The Crown of Bohemia

Он протиснулся в окно и рухнул внутрь часовни так неуклюже, что его колено с глухим стуком ударилось о каменный пол. Боль пронзила ногу острой вспышкой, и он едва сдержал проклятие, сжав зубы. Великая миссия началась с того, что он чуть не взвыл. Он замер на четвереньках, прислушиваясь. Тишина. Нет, не совсем — откуда-то снизу доносились приглушённые звуки. Голоса? Музыка? Он осторожно поднялся, отряхивая штаны, и в полумраке не заметил остатки разломанной скамьи и наступил на неё. Скамья издала протяжный, скрипучий стон. Ян замер, сердце ухнуло куда-то в сапоги. Он ждал. Криков, шагов, звона стали. Но в ответ — лишь та же приглушённая возня снизу. Выдохнув, он огляделся. Часовня была маленькой, полуразрушенной. Крыша провалилась в нескольких местах, лунный свет пробивался сквозь дыры, выхватывая из тьмы обломки скамей и осыпавшийся алтарь. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — дымом, воском. Звуки шли из-под пола. Ян присмотрелся и заметил у дальней стены узкий проём — ступени, ведущие вниз. Оттуда пробивался слабый, мерцающий свет. Сердце забилось быстрее. Это оно. Логово еретиков. Он сделал шаг к лестнице, потом ещё один. “Вот он, первый шаг. Шаг, который войдет в летописи. Ян Птачек из Пиркштейна, спаситель Богемии, гроза еретиков. Потомки будут слагать песни об этой ночи… об отваге, о жертве, о несокрушимой воле рыцаря, что в одиночку бросил вызов тьме…” — подумал Ян. Рука легла на рукоять меча — для уверенности. Он начал спускаться, ступая как можно тише, прижимаясь к холодной каменной стене. Звуки становились громче. Голоса — мужские и женские, смех, какие-то стоны. Ян нахмурился. Странно. Это не похоже на молитвы или ритуальное пение. Последняя ступень. Перед ним — массивная деревянная дверь, приоткрытая. Из щели лился жёлтый свет факелов и… запах, от которого в носу защекотало. Ян осторожно толкнул дверь. Та беззвучно распахнулась, и он шагнул внутрь. И застыл. Подвал был большим, сводчатым, освещённым десятками свечей и факелов. Вдоль стен стояли бочки с вином, на полу валялись разбросанные подушки и меха. И повсюду — люди. В масках. Звериных, птичьих, чудовищных. Волчьи морды, клювы воронов, рога быков. Одни были обнажены до пояса, другие — полностью. И они… трахались. Ян почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а затем с удвоенной силой ударила обратно, заливая щёки жаром. Глаза сами собой расширились, рот приоткрылся. Справа от него мужчина в маске оленя прижимал к стене женщину, её ноги обвились вокруг его бёдер, грудь подпрыгивала в такт его толчкам. Слева — трое на куче подушек: двое мужчин и женщина между ними, все переплелись так, что не сразу понять, где чья конечность. Стоны, хриплое дыхание, шлепки плоти о плоть — всё это смешивалось в один непристойный, оглушающий гул. В центре зала, на возвышении, сидел человек в маске кабана — массивный, с обнажённым торсом, покрытым седыми волосами. Рядом с ним, на коленях, женщина в маске лисы брала его в рот, а он лениво потягивал вино из кубка, поглаживая её по голове. Ян стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Это не еретики. Это не ритуал. — Эй! — раздался голос справа, пронзая туман шока. Ян резко обернулся. К нему приближался мужчина в маске барана, одетый лишь в распахнутую рубаху. Его взгляд скользнул по Яну — по доспехам, по мечу на поясе, по лицу без маски. — Ты кто такой? — спросил Баран, и голос его звучал настороженно. Все звуки в зале стихли. Головы поворачивались в его сторону. Стоны затихали. Ян чувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, подозрительных, хищных. Его мозг лихорадочно заработал. Бежать? Нет, поздно. Драться? Их слишком много. Врать? Да, врать. Но как? Что сказать? Он выпрямился, расправив плечи, и его рука театральным жестом легла на эфес меча. Голос, когда он заговорил, прозвучал громче, чем следовало — слишком высоко, слишком напряжённо. — Я — Ян Птачек из Пиркштейна! — провозгласил он, и слова эхом отозвались под сводами. — Я пришёл сюда, чтобы остановить монстра, что оскверняет святые церкви Богемии! Чудовище, что… — Какого хрена он несёт? — перебил его кто-то из толпы, и в голосе звучало недоумение. — Он грибов, что ли, объелся? — хмыкнул другой, и по залу прокатился сдавленный смешок. Ян почувствовал, как краска заливает лицо ещё сильнее. Но он не мог остановиться. Слова сыпались сами, как из прорванного мешка. — Убийства! Ритуальные убийства! Тела, выкрашенные в белое, с камнями вместо глаз! Я знаю, что это связано с этим местом, и я… — Погоди, погоди, — голос Кабана — того самого, что сидел в центре — прорезал его тираду. Женщина