The Crown of Bohemia

Доспех давит на плечи. Рацек привалился спиной к борту телеги, вытянув ногу на мешок с овсом. Палка зажата между коленей, правая рука лежит на набалдашнике. Латная перчатка оставляет на дереве светлые маленькие царапины. Дорога тянет вверх, телегу потряхивает, и каждый толчок всё еще отдаётся в правом боку, как второе сердцебиение, к которому привыкаешь. Гануш на козлах. Второй день. На рассвете он их отнял, сказал, что сам поведёт. Рацек не возражал. Ему действительно хотелось посидеть, подумать. — ...и вот мы стоим, значит, у этого брода, — Гануш развернулся вполоборота ко всадникам рядом, одна рука на вожжах, другая в латной рукавице рисует в воздухе что-то размашистое. — Вода по колено, лошади пьют, красота. Утро, туман над рекой, птички поют. И вдруг! — он выдерживает паузу, обводя слушателей взглядом, — слышим треск из кустов. Не хруст какой-нибудь, а треск, будто кто-то дерево ломает. И выходит этот кабан. Размером с эту телегу. Один его пятачок с голову. — С чью голову? — уточняет Богута, не оборачиваясь. Он едет рядом с телегой, левая рука на перевязи, правой держится за переднюю луку седла. — Если с твою, то это почти любой кабан. Кто-то из ехавших за телегой хмыкает. Питер, верхом чуть позади, усмехается. Миланский доспех ловит закатный свет, и наплечники вспыхивают, будто начищенные к празднику. Он один из немногих, чей конь идёт ровно, будто и не чувствует веса всадника в полной броне. — Аааа… пусть будет с мою, — отмахивается Гануш. — Так вот. Я хватаю рогатину. Рацек хватает рогатину. Стоим. Кабан несётся. Земля трясётся. Собаки… ну, их было трое и все три уже где-то в лесу, визжат. — Четыре, — говорит Рацек. — Что? — Собаки. Их было четыре. — Четыре, три, какая разница, все сбежали. Так вот! — Гануш выпрямляется на козлах. — Я бью первый! Он хлопает себя по нагруднику, и звон металла разносится вокруг. — Попадаю! Вот сюда, — тычет пальцем в плечо. — Рогатина входит почти на ладонь. А кабан, курва, даже не заметил. Мотнул башкой и меня вместе с рогатиной через весь берег протащил! Бросил в камышах! Я лицом в грязи, без рогатины, один ботинок потерял... — Ботинок? — спрашивает Богута, выгибая бровь. — Ботинка в прошлый раз не было. — Был! — Гануш поднимает палец. — Ты просто всё забыл! Ботинок был! Левый. Так вот, лежу я в камышах, смотрю, кабан разворачивается. На второй заход. — На вас? — спрашивает Питер. — Нет. — Гануш делает паузу. — На Рацека. Он оборачивается, ища подтверждения. Рацек чуть кивает. — И тут, — Гануш начинает изображать позу, в которой стоял его друг. Выпрямляется, отводит одну руку назад, другую вперёд, подбородок вверх. — Стоит… как статуя. С этой рогатиной. Кабан на него. Сажень, полсажени… А он одним ударом. — Гануш ударяет кулаком по руке. — Хрясь! Рогатина вошла прям в грудину и вышла… ну, почти вышла. Сломалась. — Треснула, — говорит Рацек. — Сломалась, треснула, хрен с ним, результат один, — Гануш отмахивается. — В общем, кабан с обломком в груди ещё минуту носился по поляне... — Почему вы не добили? — спрашивает Питер, подавшись вперёд. — Мечом, ножом? — Потому что, — Гануш поворачивается к нему, — у Рацека рогатина сломалась, а я… — Стоял за дубом, — подсказывает Богута. — Стратегически располагался за дубом, Богута! — Гануш выпячивает грудь. — Кто-то должен был контролировать ситуацию с безопасной позиции! — Ты стоял за дубом, — повторяет Рацек, — и орал «Бей его, бей его!», пока я бегал за этим кабаном с вторым обломком рогатины. — Я давал дельные… указания! — А потом зверь упал, и ты вышел из-за дуба, и первое, что ты сделал, это достал флягу, — продолжает Рацек, и уголок его рта дёргается. — Ещё до того, как подошёл проверить, жив ли кабан. — Потому что я знал, что он мёртв! — Гануш стучит себя в грудь. — Я же не слепой! Мой удар его ослабил! А ты добил! Питер смеётся от души, запрокинув голову. Забрало поднято, зубы белеют на грязном лице. — Пан Гануш, — говорит он, отдышавшись, — а что было с ботинком? — А, да нашёл! — Гануш чешет бороду под шлемом. — Через полчаса. Он был в камышах, полный тины. Но это ерунда! Вот как мы потом этого кабана обратно тащили — это