The Crown of Bohemia

Лес густеет. Свет ещё есть, но уже не тот, при котором различаешь деревья. Стволы почти сливаются в сплошную тёмную стену, и только справа, где тянется каменная стена, сумерки чуть мягче. На стене пятна. Бурые, размазанные, широкие, и выше, у бойницы, местами мелкие, высохшие каплями. В одном месте вся кладка залита от зубцов до середины, и натёк идёт толстой полосой вниз, до самой земли, как будто кто-то опрокинул ведро красной краски. Ян ведёт лошадь шагом, за ним, впереди и по бокам двести человек, из которых всадников едва двадцать, и они не помещаются на лесной тропе, и большая часть идёт по обе стороны от неё, между деревьями, рассредоточившись. Запах приходит первым. Ещё до того, как глаза успевают привыкнуть к сумеркам, ветер поворачивает, и в горло лезет что-то сладкое, тяжёлое, жирное, от чего конь дёргает мордой и храпит. Ян дышит ртом. Не помогает. Запах оседает на языке. Трупы. Не один и не два. Десятки. Некоторые лежат у самого подножия, в тех позах, в каких их оставило падение: головой вниз, руки вывернуты, ноги под углом, который живому телу недоступен. Другие чуть ближе к ним, в лесу, где они шагают, там, куда, видимо, пытались отползти. Один лежит поперёк обломков лестницы, лицом в небо, и муха ходит по его верхней губе. Ян отводит взгляд, сглатывает, и взгляд падает на следующий труп, и на следующий, и кажется, что куда ни посмотри — везде трупы. Грохот. Ян пригибается в седле. Рефлекс. Тело делает это раньше, чем голова успевает подумать, и на мгновение он снова там, в Небакове. Крыша идёт вниз, и на него летит балка, а он не может вылезти, даже отползти, зовёт Индро, а тот не отвечает. Несколько ударов сердца. Он разжимает зубы. Выпрямляется. Конь дёрнул ушами, но идёт ровно, и никто, кажется, не заметил. Или заметили, но промолчали. — Пан Птачек? Голос справа. Гнусавый, ровный, как будто человек не спрашивает, а просто говорит слова. Ян оборачивается. Всадник подъезжает вплотную. Крупный, широкоплечий, с густой рыжей бородой. На нём стёганая бригандина поверх кольчуги, на голове шлем-басинет, но без забральной пластины, как будто потерял её. Глаза маленькие, живые, весёлые. На вид ему за тридцать, но борода и обветренное лицо добавляют. — Мирек, — говорит он, коснувшись края шлема. Голос тот же, монотонный, будто мужик на базаре объясняет в десятый раз причину повышения цен на репу. — Мирослав из Сазавы. Десятник, ну, над лучниками, ну и… — обводит рукой лес, деревья, людей между ними, — над этими вот тоже. Капитан, чтоб не мельчить. Лучник за ближайшим деревом оборачивается, слушает. Ян выпрямляется в седле, отпускает напряжение из плеч. Надеется, что это выглядит уверенно. — Рад знакомству, Мирек. Я… — Да знаю, знаю, — перебивает Мирек. Улыбка широкая, с щербиной на месте правого клыка. — Мы ж знакомы-то. Ратай, три весны назад. Сидели у Кунеша в «Разбитом колесе». Вы ещё тост говорили. За здоровье какой-то лошади, что ли. Или козы... Ну, за что-то с копытами. Ян моргает. — Я… не помню. — Ну, ещё бы, — Мирек хмыкает. Тем же тоном, без подъёмов и спусков. — Вы тогда хорошо приложились, под стол полезли. Мы вчетвером вас до кровати пёрли. Тяжёлый вы, пан, я спину тогда чуть не сорвал. А мне наутро в Сазаву, улицы топтать, с похмелья. Вы ещё обещали приехать тогда, выпить потом. Не приехали. — Прошу прощения за… неудобства, — говорит Ян. — Да бросьте, — Мирек отмахивается. — Вечер добрый был. Вы весёлый пьяница, не буйный, это уже хорошо. — Он кивает на стену, на тела у подножия. — Вот эти вот, к примеру, уже не выпьют. Зато и похмелья не будет. Тоже вариант, если подумать. Ян смотрит на мертвеца, мимо которого они проезжают. Потом на Мирека. Невозможно понять, шутит тот или нет. Голос одинаковый. — Ну и дело