад вышел королевский указ. — Виоланта берёт со стола узкий лист и читает, не поднимая глаз: — «…всем панам, рыцарям и городам королевства надлежит быть готовыми выставить конных и пеших людей, снабжённых оружием и всем потребным, как подобает верным слугам Короны…» Лист снова ложится на стол. — Иными словами: пересчитать тех, кто способен носить оружие, наполнить амбары и привести в порядок укрепления. Этим, полагаю, и следует заняться. — Она выдерживает короткую паузу. — Что до посольства в Звикове… его исход нам известен. Возвращаться к этому вопросу я не вижу нужды. «Исход сидит во главе стола, с дыркой в плече», — думает Богута и гонит эту мысль. — Подожди, — говорит Индро. Виоланта останавливается на полуслове. Индро молча выкладывает на стол три туго скрученных свитка. На последнем движении плечо всё-таки отзывается: его губы белеют, но уже через мгновение лицо снова ничего не выражает. Взгляды сходятся на свитках. Всех, кроме Йоста, который откидывается на спинку и оглядывает зал с важным видом. Виоланта смотрит на свитки. Потом на Индро. Во взгляде появляется то сдержанное недовольство, с каким смотрят на человека, который опять решил обойтись без собственного канцлера. Она берёт верхний и разворачивает. Золотые чернила ловят утренний свет. — Вслух, — говорит ей Индро. — «Я, Индржих, бургграф пражский, сим листом объявляю о соглашении, заключённом с Мехмедом Челяби, сыном султана Баязида, о совместном открытии торгового пути от Багдада до Праги…» Дальше Виоланта читает с пропусками, выхватывая главное: — «Пошлина с товара — не более десятой доли его цены… Охрану каравана обеспечивает та сторона, по чьей земле он проходит… Каждая сторона строит и содержит таможенные склады на своей земле и за свой счёт…» Внизу листа две подписи. — Ваша светлость… — говорит прелат Иоанн, когда Виоланта опускает пергамент. — А сколько времени вы просидели с Мехмедом Челяби над этой грамотой? — Один день. Смешок Сокола. Сухой, короткий. — Один день. — Он обводит стол взглядом, приглашая всех оценить. — Помилуйте, ваша светлость. Это который из сыновей? Не Сулейман? Не наследник? Младший, выходит? Сколько стоит подпись сына, пока жив его отец, точащий саблю? — Ровно столько, сколько сын проживёт, — мягко добавляет прелат, выдыхая так, будто ничего личного здесь нет, одна простая арифметика. Индро поджимает губы. Кивает Виоланте на второй свиток. — «…в знак примирения и доброй воли поставлять камень троцновских ломов и стекло пльзеньской работы, по цене особой, сроком на один год от дня подписания…» Жижка коротко фыркает. — Так вот зачем тебе каменоломни. Индро кивает. — А по какой… особой? — Криштоф спрашивает раньше, чем успевает испугаться собственного голоса. Перо в его пальцах перестаёт вертеться. — По той, что покроет расходы на добычу и дорогу, — быстро уточняет Сокол. — Мы не заработаем на этом камне ни гроша. — Тогда зачем… — Перемирие, — говорит Индро чуть громче. — Мне стало известно, что султан сейчас много строит. Дворцы, мечети. Мехмед добьётся, чтобы первый обоз приняли и оплатили. После этого ударить будет уже не отказом от торговли, а открытым оскорблением после примирения. Он не будет жечь дорогу, по которой ему везут дешёвый камень. А его величество с гораздо меньшей вероятностью порвёт грамоту, которая не стоит казне ни гроша. Оба будут вынуждены хотя бы выждать. Сокол смотрит на него исподлобья. Потом переводит взгляд на свиток, словно надеется найти там что-нибудь разумнее услышанного. Пальцы несколько раз сухо ударяют по столу. Богута смотрит на золотые строки. Ещё вчера эти трое едва выбрались из реки, а сегодня Индро уже торгуется за целый год без войны. Как будто между жизнью и смертью у него нашлось время открыть новую дорогу через полмира. — Господа. — Йост поднимает ладонь. — Вы сами, маркграф, если я правильно помню, называли переговоры в Звикове посмешищем, — бросает ему Сокол. — При мне. — Называл, — легко соглашается Йост. — Можете записать на бумаге, что маркграф Моравии ошибся. Такое случается реже, чем хотелось бы его недругам. — И, не дав Соколу вставить слово, продолжает другим