отдельная история! Значит, привязали мы его к жерди, взяли за концы, и тут Рацек говорит... — Дядя! — голос Яна, откуда-то сзади. Рацек не видит его, но слышит, как звякнула упряжь, когда конь переступил. — Может, хватит историй? Мы подъезжаем. Стоит обсудить, что будем делать. Гануш медленно поворачивает голову. Вожжи провисают в руке. — Ян, — говорит он с расстановкой. — У тебя на лице написано «давайте уже к делу» с самого утра. И знаешь что? С таким выражением ты поразительно похож на свою мать. Она тоже вечно стояла над душой, когда я рассказывал. — Дядя, ты эту историю третий раз за неделю рассказываешь. Кабан уже вырос до размера телеги. — Потому что история растёт вместе с мастерством рассказчика! — Гануш стукает латной рукавицей по колену. — А ты сидишь весь день молчком, губы поджал, глаза в землю, и тут вдруг ожил, чтобы мне рот заткнуть? Ты что, заболел? Где тот Ян, который обычно болтает без умолку и у меня от него голова трещит? Я уже час жду, когда ты хоть одну шутку скажешь, а ты сидишь, как аббат на ярмарке, и портишь людям настроение! — Я не порчу настроение, я... — Портишь! — Гануш поднимает палец. — Когда мой племянник строит из себя старого гетмана, у меня начинает болеть сердце. Одного, — он кивает через плечо на Рацека, — мне уже за глаза хватает. Если вы начнёте множиться, я повешусь на первом суку. Сядь ровнее, подними подбородок и дай дяде договорить. Рацек приоткрывает рот. Закрывает. Решает, что ввязываться в это не стоит. Богута чуть оборачивается. — Гануш прав, Ян, — говорит он негромко, поймав взгляд Яна. — Мы в бой идём. Пускай дорога будет полна рассказов про кабанов, пьянки и баб, а не про то, что ждёт за тем холмом. Ян стискивает челюсть. Но замолкает. Колонна движется. Полторы тысячи человек растянулись по дороге, пехота в центре, конница по бокам, обоз позади. Пыль стоит в воздухе, мелкая, рыжая, оседает на лицах и на доспехах. Некоторые уже опустили забрала, сталь плотно сомкнулась вокруг голов. Боевые кони под кольчужными попонами идут тяжело, мерно, фыркают. Солнце висит низко, раздутое, оранжевое. До заката осталось несколько часов. Гануш начинает новую историю, про другого кабана, кажется, или про рыбалку, но голос уплывает, и Рацек остаётся наедине со своими мыслями. Взгляд скользит по колонне. Привычка перед боем оценить, кто в чём, кто готов, кто нет. Сокол впереди, прямой в седле, молчаливый. Добротная аугсбургская бригандина, видавшая виды, на наплечнике белая голова козла на зелёном поле. Ян справа, в кольчуге поверх жёлтого гамбезона, с нагрудником чешской работы. Новая закалка, тонкая сталь, лёгкая, а тяжёлый болт не берёт. Поверх кольчуги желтый вафенрок с чёрными ветвями Липы. Гануш на козлах в своей массивной кирасе десятилетней давности. Того же поколения, что и доспех самого Рацека: тогда считалось, что чем тяжелее, тем надёжнее. Оба до сих пор таскают эти чугунные панцири, потому что выбрасывать жалко, а на новые либо нет денег, либо времени. А вот Эрик. Рацек находит его в голове колонны по новой кирасе. Тёмной, с гравировкой на наплечниках. Латные перчатки с чешуёй, шлем-салад с подвижным забралом, наголенники в цвет. Та же новая закалка, что и у Питера Штернберга: тоньше, легче, а держит не хуже. Комплект, за который хороший, даже богатый рыцарь отдал бы половину имения. И рыцарский меч на поясе, с зазубринами на гарде, который Индро выковал для него. Для Рацека он такого не делал. Пока ещё. Мелочь. Но саднит. Индро распорядился о доспехе перед отъездом в Прагу, и Рацек узнал об этом уже после, когда выступили из Кутна Горы и Эрику вручили новую броню. Нюрнбергская работа. На заказ. В одном Индро был прав, в тех доспехах, что Эрик носил раньше, он смотрелся бы жалко рядом даже с капитанами. Переодеть действительно надо было. Но не в доспех, который стоит больше, чем всё, что сейчас на Соколе, на Рацеке и на Гануше вместе взятых. «Сотник, одетый лучше двух гетманов.» Рацек тяжело вздыхает. Есть порядок вещей. Есть то, как это выглядит со стороны, когда будущий король одевает бывшего крестьянина в нюрнбергскую сталь и куёт ему оружие собственными руками. При дворе такие подарки