в маске лисы отстранилась, вытирая губы, и Кабан поднялся. Он подошёл ближе, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на стену. — Ты про те убийства? С мертвецами в часовнях? Ян кивнул, хватаясь за эту ниточку, как утопающий за соломинку. — Да! Именно про них! Я выслеживаю убийцу, и след привёл меня сюда! Кабан остановился в шаге от него, скрестив руки на груди. Из прорезей маски на Яна смотрели тёмные, изучающие глаза. — И ты думал, что мы тут чего? Режем людей и красим их? — в голосе прозвучала насмешка. — Я… я думал… — Он думал, — фыркнул кто-то из толпы, и снова раздался смех. Кабан поднял руку, и зал затих. Он смотрел на Яна долго, затем медленно покачал головой. — Слушай, парень. Мы тут собираемся, чтобы трахаться, пить и веселиться. Никого не убиваем, никого не красим. Понял? Ян кивнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Может, он всё-таки не умрёт здесь сегодня. — Но, — продолжил Кабан, и в голосе его прозвучало что-то новое, — про эти убийства мы слышали. И, знаешь, у нас тут есть люди… осведомлённые. Может, мы и вправду сможем тебе помочь. Он повернулся к толпе, и его голос зазвенел под сводами. — Эй! Кто-нибудь знает что-то про этих мертвецов в часовнях? Несколько человек переглянулись. Потом один — в маске ворона, старый, судя по седым волосам на груди — поднял руку. — Я слышал кое-что, — произнёс он хрипло. — Говорят, это дело рук королевских отрядов. Ян резко повернулся к нему, сердце забилось быстрее. — Королевских? Вы уверены? Ворон пожал плечами, его маска качнулась. — Уверен настолько, насколько можно быть уверенным в слухах. Но слухи эти ходят давно. Месяцев пять, может, больше. Отряды короля Вацлава видели в тех местах, где потом находили тела. Кабан кивнул, подтверждая. — Я тоже слышал об этом. Говорят, король — дьявол. Безумен, жесток. Творит такое, что и описать страшно. По залу прошёлся ропот согласия. Кто-то выругался вполголоса. — Эй, — раздался ещё один голос, помоложе. Из толпы вышел мужчина в маске медведя, невысокий, но крепко сложенный. — Я, может, знаю ещё кое-что. Ян развернулся к нему всем телом. — Говори! Медведь почесал затылок. — Пару дней назад я ехал с севера, из-под Часлава. Заночевал в одной деревушке. Местные болтали, что видели королевскую повозку у старой церкви. Та, что на берегу речки, заброшенная уже лет двадцать. Говорили, что слышали оттуда крики. Ночью. Тишина повисла тяжёлая, давящая. Ян чувствовал, как по спине пробежал холодок. — Где именно? — выдавил он. — К северу отсюда, — Медведь махнул рукой в неопределённом направлении. — Часа три езды, может, чуть больше. Там недалеко новая мельница, не промахнёшься — она одна на всю округу. Ян кивнул, уже мысленно прокладывая маршрут. Это оно. Это та зацепка, которую он искал. Он развернулся к Кабану, и на губах его расцвела широкая, торжествующая улыбка. — Спасибо! Вы очень помогли! Я… — Погоди, парень, — оборвал его Кабан, и в голосе прозвучала насмешка. — Мы тебе информацию дали. Теперь твоя очередь. Ян почувствовал, как улыбка застывает на губах. Что-то в тоне Кабана заставило его насторожиться. Вокруг снова зашевелились фигуры в масках, и атмосфера, только что бывшая почти дружелюбной, сгустилась, стала тяжелее. — Очередь? — переспросил Ян, и голос его, к собственному стыду, взлетел на петушиную ноту. — Какая ещё очередь? В трапезную? Кабан шагнул к нему, загораживая собой половину помещения. Его огромная тень поглотила Яна целиком. — Мы поделились информацией. Теперь ты делишься… — он сделал драматическую паузу, окинув Яна цепким взглядом с ног до головы, и в прорезях маски мелькнул озорной огонёк. — Собой. Слова шлёпнулись в оглушающей тишине, как корова на лёд. По залу прокатился одобрительный, полный предвкушения гул. Ян попятился и с размаху врезался спиной в холодную стену, едва не прикусив язык. — Я… я не совсем понимаю… У меня с собой только кошель, но там… — Правила простые, красавчик, — пророкотал Кабан, и его тон был на удивление добродушным, словно он объяснял правила детской игры. — Ты получил своё. Теперь мы получим своё. Честный обмен. Из толпы, покачивая бёдрами, вышла девица в маске Кошки. Обнажённая грудь колыхалась в такт шагам, гипнотизируя. Она подошла к Яну и, хихикнув, запустила свои пальцы-паучки ему в камзол, пытаясь расстегнуть первую пуговицу. — Не надо, — пискнул Ян, хватая её за тонкое запястье. Рука девушки была на удивление сильной. — У меня… аллергия на… прикосновения! Кошка фыркнула, и её вторая рука метнулась к шнуровке на его штанах, принявшись с энтузиазмом дёргать за узелок. — Ничего, милый. Подышишь, и всё пройдёт. Тут же с другой стороны материализовался юноша в маске Лиса — мускулистый, гладкокожий и пахнущий вином. Он по-хозяйски положил руку Яну на плечо. — Расслабься, — прошептал он прямо в ухо, обдав его парами перегара. — Будет не больно. Наверное. Паника ударила в голову. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет прочь. Вокруг — чужие руки, липкие взгляды, удушающий запах пота и похоти. Кошка ожесточённо ковыряла узел на его штанах. Лис пытался поцеловать его в шею, но постоянно промахивался и тыкался носом в воротник. Где-то рядом кто-то постанывал с таким усердием, будто соревновался в громкости с церковным хором. Ян зажмурился, и в темноте за веками огненной вспышкой возник образ. Индро. Его улыбка. Его руки. Его глаза. «Нет. Только не с ними.» — НЕ-Е-ЕТ! — вопль вырвался таким пронзительным, что даже самые увлечённые пары в зале замерли и обернулись. Руки на мгновение отпустили его. Кошка отстранилась, удивлённо склонив голову. Лис икнул. Ян распахнул глаза, и слова полились из него бурным, бессвязным потоком, словно прорвало плотину. — Я не могу! Моя плоть… она… она принадлежит ангелу! В подвале повисла мёртвая тишина. Было слышно, как где-то в углу одиноко скрипнула верёвка. — Ангелу? — недоверчиво переспросил Баран. — Ты точно под грибами, парень. Лицо Яна пылало. Он чувствовал, что несёт чушь, но остановиться уже не мог. — Да! Ангелу! Он… он прекрасен, как рассвет! И добр, как… как… ангел! И я дал ему клятву! Клятву верности до гроба! Моё тело, моя душа, даже мои… чресла — всё принадлежит ему! И я не могу нарушить клятву, потому что… Он запнулся, лихорадочно ища новое оправдание, и в голове вдруг всплыл разгневанный образ Житки. — …потому что у меня есть ещё жена! — выпалил он, хватаясь за эту мысль. — Да! Жена! Строгая! И я должен хранить ей верность! Это… это по-рыцарски! И по-христиански! И вообще, она просила к ужину не опаздывать! Голос сорвался. Он замолчал, хватая ртом воздух. Кошка и Лис, переглянувшись, сделали по шагу назад, словно опасаясь заразиться его безумием. Кабан стоял неподвижно. А потом он издал странный звук. Похожий на хрюканье. Звук перерос в сдавленный кашель, потом в глухое хихиканье и, наконец, взорвался гомерическим хохотом. Кабан согнулся пополам, хлопая себя по ляжкам, его плечи тряслись так, что маска съехала набок. — Ох, курва мать! — давился он смехом. По залу прокатилась ещё одна волна смеха. Но в этом смехе не было злобы — лишь чистое, незамутнённое веселье. Кабан выпрямился, вытирая слёзы, выступившие в прорезях маски, и подошёл к Яну. Его тяжёлая ладонь опустилась на плечо — на удивление мягко, почти по-отечески. — Господи, парень, — выговорил он, всё ещё всхлипывая от смеха. — Такой невинной души я лет сто не встречал. Ты прямо как… как незабудка в навозной куче. Он с чувством покачал головой. Облегчение было таким сильным, что у Яна подогнулись колени, и он едва не сполз по стенке. — Спасибо, — выдохнул он. — Я так благодарен, я… Кабан поднял руку, призывая его к молчанию. Он обернулся к толпе и зычно крикнул: — Эй, Сова! Твоему аббату ведь всё ещё нужен новый чтец? Для псалмов? А то последний, говорят, заикаться начал. Человек в маске совы и тёмной рясе, стоявший у стены, выпрямился. Его голова медленно повернулась к Яну. — Нужен, — ответил он ровным, безразличным голосом. — Главное, чтобы буквы знал. И не храпел громче настоятеля. До Яна не сразу дошёл смысл сказанного. А когда дошёл, ужас вернулся — но уже не леденящий, а какой-то… нелепый. — Постойте, — залепетал он, пытаясь отступить. — Я не… я неграмотный! И храплю, как медведь! Кабан лишь махнул рукой. Из толпы вынырнули Баран и Волк. Они ловко скрутили Яна. Тот дёрнулся, но хватка была крепкой. — Отпустите! — взвизгнул он. — Я пан Птачек! Я вам этого не прощу! Я… — Простишь, — миролюбиво оборвал его Кабан. — Там кормят три раза в день. Баран сунул ему в рот кляп в виде тряпки. Волк, чертыхаясь, кое-как завязал её сзади. Мычание Яна получилось особенно жалобным. Его поволокли через зал. Кто-то сочувственно похлопал его по плечу. — Удачи, — сказал мужчина в маске оленя. — Говорят, аббат любит, когда ему на ночь читают жития святых. Особенно про мучеников. Очень его успокаивает. Яна вытолкали в узкий коридор. Холодный воздух ударил в лицо, и он задышал глубже, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Его довели до телеги, стоявшей в тени деревьев. Ян упал на грязную солому, ощущая, как всё его тело дрожит. Кляп давил на язык, а верёвки врезались в запястья. Он попытался приподняться и взглянуть туда, где должны были сидеть в засаде Кэтрин и Сэм. Но внезапно ставни телеги захлопнулись, и тьма окутала всё вокруг.