голосом, бодрее. — Я пол-утра считал этот путь. Мехмед берёт на себя Сербию и земли Порты. Нам остаются Богемия, Моравия, Сигизмунд и каждый пан, через чьи владения пройдут возы. Худший исход с нашей стороны… Пльзень и Троцнов теряют один обоз, а мы возвращаемся к тому, с чего начали. Для казны это почти ничего. А лучший — это дорога от Дуная до Праги, а на ней постоялые дворы, склады, корчмы. Путь пойдёт и через Моравию, так что бессребреника изображать не стану. По столу проходит движение. Ольдржих шевелит губами, прикидывая. Бартош говорит, ни к кому не обращаясь: — Дороги до Дуная я знаю. Охрану прикинуть можно. — Третий лист, — говорит Индро, обращаясь к Виоланте. Та разворачивает, глаза её бегут по строкам, до самого низа. Пальцы на краях пергамента чуть сильнее натягивают его. Взгляд, который она на мгновение бросает на Индро, обещает ему отдельный разговор. Только потом она начинает читать: — «…мир на пятьдесят лет и ненападение межды королевством Богемским и Османским… — пауза. — А в силу входит в тот день, когда Мехмед Челяби воссядет на престоле». Тишина меняется. Даже те, кто до сих пор шептался у дальнего края стола, замолкают. Виоланта медленно опускает свиток. — Ваша светлость, это не договор. Это пожелание, записанное на пергаменте. Мехмед Челяби может никогда не приблизиться к престолу. — Тогда грамота никогда не вступит в силу, — отвечает Индро. — И мы ничего не теряем. Сокол смотрит на него так, будто Индро упустил нечто очевидное. — Нет. Он протягивает руку. Виоланта передаёт ему свиток. Сокол не читает. Только проводит большим пальцем по печати и кладёт грамоту обратно на стол. — Если этот лист попадёт к султану, Баязид увидит в нём не мир. Он увидит, что Богемия желает престола одному из его сыновей. Этого достаточно, чтобы счесть нас участниками заговора. — Мы не обещали Мехмеду поддержки, — медленно возражает Индро. — В договоре об этом нет ни слова. — А писать и не требовалось. Сокол подаётся вперёд. — Само условие говорит за нас. Мир наступит, если престол достанется Мехмеду. Следовательно, Богемии это выгодно. А если однажды представится возможность помочь тому, чья победа сулит нам пятьдесят лет мира, то любой разумный совет хотя бы задумается об этом. Индро уже открывает рот, но не отвечает. Взгляд сам собой опускается на свиток. Богута видит, как пальцы Индро медленно сжимаются на подлокотнике. Под белой тканью на плече проступает едва заметная складка от напряжения. Прелат Иоанн рядом с Соколом складывает руки на животе и откидывается в кресле. — «Взыщи мира и пожени», — произносит он. Сокол поворачивает к нему голову. — Это означает, что надобно искать мира и следовать за ним, даже когда тот ускользает, — поясняет прелат. — Не ждать, пока мир сам явится к воротам с печатью и надёжными поручителями. Он переводит взгляд на третий свиток. — Пятьдесят лет мира, — негромко повторяет прелат Иоанн и умолкает. Никто его не торопит. Он поворачивает перед собой кубок с водой. — Я не доживу, — произносит он наконец. — Да и большинство из вас, господа, уж простите старику прямоту. И пан Сокол прав… этот мирный трактат держится на удаче одного младшего сына в далёкой стране. Прелат переводит взгляд на первые два свитка. — Торговые соглашения поначалу тоже не показались мне решением. Камень, стекло, прибыли никакой. Но дело ведь не в камне и стекле. Дело в дороге. И в пошлине. О пошлине его высокопреосвященство говорит медленнее, чем о Боге. Затем поднимает глаза на Индро. — Поэтому я готов поддержать первые два соглашения. Третье сохраню в памяти. И вам, ваша светлость, советую сделать то же самое. — Я понимаю, — отвечает Индро. — Надеюсь, — мягко говорит прелат. — И надеюсь, вы понимаете, что всем этим должен кто-то управлять. Богута смотрит на прелата внимательнее. Тот всё ещё говорит о торговле. Но под словами уже лежит что-то другое, более тяжёлое. Сокол, сидящий рядом, медленно проводит ладонью по подбородку. — Этот путь через пол-Европы, — говорит он. — Десятки панов, если не сотни, чьи земли он пересечёт. А это каждого убеди, с каждым сторгуйся, каждого заставь помнить