имеют одно объяснение, и Рацек предпочёл бы, чтобы оно было неправильным. Он ловит себя на том, что смотрит на широкую спину Эрика с чувством, в котором не хочет разбираться. Не только тревога за репутацию сына. Что-то более мелочное. Он понимает, что это, и ему за это стыдно. Отпускает набалдашник палки. Сжимает пальцы, разжимает. Латные перчатки скрипят. Потом. С Эриком он разберётся потом. Поговорит с ним. Или с Индро об Эрике. Или с обоими. Индро. Мысль последних недель возвращается, как язык к больному зубу — жив ли, цел ли, стоит ли ещё на ногах. А потом другое. Разговор с Яном, несколько дней назад, у кровати. Ян перебирал пальцами ножку кубка, и голос у него был осторожный. «Он сказал: а зачем плодить бастардов?» Но в голове звучит не голос Яна. Звучит голос Индро, хотя Рацек этой фразы от него никогда не слышал. Он просто знает, как это прозвучало. Ровно, спокойно и слегка отрешённо. «Бастард.» Рацек закрывает глаза. Телега качается на ухабе, и он стискивает зубы, пережидая. «Что с этим делать? Надо ли вообще с этим что-то делать?» Рацек приоткрывает один глаз. Ян едет справа, чуть позади, прямой в седле, лицо сосредоточенное, подбородок вскинут. Жёлтый вафенрок с чёрными ветвями Липы покачивается в такт шагу коня. Рацек закрывает глаз. А если именно эта заноза, это слово, которое Индро носит в себе, привело к тому, что ему нравятся мужчины? Если он решил, что лучше так, чем повторить… его… ошибку? «Нет, это точно была не ошибка. Ошибка была после.» Он мог бы быть уже дедом. Мысль попадает туда, где он не ждал. Сын Стефании. Полуторагодовалый мальчик, которого назвали Индржихом. Мог бы быть его внуком. Мог бы сидеть у Рацека на коленях. У него были бы глаза Индро, или что-нибудь от самого Рацека, какая-нибудь мелочь, складка у рта, что угодно. Что-нибудь, что перешло бы дальше, за них, за войну, за осаду, за всё. Но вместо этого его сын спит с наследником Липы и, возможно, с сотником-крестьянином в нюрнбергской кирасе. А перспектива когда-нибудь услышать слово «дед» отодвигается так далеко, что Рацек перестаёт вообще её видеть. Что-то сжимается в груди. Не злость. Тоска. И обида. Похожая на ту боль в боку. Индро не бастард. Не больше. Сейм решил, Йост оформил, прелат благословил. «Но Индро так себя чувствует, всё ещё.» Рацек видит это в том, как тот иногда чуть наклоняет голову, когда обращаются «ваша светлость». Теперь, когда говорят «ваше высочество», наверное, ещё хуже. Нужно поговорить. Сесть напротив и сказать: ты не бастард. Забудь это слово. Ты Люксембург. А если бы не Люксембург, был бы Кобыла. Это первое. Самое важное. А второе... Рацек чувствует, как у него деревенеют скулы. Виоланта была права. Кто-то должен поговорить с Индро о… наследниках. О том, что иногда придётся спать с женщиной. Рацек представляет себе, как сидит напротив своего взрослого сына и говорит ему это вслух, и внутри что-то сжимается от ужаса, сравнимого разве что с перспективой атаки в лоб на укреплённые стены без лестниц и оружия. Но атаку на стену он взял бы охотнее. Ладно. С этим тоже потом. Когда-нибудь. Может быть. Если очень повезёт, Виоланта возьмёт это на себя. Хотя, если подумать, половины этих проблем не существовало бы, если бы всё сложилось иначе. «Если бы Вацлав тогда разрешил.» Пальцы стискивают набалдашник палки. Если бы Вацлав тогда, в том зале, когда Рацек стоял на коленях и просил, просто кивнул, Индро был бы Кобыла. Индржих Кобыла, сын Рацека Кобылы. Гетман, рыцарь, наследник Серебряной Скалицы. Что-то отпускает в груди. Плечи, которые он не замечал напряжёнными, чуть опускаются. Уголок рта ползёт вверх сам по себе. Не принц, не помазанник, не мишень для каждого убийцы в Богемии. Просто его сын. Со своей фамилией, со своим домом. Тепло гаснет. Потому что Вацлав не кивнул. Вацлав улыбнулся. Покровительственно, ласково, как улыбаются просителю, которого не собираются слушать. И отказал. А потом забрал его сына на полтора года, а когда Индро вернулся… Челюсть сжимается. Пальцы на набалдашнике белеют. Что-то горячее и тяжёлое поднимается из живота, заливает грудь, горло, виски. Не вспышка. Хуже. Спокойная, густая, ровная