***

Воздух в зале ратуши был спёртым, тяжёлым. Индро стоял перед длинным столом, за которым расположились члены городского совета — восемь мужчин с усталыми, подозрительными лицами. Свет из окон падал полосами на потёртое дерево, на стопки пергаментов, на кубки с остывшим вином. — Двести солдат, — повторил Индро, и голос его прозвучал ровно, без нажима. — Это всё, о чём я прошу. Пан Ванек — рихтарж города, грузный мужчина с седеющей бородой — тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Ваша светлость, мы понимаем важность вашей миссии, но... — он замялся, обводя взглядом остальных советников. — Казна города пуста. Королевские поборы за последний год выжали из нас всё. А до сего дня были ещё эти исчезновения... Мы были вынуждены содержать дополнительные патрули, отправлять отряды на поиски пропавших, а это стоило денег, которых у нас нет. И два дня боюсь очень маленький срок… Индро выдохнул. — Ваша светлость, — продолжил Ванек, и в голосе его прозвучала усталость, — мы бы рады помочь, но мы не можем выжать кровь из камня. Тишина повисла тяжёлая. Индро смотрел на них — и в памяти вспыхнула другая сцена. Кутна-Гора. Зал, полный панов. Сигизмунд за столом, его лицо красное от ярости, кулак, обрушивающийся на дерево. «ТИХО! Я тут единственный гарант ваших прав! И уверяю вас, я не стану делать различий между теми, кто встанет у меня на пути!» Крик, эхом разносящийся под сводами. А потом… Пламя, пожирающее дома Еврейского квартала. Крики. Кровь на брусчатке. Индро закрыл глаза на мгновение, отгоняя образы. Нет. Не так. Не угрозами, не силой. Есть другой путь. Он медленно обвёл совет взглядом, останавливаясь на каждом лице. Изучая. Вспоминая. Он готовился к этой встрече,. — Пан Ванек, — начал он, и голос прозвучал спокойно, но в нём была сталь. — Я помню рассказы о том, как вы в одиночку держали мост под натиском баварцев. Семнадцать лет назад, если память мне не изменяет. Вы стояли там три часа, пока подмога не подошла. Говорят, вы убили девятерых собственноручно. Ванек вздрогнул, его спина выпрямилась. В глазах мелькнуло удивление. — Я... да, ваша светлость. Но это было давно. — Давно, — согласился Индро, не отрывая взгляда. — Но человек не меняется. Отвага не уходит с годами. Неужели тот воин, что держал мост, позволит пустым сундукам решить судьбу королевства? Ванек открыл рот, закрыл. Что-то дрогнуло в его лице — гордость, стыд, смесь того и другого. Индро повернулся к следующему советнику. — Пан Матей. Ваш отец — пан Вацлав — отдал жизнь при Пардубице. Он сражался в авангарде, на мосту, прикрывая отступление, случившееся из-за сильного перевеса на стороне противника. Он погиб, но спас сотни жизней. — Индро сделал паузу, и голос его стал тише, но от этого не менее весомым. — Как думаете, может, что-то бы изменилось, будь в тот день больше людей на их стороне? Матей побледнел. Его пальцы, до этого беспокойно перебиравшие край пергамента, замерли. — Я... отец... — он запнулся, и Индро увидел, как в его глазах блеснула влага. Индро не дал ему договорить. Он продолжил, переходя от одного советника к другому. Каждому — своё. Каждому — напоминание о том, кем они были, кем могли быть. Не угрозы. Не давление. Когда он закончил, тишина в зале была иной. Не тяжёлой, а звенящей. Советники переглядывались, и Индро видел, как что-то меняется в их лицах. Ванек первым нарушил молчание. Он поднялся, и когда заговорил, голос его звучал твёрже. — Мы найдём солдат, ваша светлость. — Он обернулся к остальным советникам. — Постараемся обеспечить двести человек. За два дня. По залу прокатился ропот согласия. Индро выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Получилось. Без угроз. — Благодарю вас, — сказал он, кланяясь. — Богемия не забудет этого. Совет начал расходиться, советники группировались, обсуждая детали. Индро развернулся к выходу, но Ванек окликнул его. — Ваша светлость, минуточку. Индро остановился. Рихтарж подошёл, держа в руках запечатанное письмо. Воск был красным, на нём отпечаталась печать Люксембургов — узнаваемая, официальная. — Это прибыло сегодня утром, — сказал Ванек, протягивая письмо. — Курьер сказал, что оно срочное. Индро взял письмо, и пальцы его невольно сжались на пергаменте. Печать Люксембургов. От кого? Сигизмунд? Йост? Или... Он кивнул Ванеку, сунул письмо за пазуху и вышел из ратуши. Солнце било в глаза, и он прикрыл их ладонью, спускаясь по ступеням. Площадь была заполнена людьми — торговцы выкрикивали цены, дети бегали между телегами, где-то лаяла собака. Индро отошёл в сторону, к тени здания, и достал письмо. Пальцы дрожали, когда он ломал печать. Пергамент развернулся, и то, что он увидел, заставило его замереть. Хаос. Никакого аккуратного почерка, никаких ровных строк. Детские, кривые каракули, выведенные чернилами, почти кровавыми. Снова и снова, заполняя весь лист, два вопроса: «ТЫ ЖИВ? ГДЕ ТЫ?» Вокруг слов — безумная вязь рисунков. Языки пламени, извивающиеся, поглощающие края пергамента. Или это были фигуры? Искажённые, корчащиеся, с разинутыми ртами. Индро не мог понять. Всё сливалось в один кошмарный узор. Холод ударил в грудь, разлился по венам. Вацлав. Это писал Вацлав. Он узнал почерк. Руки сами собой смяли пергамент в комок. Индро сунул его за пояс, под камзол, и выпрямился, прислоняясь спиной к холодной стене. Дышать стало трудно. Воздух не доходил до лёгких, застревая где-то в горле. Вацлав знал. Знал, что он жив. И искал его. — Ты совсем сдурел? Голос Эрика, низкий и сердитый, раздался рядом. Он стоял в шаге от него, его лицо было тёмным от гнева, брови сведены на переносице. — Ты спал, — глухо ответил Индро, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Эрик шагнул ближе, его взгляд скользнул по бледному лицу Индро. — Всё ли в порядке? — Да, — солгал Индро, и ложь легла на язык сухим, безвкусным пеплом. Он отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает проезжавшую мимо телегу. Эрик не поверил. — В следующий раз, — продолжил Эрик, и в его голосе зазвенела сталь, — когда решишь погулять один по чужому городу, ты меня разбудишь. Ты меня понял? Индро медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Он заставил себя улыбнуться — криво, натянуто. — Я не пан, Эрик. И никогда им не был. Меня не нужно так беречь. Эрик открыл рот, его лицо исказилось, он явно собирался возразить, высказать всё, что кипело у него внутри, но Индро не дал ему этого шанса. Он отвернулся, и его голос стал резким, властным. — Нам надо выезжать. Немедленно. Собирайся.