обещанное. — Значит, перекрывать должно быть тоже невыгодно, — отзывается Йост. Он поднимается и кладёт на стол стопку писем, перевязанную шнуром. — Мы поняли это ещё ночью. Поэтому каждому дому предлагается собственная доля и привилегии в этом предприятии. — Вы уже успели поделить дорогу, которой ещё нет? — спрашивает Виоланта. — Не поделить, — поправляет Йост. — А проработать интересы сторон. Сокол тихо хмыкает. — Всё ясно. Индро несколько мгновений смотрит на разложенные письма перед ним. — Приказ о первом караване Томаш отправил в Пльзень ещё ночью. Если всё прошло как должно, обоз со стеклом уже вышел на южный тракт. Через два месяца он должен быть в Бурсе. После можно… Вдруг Ян поднимает руку, Индро замолкает. Ян дожидается кивка Виоланты и только после этого начинает: — Я вот думаю. На этом пути будет столько добра на возах, они поедут через леса, будут неделями в пути. Разбойники соберутся со всего королевства. — Не только разбойники, — добавляет Рацек, кивая. — Каждый мелкий пан решит, что дорога проходит по его земле и потому ему полагается доля. — С панами, думаю, договариваться будете вы, — говорит Жижка. — А вот с разбойниками поговорю я. — Каким образом? — спрашивает Сокол. Жижка чуть расправляет плечи. — Караванам нужна охрана, а охранникам жалованье. Половина тех, кто нынче грабит на трактах, пойдёт те же возы стеречь, если платить вовремя. — И уже вторая половина станет грабить первую, — замечает Богута. По залу проходит короткий смешок. Жижка бросает на него взгляд. — Значит, первой половине придётся хорошо работать. — Не обещайте чудес, Жижка, — говорит Сокол. — За год дороги безопасными не становятся. — Смотря что ты будешь делать, — отвечает Жижка неожиданно спокойно. — Можно поставить заставы, брать людей из ближайших владений. Когда за пропавший воз отвечает не всё королевство, а конкретный десятник и пан из ближайшей крепости, возы пропадают реже. Сокол несколько мгновений смотрит на него. Потом кивает. — Уже разумнее. — Дайте мне год, — добавляет Жижка, — и монашка с мешком серебра пройдёт по южному тракту одна. — Ночью? — спрашивает Ян. Жижка переводит на него единственный глаз. — Не наглей. На этот раз смеются громче. Даже у Сокола чуть дёргается угол рта. Индро ждёт, пока голоса стихнут. — Маркграф прав, — говорит он. — Одному мне этот план не поднять. Он касается пальцами стопки писем. — Письмо с предложением паны могут прочитать. Но согласие дадут только тому, кого знают. В этом… — он обводит взглядом зал, — …мне нужна ваша помощь. Молчание выходит коротким. Первым поднимается Рацек. — У меня осталось много знакомых в горнодобывающих городах: Кутна-Горе, Бржеславицах и Брно, — говорит он. Голос у него ровный, впервые за всё утро. — Я напишу им. И если потребуется, поеду. Он склоняет голову и садится. — Я возьму на себя южный тракт, — говорит Жижка. — Я поговорю с дядей, — произносит Ян. — И с теми, кто держит земли между Ратаем и Колином. Йост приподнимает брови. — С ними, полагаю, вам будет особенно трудно договориться. — Я справлюсь, — уверенно отвечает ему Ян, хлопая себя по колену. Йост усмехается. Прелат Иоанн снова кладёт ладонь на стол. — Монастыри могут давать караванам ночлег, воду и людей, знающих дороги. Я отправлю письма настоятелям. Он смотрит на Индро. — Но услышьте меня, ваша светлость. Если вы начинаете это дело, вы не сможете отступить при первом же королевском гневе. Люди, которых вы призовёте, поставят на дорогу своё слово, свою честь и свои деньги. Вы будете отвечать перед ними. — Значит, буду, — говорит Индро, кивая. Ответ следует быстро. Без колебаний. Прелат изучает его лицо ещё мгновение, затем медленно поворачивается, пересекаясь взглядом с Соколом. Виоланта выпрямляет лист перед собой. — Полагаю, вопрос созрел для решения. Кто готов поддержать этот план и участвовать в нём, поднимите руку. Рацек поднимает руку первым. За ним Жижка, Ян и сам Богута. Поднимая свою, Богута мысленно бормочет: «Господи, благослови безумцев и торговые пути». Сэм поднимает руку следом. Голосуют Бартош, Ольдржих и Криштоф. Йост поднимает руку с видом человека, которого