ненависть, от которой темнеет в глазах и звенит в ушах, и Рацек с удивлением понимает, что если бы Вацлав стоял сейчас перед ним, он бы не колебался ни секунды. Прошил бы мечом насквозь. Вытащил бы. И прошил снова. Медленно. Чтобы тот успел понять, за что. Он чувствует это так ясно, что на мгновение перестаёт дышать. Руки знают, как это сделать. Тело готово. Двадцать лет верной службы, двадцать лет «ваше величество», и вот что от них осталось. Четыре задачи. Поговорить с сыном о бастардах. Каким-то чудом заставить себя поговорить о наследниках. Разобраться с Эриком. И убить Вацлава. — Рацек! Он вздрагивает. — Рацек, я тебя третий раз спрашиваю, — голос Гануша, раздражённый. Тот уже, видимо, давно рассказывает что-то другое. — Так чем закончилось с тем мерином, которого нам Дивиш подсунул? Ты его обратно отдал или оставил? Рацек моргает. — Кабан сдох, — говорит он. Тишина. Гануш медленно поворачивается. Смотрит на него. Потом на Богуту. Потом обратно на Рацека. — Какой... кабан? — спрашивает он медленно. — Который... — Рацек осекается. Понимает. — Прости. Отвлёкся. Гануш смотрит на него долго. Без шуток, без подначек. Потом отворачивается к дороге и берёт вожжи двумя руками. — Ой, иди ты в пень, — бормочет он тихо, и это, может быть, самое ласковое, что Гануш умеет сказать, когда видит, что его друг сейчас очень далеко, и туда, где он находится, с историями про кабанов не добраться. Он благодарен. За то, что Гануш вытащил его оттуда, из того места, где ненависть затапливает тело. Рацек выпрямляется. Пальцы разжимаются на набалдашнике. Откуда-то из головы колонны, с возвышенности, долетает крик. — Прага! — кричит он. — Вижу Прагу! Рацек поворачивает голову. Один из дозорных, забравшийся на холм раньше остальных, машет рукой, показывая направление. Рацек привстаёт, упираясь палкой в дно, другой рукой цепляясь за борт телеги. — Гануш, — говорит Рацек. — На холм. Гануш молча сворачивает телегу. Лошади тянут вверх по склону, колёса скрипят по сухой земле. За ними подстёгивают коней Сокол, Богута, Питер, Ян. А наверху выныривает и Эрик. Йост верхом, в миланском доспехе поверх кольчуги, прибывает последним. Телега выкатывается на гребень. Прага. Она не открывается сразу. Сначала дым. Чёрный столб, густой и маслянистый, поднимается из-за линии стен, и рядом с ним ещё один, потоньше, и ещё, и ещё, будто внизу не город, а плавильня, в которой забыли погасить печи. Что-то горит в городе прямо сейчас. А поверх всего висит пелена, мутная, буро-серая, накрывшая крыши и шпили. Закатное солнце пробивается сквозь неё и превращается во что-то багровое, нездоровое. Потом город. Весь, разом, с холма, как на ладони. Рацек видел Прагу раньше. Несколько раз. Но помнит её другой: тысячи крыш, тесно прижатых друг к другу, черепица красная и серая, шпили церквей, торчащие над ними, как копья из строя. Город, в котором живёт тридцать тысяч человек. Самый большой город, который Рацек видел в своей жизни. Сейчас он выглядит так, будто великан схватил его двумя руками и сжал. Тишина. Из тех, что падает на людей разом. Гануш кладёт руку на коленку, вожжи провисли в руках. Ян привстаёт на стременах, и Рацек слышит, как он медленно выдыхает. — Вот дерьмо, — выпаливает Гануш. Тихо, без обычного напора. Просто слово, выпавшее само. — Господи, — выдыхает Йост. Он знает Прагу лучше, чем любой из них. — Что они сделали с городом? Все смотрят. Молча. Секунду, две, три. Потом Эрик, стоящий чуть в стороне, поворачивает голову. — Пан Рацек, — говорит он коротко. — Из подлеска. Наши. Разведчики взлетают на холм. Шестеро, мокрые от пота, кони хрипят, на сапогах грязь и что-то бурое. Старший, жилистый десятник с обветренным лицом спрыгивает с коня, подходит. — Пан гетман, — он переводит дыхание, но докладывает быстро. — Ночью был штурм. Большой. С бомбардой и требушетами пробили стену, вот тот пролом, что видите. Все полезли внутрь, весь лагерь считай. Сотен шесть-семь, может больше, мужик-обозник, которого схватили, говорит, палаток было на девять сотен, но потери у них за осаду были дурные. — А наши? — спрашивает Сокол, прежде чем Рацек успевает открыть рот. — Отошли. — Десятник