***

Ян Птачек лежал в вонючей темноте, и отчаяние, холодное и липкое, подкрадывалось со всех сторон. Попытки договориться с возницей через кляп, унизительные и тщетные, сменились мычанием песен — сначала бодрых похабных, потом — жалобных, заунывных. За это он получил короткий, злой удар палкой по плечу, который выбил из него и воздух, и остатки воинственного духа. Время тянулось, вязкое, как болотная жижа. В голове, медленно прояснявшейся от шока, зашевелились мысли, одна другой горше. Никто. Ни одна живая душа не знала, где он. Кэтрин и Сэм, должно быть, уже ищут его, прочёсывая лес вокруг проклятой часовни, но что толку? Его везут не меньше дня, и с каждой минутой расстояние между ними растёт. А эти… звери… вряд ли они отправят весточку дяде с требованием выкупа. Зачем? Только выдадут себя. Это была дорога в один конец. Ян Птачек из Пиркштейна, гроза еретиков, несостоявшийся спаситель Богемии, закончит свои дни, бормоча псалмы в ухо какому-нибудь толстому прелату. “Ну зато кормить обещали три раза в день.” — старался он мыслить позитивно. Ян горько усмехнулся. Не помрёт с голоду, пока его душа будет гнить в монастырской библиотеке. От этой мысли ему стало так тошно, так невыносимо горько, что он больше не мог сдерживаться. Свернувшись на грязной, пахнущей гнилью соломе, он беззвучно заплакал, мысленно взывая к единственному имени, что ещё имело значение: «Индро… прости меня… спаси…» И спасение пришло. Телега резко дёрнулась и встала. Снаружи донеслись короткие, яростные крики, звон стали — недолгий, как удар по наковальне, — и глухой стук падения тела. Через мгновение засов заскрежетал, и дверь распахнулась. В проёме, на фоне серого неба, стоял и улыбался Богута. Свобода. Слово взорвалось в голове фейерверком. Ян, шатаясь, выбрался из смрада повозки, едва не упав. С него тут же сняли кляп. — Это Индро вас прислал? Богута улыбнулся и покачал головой, и сердце Яна ухнуло вниз. — Нет, — ответил священник, разрезая верёвки на его руках. — Но я здесь по его заданию. Удачно мы пересеклись. Когда путы упали, он вцепился в Богуту, обнимая его с отчаянной силой, затем повернулся к остальным — Сэму, Кэтрин — и обнял их тоже. — А где он? С ним всё в порядке? — тут же выпалил Ян, тревога снова сжала горло ледяной хваткой. — В Тросках. Надеюсь, отдыхает, — ответил Богута, и на его лице промелькнула тень тяжёлой усталости. — С ним Йост и… Эрик. Последнее имя повисло в воздухе, как ядовитое насекомое. Лицо Яна исказилось, словно он отведал прокисшего вина. — Этот ублюдок… — Ян, хватит — в голосе Богуты прозвучала сталь, прикрытая усталостью, — Индро знает, что делает. Ян задохнулся от возмущения, но тут же забыл о нём, потому что поток слов, образов и страха наконец прорвал плотину. Он заговорил быстро, сбивчиво, жестикулируя так, словно пытался вылепить из воздуха произошедшее. — Там… в часовне… они… маски! Оргия, понимаешь? Содомия! И этот… Кабан… они хотели… — он осёкся, заливаясь краской, и тут же перескочил на главное, — Но они сказали! Про другую часовню! У мельницы, к северу! Говорят, там видели королевскую повозку, слышали крики! Это оно, я уверен! Мы должны ехать, немедленно! Богута слушал, и его лицо медленно превращалось в маску многострадального святого, созерцающего очередное проявление человеческого безумия. Он переглянулся с Сэмом, который, несмотря на абсурдность рассказа, внимательно ловил детали, отсеивая шелуху. В его глазах мелькнуло понимание. — Вы поедете со мной? — голос Яна сорвался, в нём звучала мольба. — Один я… Он не закончил, но все поняли. Богута тяжело вздохнул. «Господи, — подумал он, — лучше уж я буду присматривать за этим ходячим бедствием, чем он снова вляпается во что-то в одиночку. И, похоже, зерно истины в его словах всё же есть». Сэм едва заметно кивнул, подтверждая его мысли. — Хорошо, — произнёс священник, и его голос вернул в мир толику порядка и здравого смысла. — Веди. И да поможет нам Господь разобраться в твоей каше.И ты всё равно постарайся успокоиться.