попросили одобрить собственную мысль. Прелат голосует предпоследним. Сокол смотрит на поднятые руки, потом на Индро. Пальцы у него несколько раз ударяют по столу. Наконец поднимается и его ладонь. Виоланта несколько мгновений смотрит на остальных, затем откладывает перо и тоже поднимает руку. — Единогласно, — объявляет она и делает пометку. — Письма, расчёты и перечень владений каждый получит у меня. — Поддержать направление — одно, — говорит Сокол, опуская руку. — Но довести его до конца — другое. Остался вопрос, без которого все наши голоса ничего не стоят. Он сцепляет руки перед собой. — На чьём слове всё это держится? Йост перестаёт улыбаться. — Мы только что это обсудили, — говорит он. — Нет. Мы обсудили панов, разбойников и деньги. Но над всеми нами есть король. Сокол смотрит прямо на Индро. — Что, если его величество не согласится? Разорвёт эти бумаги, запретит путь, а вас, ваша светлость, объявит предателем за соглашение с сыном султана? — Не объявит, — отвечает Индро. — Почему? — Потому что я вернусь в Прагу и поговорю с ним сам. Покажу расчёты, доходы, выгоду для королевства. Когда он увидит, что это принесёт казне, он не откажется. Рацек вскидывает голову. Пальцы Яна ложатся на край скамьи и остаются там. Йост медленно убирает руку со стопки писем. Богута смотрит на них по очереди и понимает, что ни для кого за столом возвращение Индро в Прагу не звучит так просто, как для самого Индро. Сокол не сводит с него глаз. — Вы уверены, что король ещё принимает решения, исходя из выгоды? — Пан Сокол, — отвечает Индро чуть тише. — Я… сумею его убедить. Это моя задача. Сокол приоткрывает рот, но ничего не говорит. Смотрит на прелата. Иоанн опускает глаза на свои руки. Богута ждёт возражения. Резкого слова. Хотя бы тяжёлого вздоха. Но молчание растягивается. Наконец Сокол медленно поднимается. — Тогда то, ради чего я приехал, больше откладывать нельзя. Движение собирает на себя весь зал. Индро выпрямляется в кресле. Слишком резко. На мгновение его дыхание сбивается, и Виоланта поворачивает к нему голову, но Индро уже снова смотрит на Сокола. — Говорите. — Недавно нам стало известно, что по Богемии пропадают люди, — начинает Сокол. — И последний год некоторых из них находят мёртвыми. В заброшенных церквях. В подвалах. В пустующих домах. Он делает несколько шагов вперёд. — Тела не бросают в лесу и даже не хоронят. Их моют, одевают, усаживают так, будто они молятся. Кожу выбеливают. Вместо глаз ставят раскрашенные камни. Среди них есть и мужчины, и женщины, и дети. Рука Богуты сама находит крест под рубахой. Индро смотрит на Сокола неподвижно. — Сколько? — Мест больше десятка. А тел… гораздо больше. — И почему я слышу об этом только сейчас? — Мы собирали информацию, — отвечает Сокол. — И проверяли. — Что именно? Жижка поднимается со своего места. — Сначала думали, что это не связанные убийства. А просто разбойники, еретики или безумцы. — Он крутит пальцем у виска. — Потом я нашёл второе место. Слишком похожее. Сокол нашёл третье. Те же камни, та же побелка, тела сидят одинаково. И мы начали сравнивать. — С чем? — С тем, кто был поблизости, — отвечает Сокол. — С королевскими отрядами. У Индро едва заметно сдвигаются брови. — Вы обвиняете людей из королевской свиты? Тугоркана? — Нет. — Сокол делает паузу. — Нам не нужно искать человека из свиты. Индро спрашивает не сразу. — Тогда кого вы обвиняете? — Короля Вацлава. Перо Криштофа, скрипевшее почти весь совет, останавливается. Индро не двигается. — Мы начали сравнивать записи о пропавших за последний год и маршруты королевской охоты. Там, куда приезжал король… Сокол начинает объяснять дальше. Но Богута видит, как слова начинают падать мимо. Индро сидит прямо. Плечи ровные, ладони лежат на подлокотниках. Он смотрит на стену перед собой и не моргает. Сокол говорит о королевском отряде, замеченном пастухом возле одной часовни рано утром. Жижка что-то добавляет про другие следы. Виоланта спрашивает о датах. Индро не поворачивает головы. Первым в движение приходит Рацек. Встаёт. Лишь тогда Богута понимает, что с Индро что-то не так. Потом замечает Виоланта, сидящая по правую руку. Она наклоняется к креслу: — Ваша светлость? Сокол ещё говорит. О маршрутах. О пропавших детях. — Индро? — зовёт Рацек. Индро не отвечает.