сплёвывает. — Держались, сколько могли. Ушли за вторые стены, в Староместье. На стенах мы видели людей, мало, но стоят. — Новоместье построили при Карле IV, — говорит Сокол, повернувшись к Питеру и Эрику. Голос ровный, наставнический. — Расширили город, стены мощные. А вот Староместье внутри никто не трогал. Стены там ещё романской постройки. Но их можно оборонять отдельно. Потеря одного района Праги ещё не значит потерю города. Питер кивает. Эрик молча слушает. — Пролом, — говорит Рацек. — Мы можем его использовать? — Его завалили сейчас. Доски, бочки, колья, камни, всё в кучу. Ямы рядом, обломки кладки, куски… тел. На коне не проедешь точно, пешком пройти можно, если аккуратно. Лестниц не понадобится. — Десятник чешет подбородок. — Колья поставили криво, без ума. — А мосты? — это Ян, подъехавший ближе. — Да. Все. Горские, Конские, ворота Святого Яна. Заперто наглухо. — Дозор на стенах есть? — спрашивает Рацек. — Есть, но жидкий. — Десятник качает раскрытой ладонью в воздухе. — Человек пятьдесят на всю длину, ну, может, чуть больше. Нас точно заметили, двое побежали от башни вниз докладывать. Гануш хмыкает с козлов. — Пятьдесят на такую стену. Один чих, и дыра… Рацек кивает на юг, где дым гуще всего. — А там что? — Ворота Святого Яна. Там пожар, пан гетман. Серьёзный. За воротами горит наверное целая улица, с левой стороны. Не потушили, вот разгорелось. И трупов там навалом. — А лагерь, — спрашивает Питер. — Там кто-нибудь остался? — Почти нет. Калеки, раненые, обозники, бабы. Охраны считай нет. — Десятник делает паузу. — Мы как раз там одного мужика взяли. Обозник, чех. Разговорчивый. Жест назад, за плечо. Двое подтаскивают человека. Средних лет, босой, руки связаны, глаза бегают. — Говорит, ночью ломились не только через пролом. С юга тоже полезли, у ворот Святого Яна, там стены низкие. Навалились разом с двух сторон. — Осадные орудия? — это Эрик. Коротко, по-деловому. Десятник усмехается. — Вот это, панове, самое занятное. Утром кто-то поджёг оба требушета. Сгорели дотла, головёшки остались. А бомбарду кто-то набил дерьмом. В прямом смысле. Жерло забито, лоток для пороха сломан. Обозник говорит, велели вычистить, но желающих что-то нет. — Это точно рука Господня, — говорит Богута. На него оборачиваются. Сокол поднимает бровь. Питер смотрит с вопросом. Богута выдерживает паузу. Потом слегка улыбается и пожимает здоровым плечом. — Ну, не совсем Господня. — Он поворачивается к Рацеку. — Я ещё в Кутна Горе, по просьбе Индро, передал письмо в одну корчму. «Дыра» называется, может, слышали. Там у нашего принца есть свой работящий человек. Рацек хмыкает. Коротко, одним выдохом. Эрик молчит, но Рацек замечает, как тот чуть дёрнул подбородком. Знает. Не всё, но что-то. — Рядом с этой бомбардой вторая стоит, — добавляет десятник, — та, что раньше взорвалась. Обе, считай, хлам. — Это хорошие новости, — говорит Питер. Голос серьёзный. — Если бы у них были рабочие требушеты и бомбарды, нам бы сейчас пришлось сильно тяжелее. Сокол кивает. — Ещё кое-что, пан гетман, — десятник переминается с ноги на ногу. Голос тише. — Обозник рассказал, что Тугоркан переправился через Влтаву. Вчера вечером. Куда точно, мужик не знает, но, похоже, связано с Пражским Градом. — С Градом? — Питер подаётся вперёд. — Ходили слухи, что они Град тоже заняли. Ночью. Отправляли людей через реку. Но с утра связь оборвалась. Ни приказов оттуда, ни гонцов. То ли наши Град отбили обратно, то ли ещё что. — Десятник пожимает плечами. — Подробностей мужик не знает. Говорит, он телеги чинил, а не на советах сидел. Но сотники в городе сейчас командуют каждый сам по себе. И солдатам не платят вторую неделю. Последние слова повисают в воздухе. Рацек переглядывается с Соколом. Тот смотрит в ответ, и во взгляде то же самое понимание. Богута опускает голову. Армия без денег и без командира. Которым никто не платит, которых никто не контролирует, которые заперты в городе, где тысячи мирных жителей. Не нужно быть гетманом, чтобы понять, чем они сейчас заняты. Но нужно было повидать то, что видели Богута, Рацек и Сокол, чтобы представить это в подробностях. — Свободен, — говорит Рацек