***

Индро натянул поводья так резко, что конь под ним всхрапнул и чуть не встал на дыбы. Эрик поравнялся с ним, его лицо было красным от быстрой езды, дыхание тяжёлым. — Нужно остановиться, — выдавил он сквозь зубы, и голос прозвучал хрипло. — Лошади не выдержат, если мы продолжим в таком темпе. Да и ты сам… — Всё будет нормально, — оборвал его Индро, не глядя на него. Перед глазами стояла лишь дорога, извивающаяся между холмами, и где-то там, впереди, за поворотом — Карлштейн. — Индро… — Ты становишься до смешного похож на моего отца и Яна, — бросил Индро через плечо, и на губах мелькнула слабая усмешка, лишённая злости. Он пришпорил коня, и тот снова рванул вперёд. Эрик что-то пробормотал себе под нос — то ли проклятие, то ли молитву, — но последовал за ним. За их спинами отряд из двадцати солдат гнал лошадей, стараясь не отстать. Дурное предчувствие, тяжёлое и холодное, не отпускало. Оно сидело в груди с того самого момента, как они выехали из Табора, и с каждой милей становилось сильнее. Что-то было не так. Что-то шло не по плану. Индро не мог объяснить, откуда эта уверенность, но она грызла изнутри, не давая покоя. Они ехали без остановок — через леса, через поля, мимо деревень, где люди останавливались и провожали их взглядами. Солнце поднималось, затем клонилось к закату, и когда оно коснулось горизонта, впереди показались башни Карлштейна. Замок стоял на вершине холма — массивный, неприступный, его стены окрашены в золото заходящим солнцем. Но что-то было не так. Индро притормозил, вглядываясь в силуэт крепости. Нет стягов. Нет людей Сигизмунда, только редкие солдаты на стенах и слуги во дворе. Эрик подъехал ближе, его взгляд скользнул по стенам. — Никого, — произнёс он, и в голосе прозвучало напряжение. — Где люди Сигизмунда? Индро не ответил. Он развернулся к командиру его отряда — жилистому ветерану с шрамом через всю щеку. — Заезжаем внутрь, — начал тот, но Индро поднял руку, останавливая его. — Нет, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Едем дальше. По дороге, откуда должен был прибыть король. Эрик обернулся к нему, его брови сошлись на переносице. — Что? Но… — Дальше, — повторил Индро, не оставляя места для спора. Он развернул коня и двинулся вдоль дороги, огибая замок. За спиной он слышал, как Эрик выругался вполголоса, но последовал за ним. Отряд тоже двинулся следом, хоть и с явной неохотой. Они ехали ещё несколько часов. Ночь опустилась быстро, окутывая всё вокруг густой, непроглядной темнотой. Луна пряталась за облаками, и единственным светом были факелы, которые несли солдаты. Лес сгущался по обеим сторонам дороги, деревья стояли чёрными, искажёнными силуэтами. Где-то вдали ухнула сова, и звук этот был таким одиноким, таким зловещим, что у Индро мурашки пробежали по спине. А затем он услышал. Звуки. Приглушённые, но отчётливые. Звон стали. Крики. Топот копыт. Бой. Индро выпрямился в седле, его рука сжала рукоять меча так крепко, что костяшки побелели. — Вперёд! — крикнул он, и голос прозвучал так громко, что эхо покатилось по лесу. — На полном скаку! За мной! Он пришпорил коня, и тот рванул вперёд, словно из-под земли выросли крылья. Эрик летел рядом, его меч уже был обнажён, лезвие блестело в свете факелов. Отряд грохотал следом, земля дрожала под копытами. Дорога повернула, и перед ними открылась картина. Кортеж — несколько повозок, окружённых всадниками в красных плащах. Люди Сигизмунда. Но их было мало, слишком мало. И вокруг них, как волки вокруг загнанного оленя, кружили другие всадники — в чёрном, без знаков отличия. Их было больше, и они атаковали с яростью, не оставляя врагам шанса. Индро видел, как один из красных плащей упал с лошади, пронзённый копьём. Видел, как другой отбивал удары, но их было слишком много, и он тоже рухнул, исчезая в толпе нападавших. — Врезаемся! — рявкнул Индро, и его голос прорезал шум боя. Их отряд обрушился на нападавших, как лавина. Индро первым влетел в гущу, его меч взметнулся, обрушиваясь на ближайшего всадника. Лезвие прошло сквозь шею, кровь брызнула фонтаном, и тот рухнул. Конь под Индро взвился на дыбы, и он едва удержался в седле, блокируя удар, идущий слева. Сталь звякнула о сталь, рука задрожала от отдачи. Эрик сражался рядом, его меч двигался так быстро, что превратился в размытое пятно. Он снёс голову одному, пробил грудь другому, развернулся и ударил третьего так, что тот вылетел из седла, словно его подбросило взрывом. Индро не думал. Тело двигалось само, на чистом инстинкте. Удар, блок, уклон, контратака. Мир сузился до звона стали, до запаха крови и пота, до хриплых криков и стонов. Один из нападавших