***

Голос Сокола ещё звучит. Слова перестают складываться в смысл, делаются просто звуком, потом шумом, потом шумом листвы. Солнце бьёт в глаза. Боль в плече и в рёбрах остаётся где-то снаружи, вместе с залом. Здесь ничего не болит. Индро знает это место раньше, чем успевает его разглядеть. Поляна, залитая светом. Пахнет смолой и влажной землёй. Рядом, привалившись спиной к стволу дуба, сидит молодой Вацлав. Хотя нет. Здесь его зовут Венцель. Он осунулся, под глазами тёмные круги. Лихорадка сошла только на днях и оставила свой след. — Нам пора возвращаться, — говорит Индро, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Венцель не открывает глаз. Только уголки губ приподнимаются в ленивой улыбке. — Ещё немного, — шепчет он. — Лекарь сказал… — К чёрту лекаря. Хруст ветки за спиной. Индро оборачивается. Из-за деревьев выходит человек, измождённый, в лохмотьях, с всклокоченной седой бородой и впалыми щеками. Он останавливается в нескольких шагах. — Господа добрые, — хрипло произносит он, кланяясь, — не найдётся ли монетки для бедного старика? Три дня не ел… Индро начинает вставать, прикидывая, что в сумке есть краюха хлеба, и слышит за спиной, как дерево глухо ударяется о корень. Он оборачивается. Венцель уже на ногах, вскинув лежавший рядом заряженный арбалет. — Отойди, Индро, — цедит он сквозь зубы. — Что ты делаешь? — Индро встаёт между ним и стариком, разводя руки. — Это нищий. Опусти. — Отойди сейчас же! — Глаза Венцеля лихорадочно блестят. — Это разбойник! Их шайка в лесу! Он высматривает! Старик в ужасе пятится. — Господин, клянусь, я никого не… — Лжец! — Венцель дёргается вбок, ловя прицел поверх плеча Индро. — Уходите, — говорит Индро старику, не оборачиваясь и не опуская рук. — Быстрее. Старика не нужно просить дважды. Треск кустов, и его фигура пропадает в зелёном полумраке. Венцель с яростным криком отбрасывает арбалет и вцепляется Индро в плечи. — Ты идиот?! — Лицо искажено, на висках вздуваются вены. — Он мог убить нас! Они всегда так делают! Один подходит, отвлекает, остальные бьют из засады! Индро молча смотрит ему в глаза и не пытается вырваться. Венцель трясёт его, с каждым словом сильнее. — Никогда, слышишь? Никогда так больше не делай! Я старше тебя! Если я вижу опасность и говорю отойти, ты отходишь! Без споров! Индро закатывает глаза к небу и тяжело вздыхает. — Хорошо, — говорит он устало. Венцель отпускает его плечи. Дышит. Потом голос его вдруг падает, делается тихим: — Ты вообще понимаешь, что он мог убить тебя? Не меня. Тебя. Ты встал под болт. — Это был просто старик… — А если нет? — Венцель смотрит мимо него, в лес. — Может, за кустами сидели ещё трое, и он считал, сколько нас. Ты собирался проверить это собственной шеей? — Он проводит ладонью по лицу. — Если с тобой что-то случится из-за твоей доброты, виноватым буду я. Я не досмотрел. Ты хочешь, чтобы я с этим жил? Индро открывает рот. Возразить есть что: старик кланялся, руки у него тряслись, никакой шайки в этом лесу отродясь не видели. Но говорит другое, то, что Венцель хочет услышать.  — Прости, — говорит Индро. Венцель выдыхает. Плечи его опускаются. Он протягивает руку и поправляет Индро смятый ворот рубахи. Пальцы на мгновение задерживаются у горла. — Вот так, — говорит он. Он поднимает арбалет, отряхивает от земли и травы и садится обратно под дерево. Индро опускается рядом. Какое-то время они молчат. — Ладно. Забыли, — глухо говорит Венцель, прикрывая глаза. — Может, я и правда погорячился. Индро косится на него. По запястью Венцеля деловито перебирает лапками маленький чёрный муравей. — У тебя муравей по руке ползёт. Венцель поднимает руку и рассматривает насекомое. На лице ни отвращения, ни раздражения. Только спокойное любопытство. Он тянется к ближайшему листу и аккуратно, двумя пальцами, ссаживает муравья. Тот замирает, будто в замешательстве, потом продолжает путь. Индро смотрит на муравья и на руку, которая только что держала арбалет. Мысль