десятнику. Десятник кивает, уводит обозника. Тишина. Рацек смотрит на город. Пролом, стены, дым. Укладывает всё в голову, поворачивает, как кубик, ищет грань, за которую можно ухватиться. Эрик не даёт ему закончить. — Дайте мне пять сотен, — говорит он. Голос ровный, деловой. Он стоит рядом с конём, держит повод, и каждая мышца в нём напряжена, как тетива. — Я войду через пролом и зачищу Новоместье. — Дайте мне три, — говорит Питер, мягче, но увереннее. — Баррикада не выдержит конной атаки. Мы... — У вас есть план? — Рацек не повышает голоса. Но что-то в нём меняется, и Питер замолкает на полуслове, а Эрик чуть отступает. — Вы уже решили как будете биться, на узких улицах, где численность не имеет преимущества, когда наступит ночь? Тишина. — Вы были хоть раз там? В Праге. Штернберг прочищает горло. — Я… — Помолчи, — обрубает его Рацек. — У вас нет плана. Ни у одного. Ты, — он смотрит на Эрика, — хочешь влезть через пролом и дальше что будешь делать? Попрёшь вперёд не разбирая дороги? Будешь играть в кошки-мышки? Терять десятки людей на каждом перекрёстке? — Он переводит взгляд на Питера. — А ты хочешь конную атаку по щебню и обломкам, через баррикаду, где каждая лошадь сломает ноги в первые десять шагов? Питер поджимает губы. — Я… брал Грац, — говорит он негромко, с усилием. Рацек кивает в сторону Праги. — Сильно этот город похож на Грац? — обрезает Рацек. — Сравни с тем, что перед тобой. Питер молчит. Выдыхает. Потом кивает. — Прошу прощения, пан гетман. — И я, пан гетман. — Эрик скрещивает руки на груди. — Что тогда? Рацек задерживает на Эрике свой взгляд чуть дольше. — Какой план, пан Рацек? — спрашивает Йост. Он смотрит на город, и лицо у него стянуто, будто от зубной боли. Сокол поворачивается к нему. — Сейчас наступать опасно, — говорит он ровно. — Действительно уйдём в ночь. А уличные бои в темноте. Свои бьют своих. Можем подождать до рассвета... — Если ждать до рассвета, мы даём врагу ещё одну ночь, чтобы укрепиться, — Рацек кивает в сторону Староместья. — А наши могут не продержаться. Йост медленно кивает. — Хорошо. Но надеюсь, у нас будет план, который не положит половину людей. Всё-таки мы обещали панам, что будем разумны. Рацек выпрямляется. Бок стреляет, он стискивает зубы. — Слушайте все. Он не повышает голоса, но что-то в нём меняется, и люди это чувствуют. Сокол первым подъезжает ближе, разворачивает коня боком к телеге. Питер подтягивается справа, Эрик встаёт у борта, положив руку на край. Богута и Ян подводят коней вплотную. Йост подъезжает последним, чуть поодаль, но в пределах голоса. Тесный круг, шесть пар глаз, и закатный свет заливает лица красным, и Прага за их спинами дымит, как жертвенник. — Первое. Белые повязки на левое плечо. Всем. Чтобы в темноте отличать своих от чужих. Второе. Факельщики, по два на каждый десяток. Идут сзади с щитами, не впереди. Не освещают себя, а освещают то, что впереди. Город и так горит, полной темноты не будет, за исключением переулков. — Он обводит их взглядом. — Третье. Пушка. Питер чуть подаётся вперёд. — Юсуф с пушкой выдвигается к пролому, — продолжает Рацек. — Два-три выстрела. Баррикаду снесёт. А мы не будем рисковать людьми, разбирая эту рухлядь руками. — Может, стоит подождать до утра и подумать как… — начинает Йост. — Нет, — говорит Рацек. Йост замолкает. Смотрит на него. Что-то во взгляде Рацека, очевидно, подсказывает ему, что сейчас не время для предложений маркграфа, и Йост чуть отъезжает, уступая место. — Богута, ты берёшь сотню пехоты, — говорит Рацек. — Идёшь первым. Занимаешь лагерь. Тихо, быстро. Раненых и обозников не трогать, оружие отобрать, запереть в шатрах. Выставляешь прикрытие пушкарям, пока Юсуф работает. После этого разворачиваешь лагерь в базу для наших раненых. — Понял, — Богута кивает. — Сделаю. — Я пойду с Богутой, — говорит Йост внезапно. Голос ровный, деловой. — Возьму своих людей, помогу с лагерем. Может быть, среди раненых найдётся кто-то, кто знает что-нибудь полезное. Рацек смотрит на него. Кивает. — Добро. — Эрик, Питер, — Рацек переводит взгляд. — Вы берёте четыреста человек. Стоите в лесу у подножия пролома, пока пушка не отработает. Как