нам досталось, а? — продолжает Мирек. Тон не меняется. — Постоим в лесочке. Послушаем птичек. Пока ребята за стенами кровью умываются. Может, в кости поиграем. Может, по глотку. Красота. Ян прочищает горло. — Мы тут не для этого, — говорит он. Не громко, но так, что Мирек чуть поворачивает голову. — У нас задача. И мы её выполним. Без выпивки и игр в кости. Мирек смотрит на него. Потом на рыжем лице расползается ухмылка. — Во как. А мне казалось, тот пан, что был в Ратае, первым бы за. Ян стискивает поводья. Кожа скрипит под перчатками. Поскольку это правда. Даже год назад он бы уже рассмеялся и потянулся за флягой. — Тот пан в Ратае, — говорит он, и голос звучит жёстче, чем он хотел, — изменился. Мирек пожимает плечами. Не обижается. Даже, кажется, не замечает. Конь под ним переступает через обгоревшее тело, и Мирек, не глядя, направляет его в сторону. — Оно и видно, — говорит он всё тем же ровным, гнусавым голосом. — Вы ж, пан, с принцем Индро вроде как давнишние друзья, нет? Ну, мне так рассказывали. Вместе там куда-то ходили, воевали, то-сё. Да? Ян чувствует, как напрягается. Не от слов даже. От интонации. Мирек спрашивает это тем же тоном, которым спрашивал про корчму. Как будто между «мы пили у Кунеша» и «вы друг будущего короля» нет никакой разницы. Пехотинец в пяти шагах справа чуть замедляет шаг. Слушает. Другой, за деревом левее, повернул голову. — Было дело, — говорит Ян. Коротко. — Ну вот, — Мирек довольный, будто Ян подтвердил что-то очевидное. — А я-то думаю, чего вас с нами послали, а не с Соколом там или с паном Штернбергом. Они же знаменитые полководцы, сами понимаете. Оно тогда и понятно, что вас сюда к нам поставили. К воротам-то. Ну, а куда ещё друга принца? Не в пролом же посылать, верно? Там ведь и убить могут. А тут тихо, спокойно. Птички. «А тут тихо, спокойно. Птички.» Слова простые, тупые, сказанные тем же голосом, без нажима, без усмешки. Но смысл расползается в воздухе, как запах от трупов. — Нас послали блокировать ворота, — говорит Ян. С нажимом. — Это задача. И мы её выполняем. Всё. — Ну да, ну да, — Мирек медленно чешет бороду под краем шлема. — Я ж не спорю. Я просто к тому, что вы, стало быть, к принцу вхожи, ну, не чужой ему человек. Как брат, наверное, да? Мышца дёргается у виска. Ян видит, как солдат справа переглядывается с другим. Между лопаток ощущение, будто десяток взглядов сверлят спину. Дальше кто-то тихо хмыкает. — А чего я спрашиваю-то, — продолжает Мирек, не замечая или делая вид, что не замечает. — Ну, мне ж интересно, пан. Я мужик простой, из Сазавы, десятник вот, лучников гоняю. Но и мне хочется понимать, с кем рядом стою. Может, мы с вами вот так вот сработаемся, а потом вы там слово замолвите, когда дело до дойдёт, ну сами понимаете… — Мирек, — говорит Ян. Тихо. Очень тихо. Без крика, без повышения голоса. Но что-то в этот раз звучит так, что рыжий замолкает на полуслове. Может, потому что Ян наконец смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде нет ни тепла, ни панической суеты, ни неуверенности мальчишки, которого солдатня прощупывает на прочность. — Ты сейчас закроешь рот, — говорит Ян ровно. — И больше не будешь спрашивать меня о принце. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Понятно? Тишина. Мирек моргает. Щербатый рот приоткрыт. Потом закрывается. Рыжая борода дёргается. Лучник за деревом справа медленно отводит взгляд. Другой возится с ремнём арбалета, сосредоточенно, как будто ремень вдруг стал самым важным предметом в лесу. — Ну чего вы, пан, — отвечает Мирек. И впервые что-то в голосе меняется, появляется жалобная нотка, как у дворовой собаки, которую пнули ни за что. — Я ж так, узнать хотел. По-простому. Без задних мыслей. Я человек маленький и это только между нами. Ян медленно обводит взглядом лес. Где-то за последние минуты разговора люди, которые шли рассредоточившись, незаметно стянулись ближе. Не строем, нет, просто каждый чуть подвинулся, чуть замедлил шаг, чуть повернул голову, и теперь Ян и Мирек идут по центру живого кольца, которое движется вместе с ними с одинаковой скоростью. «Между нами.» — Ага, — говорит ровно Ян. Оглядывает ближайшие лица. — Между нами и сотней человек вокруг. Мирек прослеживает его взгляд. Обводит глазами солдат, деревья, мертвецов у стены. Чешет переносицу. Потом пожимает плечами. И продолжает привычным тоном: — Ну, если тех считать, — он кивает на трупы вдоль стены, — то и побольше сотни будет. Не думаю, что они кому-то расскажут. Но ручаться за них не могу. Тишина. Потом слева один из лучников давится воздухом, как будто проглотил муху. Рядом — сдавленное шипение, пехотинец зажимает рот ладонью. Ещё мгновение — и прорывает. Первый прыскает, за ним второй, и третий уже не сдерживается, и по кольцу солдат вокруг них прокатывается гогот, грубый, хриплый, из тех, что случаются не потому, что смешно, а потому, что нервы, и трупы, и темнеющий лес, и надо же куда-то это всё деть. Ян коротко фыркает через нос. Уголок рта дёргается вверх, и он не успевает его поймать. — Мирек! — голос откуда-то из задних рядов, надсадный, знакомый с ним, судя по тону. — Тебе к священнику надо! Чтоб он тебе там что-нибудь прочитал! Ты и с живыми-то разговариваешь как с покойниками, а уж с покойниками вообще, как с родными! Новая волна. Пехотинец рядом хлопает себя по колену. Лучник за деревом закашливается от смеха. — Ну, а что я могу поделать? — говорит Мирек. Всё тем же тоном. — Я целый год в крипте Сазавского монастыря просидел. Сторожил. Там темно, сыро и одни кости кругом. Вот и разговаривал с кем придётся. Они, кстати, слушали получше вас. Ещё один взрыв смеха, уже тише, более точечно. Ян чувствует, как что-то отпускает между лопаток. Не всё. Но достаточно, чтобы пальцы на поводьях разжались, а плечи опустились. — А не знаете, — спрашивает Ян. — Далеко нам ещё? Мирек наклоняется к шее лошади, всматривается вперёд. Деревья здесь расступаются, и сквозь просвет виден изгиб стены, утолщение кладки, башенка. — Считай, добрались. Вон, видите? Свинские ворота. — А? — Ян поворачивает голову к Миреку. — Свинские? А где тогда ворота Святого Яна? — Ну, по-благородному они ворота Святого Яна, — Мирек отмахивается. — А люди зовут Свинскими. Тут скотом торговали за углом, долго. Свиньи, коровы, это всё. Вот и прилипло. Ян смотрит на башенку. На ворота, которые он должен охранять. Свинские. И слышит. Сначала думает, ветер. Но лошади начинают нервничать. Конь Яна прядёт ушами, переступает, тянет морду в сторону от стены. Другие кони тоже храпят, дёргают поводья. Животные слышат лучше. Потом понимает, что это огонь. За стеной горит так, что звук доходит сюда, через камень, через пятьдесят шагов леса. — Ну что, ребятушки, — говорит Мирек. — Кто на лошадях, давайте-ка вот спешимся. Коней глубже, к оврагу, привязать, морды обмотать, ну знаете, чтоб не ржали. Ян слезает. Ноги затекли, первый шаг выходит кривым. Он отстёгивает арбалет с луки, перебрасывает сумку с болтами на другое плечо. Конь фыркает, и Ян хлопает его по шее. Солдат уводит лошадей в темноту. — Мирек, — говорит Ян. Негромко, но так, чтобы тот услышал. — Дальше скрытно. К деревьям вдоль дороги, за стволы. Мирек молча разворачивается к остальным. — Слыхали пана? — говорит он, не повышая голоса. — Вон к тем вязам, пригнулись, тихо-тихо. Лучники ближе к дороге, за толстые стволы. Пехота идёт вторым рядом, глубже. Люди расползаются по деревьям, пригнувшись, почти на корточках. Ян прижимается спиной к старому дубу. Кора шершавая. Отсюда видно и стену, и