о произошедшем возвращается и тут же обрастает: в лесах правда пошаливали, да и лихорадка едва сошла. И... он испугался. За него испугался. Индро смотрит, как муравей уползает по листу. — Почему ты улыбаешься? — Венцель поворачивает голову. — Просто так. — Индро пожимает плечами. — Ты иногда бываешь очень… противоречивым. — Только с тобой, — говорит Венцель. — Остальным достаётся кто-нибудь один. Индро не успевает спросить, что это значит. Лицо Венцеля меняется, по губам расползается озорная улыбка, и он резко подаётся вперёд, сгребая Индро обеими руками. — А ну иди сюда! Пальцы атакуют рёбра, живот, подмышки. Индро хохочет, не в силах вырваться, и… Рука с силой вцепляется ему в здоровое плечо. Трясёт. Боль возвращается вся разом: плечо, рёбра, шея. Свет делается слишком ярким, жжёт глаза. Лес уходит, и перед ним, совсем близко, лицо. Отросшая клоками щетина. И большие испуганные глаза.  — Отец? — говорит Индро. Слово выходит раньше, чем он понимает, где находится. Что-то происходит с лицом Рацека, что-то короткое, чего Индро не успевает прочесть. Зал. Стол. На него смотрят. Все. С тревогой, со страхом, с тяжёлым выжидающим недоумением. Индро медленно высвобождает плечо. Выпрямляет спину. Заставляет мышцы лица сложиться в лёгкую, извиняющуюся улыбку. — Прошу прощения. — Голос глухой, чужой. — Задумался. Никто не кивает. Виоланта смотрит на него, не мигая. Рацек так и стоит рядом, опустив руку, которой только что его тряс. Улыбка сходит сама. — Я абсолютно уверен, что вы ошибаетесь, — медленно говорит Индро. — Это не может быть король. Жижка вскидывает голову. Сокол моргает. — Доказательства… — начинает он. — Вы за него сражались. — Индро говорит негромко, и оттого каждое слово слышно. — Все, кто сидит за этим столом. Отец потерял из-за этой короны почти всё, но даже тогда продолжал служить. Жижка... Ты выбивал людей Сигизмунда из Небакова. Вы, пан Сокол, помогали ему и поручили это. Даже не вы... МЫ сражались, чтобы трон не достался Сигизмунду. — Он обводит их взглядом. — А теперь те же люди говорят мне, что человек, за которого МЫ проливали кровь, режет крестьян по заброшенным местам. Вы слышите, как это звучит? — Слышу. — Сокол не отводит глаз. — Да, мы за него сражались. Я верил, что защищаю законного короля. Потому мне и понадобилось полгода, чтобы произнести это вслух. — Он кладёт ладони на стол. — А теперь посчитайте со мной, ваша светлость. Больше десятка мест. И возле каждого, в те же недели, проходил король с... — За королём всюду ходит его охрана. — Перебивает его Индро. — Кортеж. А иногда и слуги, писцы, духовник. Он не бывает один. Никогда. Вы описываете человека, который бросает всё это, идёт ночью в заброшенную церковь и… — Индро не договаривает. — Это невозможно сделать незаметно. — На охоте бывает. — Жижка говорит в стол, не поднимая головы. — Король охотится малым кругом. Уходит от свиты. На день. На два. Это знает каждый егерь в Богемии. Индро поджимает губы. На это у него ответа нет. — Простите мне прямоту, ваша светлость. — Йост говорит осторожно, без обычной вкрадчивости. — О его величестве давно ходит недобрая молва. Ещё с юности. Истории, которые двор предпочитал не пересказывать. — Пауза. — Вы знаете, как умерла его жена? Её нашли утром в опочивальне. Сказали: охотничий пёс. — Йост поворачивает перстень на пальце. — Пёс, который сам вошёл и сам вышел. И это не единственная история. Я слышал о людях, которых его величество убивал в гневе, а двор после объяснял несчастным случаем. В свое время об этом было слишком много одинаковой молвы. — Молва это ваша монета, маркграф. — Слова выходят прежде, чем Индро успевает их взвесить. — Удивительно, как вовремя она всплывает, когда на кону чья-то корона. Не так ли? Йост выпрямляется. Улыбки на его лице больше нет. — Это правда, Индро. — Голос Рацека садится. — Такие убийства уже были. В Скалице. Когда ты был ребёнком. Четыре тела. И большинство из них… — Он останавливается. Сглатывает. — Ты был... ещё ребёнком. — В Скалице последние десять лет кого только не убивали. — Индро смотрит мимо отца, в стену. — Сначала голод, потом люди