только баррикада снесена, входите в Прагу. Двигаетесь быстро вдоль стен. Не вглубь города. Вдоль стен. Захватываете надвратные башни и опускаете мосты. Эрик и Питер переглядываются. Быстро, коротко, и отводят глаза. — А кто из нас ведёт? — спрашивает Питер. Голос вежливый. — Оба, — говорит Рацек. — Эрик берёт двести человек и идёт направо, к Горским воротам. Питер берёт двести и идёт налево, к Конским. Параллельно вы зачищаете стены. Тишина. Питер выпрямляется в седле. На лице ничего не дрогнуло, но Рацек видит, как тот перехватывает поводья в перчатках. Гетман, которого поставили в пару с сотником. Или сотник, которого поставили в пару с гетманом. Оба пытаются понять, кого повысили, а кого понизили. Рацек не собирается им объяснять. — Пан Рацек, — Эрик прочищает горло, — я… сотник. Не гетман. Может быть, разумнее, если пан Штернберг возьмёт командование, а я… — А ты что? — обрывает Рацек. — Будешь ходить за ним и выполнять приказы? Эрик замолкает. — Вас обоих назначил мой сын, — говорит Рацек. Голос ровнее, тише, но от этого только весомее. — Не я. Он назначил, когда я лежал без сознания и не мог ни одобрить, ни возразить. Индро вам доверяет, а я доверяю ему. Он обводит их взглядом. Медленно. — Но в бою я вас не знаю. Ни одного, ни другого. Вы, Питер, взяли Грац, и я это уважаю. Ты, Эрик, спас людей во Влашском дворе, когда всё горело, и за это я тебе лично благодарен. Но… война, это другое. Поэтому считайте, что это ваша возможность показать мне, что мой сын не ошибся. Тишина. Питер кивает. Сухо, коротко. Эрик стоит неподвижно, только челюсть чуть сжалась. — После того, как вы откроете ворота, ждёте, — продолжает Рацек. — Пока войдёт Сокол. — Принято, пан гетман, — говорит Эрик. Питер кивает. — Сокол, ты берёшь шестьсот пятьдесят человек, — продолжает Рацек. — Основные силы. Ждёшь снаружи у Конских ворот. Как только Питер опустит мост, входишь. — Понял, — говорит Сокол. — После этого каждый из вас — Рацек обводит взглядом всех троих. — Берёт своих людей и начинает зачищать улицы от стен Новоместья в сторону Староместья. Сокол, ты разделяешь своих людей на три потока и ведёшь зачистку по центральным улицам. Идёте плотным строем, по своим улицам, перекрёсток за перекрёсток. Сжимаете врага к центру. Гоните их к стенам Староместья. Никаких кошек-мышек, и главное, никаких погонь! Если встретите серьёзное сопротивление на перекрёстке, останавливаетесь, ждёте соседа по улице и давите вместе. Понятно? Эрик кивает. Сокол следует за ним. Медленно, с одобрением. — Мне нравится, — говорит он. — Разумно, — говорит Питер. И добавляет, чуть тише: — Пан гетман, я хотел бы... — Подожди, — Рацек поднимает руку, поворачивается к Яну. — Ян. Ян вскидывает голову. Чуть быстрее, чем нужно. — Ты берёшь двести человек. Обходишь через лес к воротам Святого Яна. Твоя задача блокировать ворота снаружи. Там пожар почти сразу за воротами, поэтому серьёзных сил там скорее всего нет. Но если кто-то решит выйти и ударить нам в спину, я хочу, чтобы ты был в засаде у них на пути. Что-то проходит по лицу Яна. Быстро, почти неуловимо. Мускул у рта дрогнул. Стояние в лесу, пока остальные дерутся. — Понял, — говорит он. Голос ровный, без вопросов. Рацек задерживает на нём взгляд. Секунду. Затем снова отворачивается к остальным. — Я и Гануш в резерве с оставшимися людьми, — продолжает Рацек громче. — У нас будет чуть больше двух сотен. Мы войдём в город почти сразу за Соколом. Организуем патрули, командный пункт и дозор на стенах. А также будем помогать относить раненых в лагерь. Гануш рядом кивает. — И последнее, — говорит Рацек. — Каждый командир должен назначить по два гонца при себе. Если что-то идёт не по плану, если застряли, если нужна помощь, немедленно отправляете ко мне. Даже если всё идёт по плану, то каждый перекрёсток вы всё равно отправляете ко мне гонца, с этой информацией, и информацией о потерях. Он смотрит на Эрика. Потом на Питера. Затем на Сокола и Яна. — Вопросы? — Бомбарда в лагере, — спрашивает Питер, потирая щеку. — Наш новый пушкарь сможет её починить? — Её нужно отмыть, просушить и сделать новый лоток, — говорит Рацек. — Работа до рассвета. Поэтому забудь. Питер кивает. Тишина. Закатный свет густеет. Дым над городом наливается бронзой и медью. — Тогда по местам, — подводит итог Рацек. — Минуту, — говорит Богута. Голос негромкий, но все останавливаются. — Найдите время для Бога. Он обидчивый, когда про него забывают перед боем. Он подъезжает к Яну первым. Поднимает правую руку, единственную здоровую, и осеняет его крестом. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. — Amen, — говорит Ян. Тихо, серьёзно. Склоняет голову. Богута разворачивает коня. Подъезжает к Эрику. Тот же жест, те же слова. Эрик молчит секунду, потом кивает. Питер принимает крест коротким кивком и словом "Amen", крестится ещё несколько раз сам, после. Сокол закрывает глаза на мгновение. Гануш крестится сам, широко, по-мужицки. Рацек чувствует ладонь Богуты над своей головой. Богута останавливается посередине, лицом ко всем. Складывает руки. — Господи, защити тех, кто идёт во тьму, — говорит он. — И не суди слишком строго тех, кто оттуда не вернётся. Тишина. — Удачи вам, друзья, — добавляет он, обводя всех взглядом. Они расходятся. Эрик разворачивается первым. Молча, без жестов, и через три шага его поглощает строй. Питер идёт следом, чуть в стороне. На мгновение их пути сходятся, и Рацек видит, как они переглядываются. Короткий взгляд, натянутый, оценивающий. Ни слова. Питер чуть наклоняет голову, будто отдаёт честь, но в глазах что-то другое. Эрик отвечает тем же. Потом они расходятся, каждый к своим. Сокол уточняет подъезды к Конским воротам, Рацек отвечает. Сокол кивает, разворачивает коня. Ян задерживается последним. Смотрит на Рацека. — Пан Рацек, — говорит он. Голос ровный, отрешённый, будто Ян говорит не о битве, а о чём-то, что уже случилось и чего не изменить. — Если потом найдётся задача посложнее, то я готов. Рацек смотрит на него. — Ты сам всё понимаешь, Ян, — говорит он. Тише и мягче, чем говорил с остальными. Ян кивает. Разворачивает коня и уезжает. Пушку подтаскивают. Юсуф и два помощника суетятся вокруг неё. Колонна начинает разделяться. Первая сотня Богуты начинает движение к лагерю, пригнувшись, оружие наготове. Йост со своими людьми идёт за ней. Ударная группа, четыреста человек, Эрик и Питер впереди, занимают позицию у подножия пролома, за обломками стены. Сокол уводит основные силы левее, к Конским воротам, и длинная лента людей и лошадей загибается за складку холма. Ян с двумя сотнями отделяется последним и уходит в лес, на юг. Гануш провожает их взглядом. Ждёт, пока последний конь скроется за деревьями. Потом поворачивается к Рацеку. — Старик, — говорит он. Голос тихий, но в нём звенит нерв. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Рацек не отвечает. — Ты поставил их вровень, — Гануш качает головой. — Они сейчас будут наперегонки бежать к своим воротам. Штернберг полезет первым, чтобы доказать, что он гетман, а не мальчик на побегушках. А Эрик будет рубить вдвое больше, чтобы доказать, что крестьянин не хуже шляхтича. И людей потеряют оба. — Возможно, — говорит Рацек. — В смысле возможно?! — Гануш едва не роняет вожжи. — Они же людей положат! Из гордости! — Не положат. Рядом будет Сокол, а там и мы с тобой. — Рацек стучит несколько раз палкой по дну телеги. — А если начнут терять людей по своей глупости, то у меня будет повод поговорить с ними о назначениях. Предметно. Гануш открывает рот. Закрывает. Смотрит на Рацека долго, пристально. Потом откидывается назад и крякает. — Вот ты лис, Рацек, — говорит он, расправляя плечи. Рацек молчит. Уголок рта чуть дёргается. — А Ян? — Гануш берёт вожжи, но не трогает лошадей. — С блокадой и капитан бы справился. Мог бы послать его с Питером, на штурм. — Нет, — говорит Рацек. — Почему? Гануш молчит. Ждёт. — Последнее, чего мне хочется, это победить и сообщить Индро, что его… — он запинается на секунду, — …что Ян погиб по моей вине. Гануш смотрит на него. Долго. Потом тяжело выдыхает, запрокидывает голову и смотрит в небо, будто ищет там терпение. — Ей-богу, Рацек... — говорит он тихо, устало. Затем трёт лицо латной рукавицей. Скрежет металла по щетине. — Ладно, — говорит он наконец. Берёт вожжи. Трогает. — Ладно. Поехали.