бросился на него с топором, и Индро едва увернулся, лезвие просвистело так близко, что он почувствовал, как воздух сдвинулся. Он ударил снизу, пронзая живот, и дёрнул меч на себя. Топор выпал из ослабевших пальцев, и тело сползло вниз. Постепенно нападавшие начали отступать. Их было больше, но внезапный удар с тыла сломил их строй. Один за другим они разворачивали лошадей и исчезали в темноте леса, оставляя за собой мёртвых и раненых. Тишина опустилась внезапно, оглушающая после грохота боя. Индро тяжело дышал, грудь вздымалась, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю округу. Меч в руке был тяжёлым, липким от крови. Он медленно опустил его, оглядываясь. Кортеж выжил. Повозки стояли, хоть и покосившиеся, лошади фыркали и дёргали головами. Люди Сигизмунда — те, что остались в живых — медленно спешивались, их лица были бледными, в глазах — шок. И посреди всего этого, у первой повозки, стоял человек. Высокий, широкоплечий, с мечом в руке и кровью на лице. Рыжие волосы, даже в темноте, выделялись ярким пятном. Сигизмунд. Он смотрел на Индро, и на его лице медленно проступало выражение, которое Индро не мог сразу определить. Шок? Узнавание? Сигизмунд медленно выпрямился, опуская меч. Кровь стекала по его лицу — чужая, судя по тому, что сам он держался прямо, без признаков серьёзного ранения. Его глаза сузились, изучая всадника, что первым влетел в бой, и на губах появилась странная, почти недоверчивая улыбка. — Чашник... — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, удивлённо. — Так это был ты. Я должен был догадаться. Индро спешился. Ноги едва держали — адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в мышцах и тупую боль в старых ранах. Он отстегнул флягу с пояса и, подойдя к Сигизмунду, протянул её. — Можешь называть меня Индро. К сожалению токайское закончилось, ваше величество, — произнёс он, и на губах мелькнула слабая, ироничная усмешка. — Придётся довольствоваться водой. На губах короля появилась улыбка — хищная, кошачья, полная признания. Он сделал глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и вернул флягу. Его взгляд скользнул по Индро — по измученному лицу, по доспехам, забрызганным кровью, по мечу, всё ещё зажатому в руке. И усмешка стала шире. — Дерзкий, — произнёс Сигизмунд, он обвёл глазами поле боя, мёртвые тела, разбросанные по дороге, и обратился уже к своим, — Похороните наших. Этих. — Пнул он сапогом ближайшего мертвеца в черном. — Повесьте на дерево. — Ты спас мне жизнь, — сказал король, и голос стал серьёзнее. — Это создаёт… неудобства. — Неудобства? — переспросил Индро, и бровь его поползла вверх. — Долги, — уточнил Сигизмунд, и усмешка вернулась. — Я не люблю быть должным. Он развернулся к своим людям, отдавая еще приказы — проверить раненых, собрать оружие, приготовиться к движению. Индро стоял, наблюдая, и в груди шевелилось странное, противоречивое чувство. Облегчение, что успел вовремя. Страх перед тем, что будет дальше. Сигизмунд обернулся, его взгляд нашёл Индро. — Едем в Карлштейн, — объявил он громко.

***

Церковь стояла на краю небольшой поляны, наполовину поглощённая лесом. Крыша провалилась с одной стороны, стены поросли мхом. Ян спешился первым, его рука легла на рукоять меча — на этот раз не для бахвальства, а по привычке. Дверь висела на одной петле. Он толкнул её, и та со скрипом отворилась, открывая проём в темноту. Запах ударил первым — сладковатый, тошнотворный, смесь воска, смол и чего-то ещё, что заставило желудок сжаться в тугой узел. Ян шагнул внутрь. Свет пробивался сквозь дыры в крыше, выхватывая из полумрака алтарь. И то, что стояло перед ним. Два маленьких тела. На коленях. В белых саванах, выкрашенных так тщательно, что казались восковыми куклами. Руки сложены в молитвенном жесте, головы склонены. Глазницы пусты, но в них вставлены камни — гладкие, речные, с нарисованными зрачками, что смотрели в никуда. Дети. Это были дети. Ян замер. Дыхание застряло где-то в горле, мир качнулся. Он слышал, как за спиной вошли остальные, как Кэтрин ахнула, прижав руку ко рту, как Сэм выругался вполголоса. Но всё это доносилось словно сквозь вату, приглушённо, нереально. Богута прошёл мимо него — медленно, тяжело, словно каждый шаг давался с трудом. Он опустился на колени перед телами, и руки его, большие, огрубевшие, сложились в молитвенном жесте. Губы зашевелились, выговаривая слова отпевания, и голос дрожал — едва заметно, но Ян это слышал. Он отвёл взгляд, не в силах больше смотреть на эти маленькие фигурки. И тут увидел стены. Они были исписаны сверху донизу. Символы. Огненная вязь, извивающаяся, переплетающаяся, покрывающая