Сигизмунда, потом разбойники. Вы хотите приписать королю все смерти в Богемии за десятилетие? Рацек медленно опускается на лавку. Спина находит стену. Он открывает рот и закрывает, так ничего и не сказав. — Индро. Посмотри на меня, — требует Жижка. Индро не поворачивается. Плечи вздрагивают сами, он запрещает им. — Почему ты даже не хочешь нас услышать? — Голос Яна тихий, почти шёпот, но в тишине зала его слышат все. Индро не отвечает. Не моргает. Взгляд друга давит сбоку, требует, и он медленно, как через сопротивление, поворачивает голову, но глаза его проходят мимо Яна, мимо неподвижного серого лица отца, и останавливаются на Соколе. — Если у вас нет ничего, кроме молвы и совпадений… — Мы видели тела собственными глазами, — говорит прелат Иоанн. — И места, где их оставили. Индро смеётся. Тихо, коротко, без тени веселья. — Видели? Вы собственными глазами видели короля рядом с ними? Видели, как Вацлав, король Богемии, моет трупы, белит их кожу и рассаживает по скамьям? Ваше высокопреосвященство, я надеюсь, это очень неудачная шутка. — Есть слова, которые были доверены мне не как советнику и не как судье. Повторить их я не вправе. Даже здесь. — Прелат говорит медленно, взвешивая каждое слово. — Но они заставили меня внимательнее взглянуть на то, что нашли пан Сокол и Жижка.  Церковь не строит обвинений на слухах, ваша светлость. Но и закрывать глаза на повторяющееся зло она не вправе. — Что вы хотите этим сказать? — Ничего, что мне позволено сказать, сын мой. Индро смотрит на него. Сжимает подлокотник. — Хватит, — говорит он, не повышая голоса, когда Сокол снова открывает рот. — Я не позволю обвинять нашего короля в подобном. Вы, пан Сокол, как и вы, Прелат Иоанн, ходите по очень опасному краю. Для вас будет лучше остановиться, пока вы не сделали себе хуже. Зал замирает. Богута смотрит на него, приоткрыв рот. Ян бледен. Жижка подаётся вперёд, упираясь кулаками в колени. Так на Индро ещё не смотрел никто из них. — Мы уверены, что это Вацлав, — почти шёпотом произносит прелат. — Меня не волнует, в чём вы уверены! — Голос Индро впервые срывается на крик и уходит под тёмные балки. — Меня волнует, что вы пытаетесь убедить меня, будто мой друг, которого я знаю почти всю свою жизнь, который муравья убить не может, чудовищный убийца! — Но вы же не муравей, ваша светлость, — говорит Сокол. Индро не отвечает.  — Индро. Пожалуйста. Умоляю… прислушайся к нам. — Голос Рацека сдавлен. Индро закрывает глаза. Тяжело выдыхает, оседает на спинку кресла, проводит рукой по лицу. Когда он опускает руку и открывает глаза, в зале тихо. Он смотрит на них, одного за другим, и впервые за эти долгие минуты по-настоящему видит. Страх в глазах Яна. Глубокую боль на лице отца. Мрачную тревогу Жижки. Они не предатели. Они напуганы. Индро поднимается. Пол качается под ногами. Ему нужен воздух. Он отходит от стола и медленно идёт вдоль стены, от одного узкого окна к другому. Затем останавливается у самого большого окна. За серой дымкой стоит бледное солнце. — Индро. — Ян встает и делает два шага к нему. Голос у него срывается. — Кто-то же их убивает этих людей.  Если это не король, тем всё равно надо найти, кто именно. Ты... ты первый никогда бы такого не оставил. — Я… — Криштоф встаёт, задев рукой чернильницу, и ловит её. — Я могу поднять расходные книги двора, ваша светлость. По ним будет видно, где его величество стоял. И когда. Индро смотрит на него. На парня, который предлагает проверять короля по счетам. Он возвращается к столу. Не садится. Опирается ладонями о столешницу. — У короля… — он достаёт слова по одному, — ...