ворота, и дорогу. И дым. Чёрный столб поднимается из-за стены вертикально, гигантский, плотный, маслянистый, такой густой, что кажется твёрдым, будто кто-то вбил в город обугленный кол. Он уходит вверх, и там, наверху, расплывается грязной кляксой, закрывая последний закатный свет. Снизу столб подсвечен оранжевым и красным, и всполохи пляшут в нём, как что-то живое. — Мать Божья, — шепчет рядом старый пехотинец с перебитым носом. Голос хриплый. — Это ж земля треснула. Прям до самого пекла. И дым с чертовых котлов прёт наверх. Лучник рядом крестится. За ним ещё один. Ян слышит тихое бормотание. Далёкий грохот. Второй залп пушки. — Слушайте, — голос молодой, звонкий, из тех, что не умеют шептать. — Я тут лестницу видел, у стены. Почти целая. Хватит, чтобы забраться. — Вацек, — говорит его сосед. — Уймись. — Да я серьёзно! Четыре дня до Кутной Горы тащились, два дня сюда, а в итоге что? Стоять под стенами и слушать, как другие дерутся? Мне потом папенька спросит, ну как, сынок, повоевал? А я ему что — да, пап, я ворота сторожил, они не открылись, но я сторожил хорошо? — Он сплёвывает. — Не для того меня рожали. — Вацек, — Мирек, не оборачиваясь. — Помолчи пожалуйста. Вацек замолкает. На лице написано, что «ненадолго». «Папенька спросит.» Ян прислоняет затылок к коре, рассматривая дым. А что он скажет Индро? Мысль приходит сама, без приглашения. «Расскажу, как собрал двести пятьдесят человек в Чаславе. Как торговался с рихтаржем. Как раскусил Бергова. Как успешно провёл ряд переговоров…. Ну, почти. Может, даже расскажу про пана Ярослава и портрет с вепрем. Ему это точно понравится. » У Яна на секунду теплеет в груди. Но до Староместья первым доберётся не он. Туда войдёт Питер, широко расставив ноги над чьим-нибудь телом, или Эрик, с мечом, на котором ещё не высохла кровь, или Сокол, спокойный, как будто взял город по дороге на ужин. А он… будет стоять здесь, в лесу, у Свинских ворот, и сторожить дорогу, по которой никто не пройдёт. «А ты добавишь к рассказу, как доблестно охранял Свинские ворота, как и этот малой.» Он закрывает глаза. Дышит медленно, через нос. Но ведь каждый раз, когда он рвался вперёд, когда решал, что нужно сделать что-то немедленно, прямо сейчас, что-то кому-то доказывать… это заканчивалось одинаково. Чаще плохо. Каждый раз кто-то потом вытаскивал его из-под обломков, или из плена, или просто спасал. Чаще всего это был либо Индро, либо Богута. Ну и Эрик один раз… «А если в этот раз тебя никто не спасёт?» Ян открывает глаза, рассматривает солдат вокруг него. Один точит меч. Другой жуёт сухарь. Третий дремлет, уткнувшись лбом в наколенник. «Мне не нужно ничего доказывать Индро. Ни Ганушу, ни Рацеку. Они знают, кто я. Они знают, что я могу, если надо. И им не нужен мёртвый герой у Свинских ворот.» Пальцы на арбалете разжимаются. Совсем немного. Что-то внутри, натянутое, как тетива, чуть ослабевает. «Audentes fortuna juvat.» Удача любит смелых. Он говорил это сотню раз. Индро, Богуте, себе самому, особенно себе, когда нужно было оправдать очередной прыжок в темноту. Раньше он понимал это выражение как приглашение лезть в каждую щель, из которой тянет опасностью. Как будто смелость, это когда первым бежишь туда, куда не звали. «Но это не смелость, — говорит себе Ян. — Это дурость.» Ян поворачивает голову, щекой прижимаясь к коре дуба. Смотрит на чёрный столб дыма. На оранжевые всполохи. Жар чувствуется даже здесь, слабый, но ощутимый. «Просто стой здесь… Не суйся в пекло… А если судьба решит проверить, то…» Лязг. Ян осекается. Звук идёт от ворот. Металл о металл, ритмичный, скрежещущий. Цепь. Кто-то крутит лебёдку и опускает подъёмный мост. Ян хватает арбалет обеими руками. Болт на ложе. — Просыпайтесь, ведите себя тихо, — говорит он