камень как живая. Красная краска — или это была кровь? — блестела в скудном свете, и узоры казались движущимися, пульсирующими. Ян сделал шаг ближе, вглядываясь. Что-то в этих символах было знакомым. Где-то он уже видел это. Недавно. Где? Память ошпарила внезапным, ярким образом: второй день после возвращения в Троски. Полумрак комнаты, запах трав и мазей. Муса, склонившийся над Индро, осторожно меняет повязки. Индро морщится, его рубаха распахнута, и на мгновение, пока старая ткань отходит от кожи, Ян видит это — на бледной коже груди и рёбер проступают тонкие, почти зажившие розовые линии шрамов, складывающиеся в те же самые узоры. Он тогда ещё хотел спросить, но Индро поймал его взгляд и тут же плотнее запахнул рубаху. Холод пронзил насквозь. Ян почувствовал, как кожа покрылась мурашками. — Господи, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло. — Ян, — позвал Сэм откуда-то справа. — Здесь ещё что-то. Ян заставил себя развернуться. Сэм стоял у входа в пристройку — небольшую, тёмную комнатку. Он подошёл, заглянул внутрь. На столе, грубо сколоченном из досок, лежали ножи, иглы, склянки. Рядом — куски ткани, мешочки с травами, чаши с засохшими остатками смол. И краска. Много красной краски. — Они готовили тела здесь, — произнёс Сэм, и голос его был ровным, но Ян слышал под этой ровностью напряжение. Он методично осматривал помещение, перебирая предметы на столе, заглядывая в углы. — Ничего… Ни записок, ни одежды. Кэтрин, стоявшая рядом, покачала головой, её лицо было бледным. Сэм раздражённо цокнул языком. Казалось, они снова зашли в тупик, наткнувшись на очередную жестокую и бессмысленную загадку. — Работа неаккуратная, — продолжил Сэм, указывая на один из саванов. — Кто-то очень торопился. Но не так давно. Им дня два-три, не больше. Трупы свежие. Ян кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он развернулся и вышел из церкви — быстро, почти бегом, потому что воздух внутри стал слишком тяжёлым. Снаружи он остановился, согнулся, хватая ртом воздух. Нога наступила на что-то твёрдое. Деревянный жетон с выжженной меткой. В голове мелькнула мысль — ловушка. Как в прошлый раз. Он уже занёс руку, чтобы швырнуть жетон в кусты, но что-то заставило его остановиться. Что-то в методичности убийцы, в этих оставленных «уликах», казалось неправильным. Слишком очевидно. Слишком… нарочито. Он вспомнил, как Индро всегда обращал внимание на детали. С сомнением Ян повертел жетон в руках, затем сунул его за пояс и вернулся в церковь. Богута всё ещё стоял на коленях, его молитва подходила к концу. — Богута, — позвал Ян тихо. Священник поднял голову, и Ян увидел в его глазах усталость, тяжёлую, как камень. — Я нашёл это, — Ян протянул жетон. Богута взял его, поднёс ближе к свету, перевернул. Там, едва различимая, была вырезана надпись. Латынь. — «Ad aedificationem Sancti Viti», — прочёл он глухо. — «На строительство Святого Вита». Тишина. Ян почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Собор Святого Вита, — выдохнул он. — Пражский Град. Прямая улика, ведущая к королю... Он осёкся. Нет. Не доказывает. Улика ведёт в Град, но не к самому Вацлаву. — Это ещё не доказывает вину самого Вацлава, — произнёс он вслух, словно пытаясь убедить самого себя. В этот момент из пристройки вышел Сэм. Лицо его было задумчивым. — Вязь на стенах, — начал он, останавливаясь рядом с ними. — Эти символы. Они похожи на искажённый иврит. Слова вырвались прежде, чем Ян успел их обдумать. Он произнёс это буднично, почти безучастно, словно сообщал о погоде или о цене на зерно. — Они такие же, как на теле у Индро. Фраза упала в оглушающую тишину. Кэтрин ахнула, рука взметнулась ко рту, глаза расширились от ужаса. Сэм замер. Богута первым стряхнул с себя оцепенение. Он развернулся к Кэтрин. — Кэтрин, не могла бы ты найди бумагу и чернила. Где угодно — в повозке, у местных, не важно. Она кивнула и выбежала из церкви. Богута повернулся к Сэму. — Сэм, зарисуй все символы. Каждый. Со стен. Сэм кивнул, его лицо было жёстким, сосредоточенным. — Понял. Богута обернулся к Яну. Он подошёл, положил тяжёлую руку на плечо. — Ты сейчас нашёл ключевую подсказку, Ян, — произнёс он, и голос прозвучал серьёзно. Ян почувствовал, как грудь наполняется гордостью — тёплой, яркой, почти обжигающей. Он выпрямился, расправил плечи. — Я сразу понял важность этого, — заявил он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Значит мы… мы можем отправлять в Кутна Гору? К Индро? С надеждой спросил Ян. — Да, — Ответил ему Богута похлопывая по плечу с легкой, но угасающей улыбкой. — Только для начала давай упокоим усопших. Помоги мне.