есть болезнь. Приступы. Подозрительность… иногда на пустом месте. Он бывает тяжёлым. Я знаю это лучше любого из вас. — Он смотрит в дерево столешницы. — Но он не мясник. Венц… — Слово обрывается. Индро сглатывает. — Он не такой. Никто не отвечает. Жижка чуть дергает носом. Рацек сидит, не шевелясь. Виоланта опустила перо. — Индро, это хорошо, что ты так веришь другу. — Сэм говорит негромко и неловко ведёт плечом в сторону Сокола и прелата. — Я бы хотел, чтобы в меня кто-нибудь так верил. Тут уважаемые паны говорят учёно, но я так не умею. Убийцу надо найти. Если это не король, расследование докажет это лучше любых клятв. Если решишь, что мы его оклеветали, я сам отвечу за свои слова. Индро смотрит на него долго. Потом обводит взглядом остальных. — Хорошо, — говорит он. — Пан Сокол передаст списки пропавших. Пани Виоланта и Криштоф добудут расходные книги и записи о королевских выездах. Бартош войдёт в расследование и выделит людей пану Соколу и тем, кого тот сочтёт нужным привлечь. — Сделаю, — говорит Виоланта. Криштоф рядом кивает.  — Но знайте одно. — Индро выпрямляется, и голос его становится громче и уверение. — Я делаю это не для того, чтобы вы нашли способ обвинить короля. Я делаю это, чтобы вы нашли настоящего убийцу. Это единственная цель. Если кто-то попробует использовать мою власть для иного, я не прощу. Вы понимаете? Один за другим они кивают. Жижка. Рацек. Даже Сокол. Индро опускается в кресло. Силы уходят разом, оставляя только ноющую боль во всём теле. — А что, если окажется, что мы не ошиблись? — Голос Сокола ровен, как прежде. — Если все доказательства укажут на короля? Индро поднимает на него глаза. — Что вы предлагаете, пан Сокол? Убить его? — Сначала закончить расследование, — отвечает тот. — А если оно подтвердит худшее, созвать Сейм и поставить вопрос о том, способен ли Вацлав оставаться королём. — Церковь и прежде признавала государей неспособными править по причине душевной болезни, — негромко добавляет прелат. — Путь законный. Но прежде чем мы уедем, нам нужен ответ ещё на один вопрос. Индро смотрит на него. — Какой? — Если Сейм признает короля недееспособным, вы поддержите его решение? Индро игнорирует вопрос.  — А кто будет королём после него? Вы думали об этом? — В голосе появляется усталая ирония. — Неужто Сигизмунд? — Сигизмунд не единственный человек, чьё имя может быть вынесено на Сейм, — отвечает прелат. Пальцы его мерно постукивают по столу. — Несколько лет назад, с благословения покойного папы Бонифация, была выдана булла о легитимизации. В ней вы названы латинским именем... Генрихом Люксембургским. Индро опускает взгляд в стол. Но успевает заметить вздрагивает Рацек. Как Ян смотрит на прелата, потом на Индро, потом снова на прелата. «Курва...» — Никто не говорит о коронации завтра, — продолжает прелат, поднимая ладонь, упреждая возражение. — Для этого нужен Сейм, согласие великих домов и слово Церкви. Но закон оставил для вас эту дверь... — Этого не будет. — Перебивает его Индро, на злость сил уже нет, и слова выходят тихими. — Одного расследования против короля достаточно, чтобы меня объявили изменником. Я не стану в этом участвовать. Если ваши худшие опасения подтвердятся и Сейм будет созван, на нём представят достойных кандидатов. Как... Как положено по закону. — Ваша светлость, давайте не… — начинает Виоланта. — Мы не будем это обсуждать. Зал молчит. Индро чувствует, как тишина ложится на плечи. Он смотрит на Виоланту. На её лице, как и на многих других, немое несогласие. Но сейчас ему всё равно. Рацек смотрит на него. Не так, как час назад. Долго, неотрывно, и что в этом взгляде, Индро понять не может. Он отводит глаза первым. — Совет окончен, — говорит Индро. Виоланта выдыхает. — Внизу для всех накрыты столы, — произносит она с лёгкой досадой, поднимаясь. — Прошу. Люди встают, сбиваются в группы. Большинство тянется к дверям, но несколько человек остаются у стола, не решаясь подойти первыми. Шаги и приглушённые голоса понемногу тают в гулком зале. Индро не двигается. Он закрывает глаза. Темнота за веками даёт короткую передышку. Собрав остатки воли, он толкается руками от подлокотников. Стены плывут. Дыхание сбивается и переходит в хрип. Тяжёлые шаги за спиной. Он узнаёт их раньше, чем успевает обернуться. — Я… сам, — выдыхает Индро. Рацек не отвечает. Руки подхватывают его под колени и под спину, разом. Мир кренится. Индро вцепляется в отцовское плечо. Позади частят сбивающиеся шаги Яна. Надо что-то сказать, возразить, но слова не собираются. Щекой Индро упирается в коричневую бригантину. Заклёпки холодят кожу, красный шарф пахнет дымом. Индро закрывает глаза.