окружающим. — Луки и арбалеты готовь, стрелу на тетиву. Шорох, щелчки, тихий лязг. Скрип цепи продолжается. Мост идёт вниз. Потом второй звук, тяжелее, глуше. Железная решётка. Поднимается. Медленно, рывками, будто механизм заедает. Решётка поднята. Из тоннеля видны отблески оранжевого света на камне. Дым выползает из проёма, жидкий, рваный. За дымом появляются силуэты. Бегут. Один спотыкается, второй хватает его за шиворот, тащит. — Быстрее, быстрее! Пока не хватились! Шестеро. Нет, семеро. Выбегают на мост, тяжело дыша. Тряпьё под кольчугами, ржавые шлемы, у одного грязная красная повязка вместо шлема. И мешки. Холщовые, набитые доверху, перехваченные верёвкой. Каждый тащит свой, прижав к груди или перекинув через плечо. Один звенит при каждом шаге. — Ишь, крысы, — хмыкает пехотинец рядом. Тихо, с ленивым презрением. — С чужим добром бегут. Далеко не убегут. В первой корчме и попалятся, когда серебряный кубок за кружку пива дадут. — Схватить их! — командует Ян. — Плевать на них! — голос Мирека. И это уже не гнусавый, не тягучий тон. Совсем другой голос, как будто из-под того, привычного, вылез кто-то, кто там прятался всё это время. — Ворота! Ворота открыты! Мост опущен! Все вперёд, бегом, живо! Вацек вскакивает первым. С воплем, от которого вороны срываются с зубцов. Дезертиры шарахаются. Один роняет мешок, содержимое рассыпается по земле, кубки, подсвечник, что-то блестящее. Другой бросает всё и бежит в лес. И всё происходит сразу. Лучники поднимаются из-за стволов, пехота за ними, и двести человек, которые минуту назад скучали и дремали, рвутся к воротам. Ян открывает рот. Хочет крикнуть — стоять, это не наш приказ… Но Мирек уже на мосту, а за ним ещё двадцать, и ещё тридцать, и поток несёт остальных, и если он сейчас останется за этим дубом, он останется один, в тёмном лесу, с арбалетом в руках и двумя сотнями человек внутри города, где горит улица. — Курва, — шипит Ян сквозь зубы. И бежит.

***

Мост грохочет под сотней ног. Тоннель надвратной башни проглатывает его целиком — темнота, лязг доспехов, давка. Кто-то толкает в спину, колено бьётся о камень, латная перчатка скребёт по мокрой стене. Ян рвётся вперёд, и поток подхватывает его, напирает сзади и выносит к выходу, как пробку из горлышка. Жар. Первое, что он чувствует, ещё до того, как глаза привыкают к свету. Жар бьёт в лицо, сушит губы, стягивает кожу на скулах. Ян зажмуривается, инстинктивно поднимает руку, закрывая лицо. Когда открывает глаза, слёзы уже текут, и всё перед ним дрожит, размытое, оранжевое. Улица горит. Не один дом и не два. Левая сторона улицы, от ворот и, кажется, до самого поворота, полыхает вся. Пламя не прячется за стенами или в глубине, оно выламывается из окон, из крыш, из дверных проёмов, жрёт балки перекрытий, и те рушатся внутрь с протяжным скрежетом. Рёв огня заглушает голоса. Позади кто-то орёт, «башню проверьте!», но слова доходят будто сквозь воду. Ян открывает рот, пытается крикнуть команду и не слышит себя. Что-то толкается в памяти. Воспоминание. Дорога из Ратае в Троски, несколько лет назад. Только выехали. Индро рассказывал тогда, как горела Скалица. Как половцы там вырезали всех. Ян помнит, что буркнул что-то вроде «ужасно», и перевёл разговор на охоту или на короля-пьяницу, он уже не помнит. Помнит только движение Индро, почти неуловимое, как тот чуть отвернул голову и стал смотреть в сторону, и замолчал, пока Ян вываливал то, что он думает о поездке. Вот то, что Индро чувствовал тогда в Скалице. Жар, от которого слезятся глаза, запах горелого мяса, чёрный пепел на губах и тела простых людей, в тех позах, в каких их оставила смерть. Рука хватает Яна за плечо, дёргает. — Не стойте, пан! — Мирек орёт ему в ухо, потому что иначе не слышно. Лицо у него красное, мокрое, рыжая борода в отсветах пламени кажется алой. — Уходим отсюда! Ян позволяет себя тащить. Ноги двигаются сами, но голова ещё там, в жаре, в дыму. Мирек тащит его за локоть одной рукой, другой машет людям, показывает вперёд, туда, где дома делают поворот направо, и за углом, кажется, уже не горит. Люди бегут, пригибаясь, прижимаясь к правой стороне улицы, где жар слабее. Двести человек вытягиваются в длинную цепочку между горящими фасадами слева и закопчёнными стенами справа, и те, кто впереди, уже заворачивают за угол, а те, кто сзади, ещё выходят из тоннеля. За поворотом жар отступает. Воздух всё ещё горький от дыма, но дышать можно, и глаза перестают слезиться. Мирек отпускает его локоть. Ян выпрямляется. Ян упирается ладонями в колени. Стоит так, согнувшись, дышит. Голова тяжёлая, ватная, как бывает, когда слишком долго сидишь у костра, и жар пропитывает тебя насквозь, и кажется, что кости размякли. Когда он наконец выпрямляется, Мирек уже обходит людей, неторопливо, будто обозревая стадо после перегона. — Так, ребятушки, — говорит он. — Факелы тушим, кому не ясно. Ян поднимает голову. Голос. Тот же. Ровный, гнусавый, тягучий. Как будто человек, который минуту назад орал «все вперёд, бегом, живо!», залез обратно в собственную шкуру и застегнулся. — Белые повязки проверяем. На левом плече, не на правом, не на шее, не в кармане. Левое плечо. Вот это вот, — он хлопает ближайшего солдата по плечу. — Если повязка потерялась, рвите подол, рукав, берите бинты, что угодно. Свои зарубят в темноте, а потом будут плакать. А вам уже всё равно будет. Так что давайте без этого. Пехотинец с перебитым носом перехватывает ремень щита и наклоняется к тому, кто рядом. — Слушай, — говорит он вполголоса, кивая на Мирека. — Он у вас всегда такой? Или это от дыма? Лучник, не оборачиваясь, пожимает плечом. — Ага. Всегда. Привыкнешь. Мирек выпрямляется. Оглядывает улицу. Поворачивается к Яну. Лицо спокойное, борода дымится на самом кончике, и он не замечает или не считает нужным потушить. — Ну вот, пан, — говорит он. — Мы тут. Вы у нас за старшего. Что дальше? Ян смотрит на него. Слова доходят, но смысл проскальзывает мимо. — Что? — говорит он. — Говорю, что дальше, — повторяет Мирек тем же тоном, каким объясняют дорогу заблудившемуся. — Мы в городе. Ворота за нами. Вы командуете. Куда идём? Ян моргает. Брови ползут вверх, и он чувствует, как что-то внутри, какая-то пружина, которая держалась последние недели, вдруг соскакивает. — Что?! — на два тона выше. — Я командую?! — Ну да, — Мирек скрещивает руки на груди. Спокойно, обстоятельно, как мужик у колодца, который никуда не торопится. — Вы ж пан. Я вот капитан, человек маленький. Лучников гоняю, ну, иногда пехоту, когда попросят. А вы, стало быть, назначены паном Рацеком. Вам и решать. Я-то что, я так, помогу чем смогу. Ян смотрит на него. На это невозмутимое, рыжебородое лицо, на котором ни тени раскаяния. Две минуты назад этот человек проорал «все вперёд, бегом, живо!» и затащил двести человек в горящий город без приказа. А теперь стоит и ковыряет что-то в зубах языком. Ян хочет его придушить. Голыми руками. Прямо здесь, на этой улице, при всех. — Ты, курва, — говорит он тихо, сквозь зубы, — сам нас сюда затащил. Без приказа. Без плана. Проорал «вперёд», и все побежали. А теперь стоишь и говоришь мне «вы командуете»? Мирек пожимает плечами. Невозмутимо, широко, будто плечи у него на шарнирах. — Ну, ворота были открыты, — говорит он рассудительно. — Грех не войти. А вот дальше, дальше нужна голова. У меня голова простая. А у вас, пан, благородная. Вам виднее. Ян стискивает челюсть так, что скулы начинают ныть. Вокруг них двести человек. Кто-то пьёт из фляги, кто-то перевязывает обожжённую руку, кто-то стоит и ждёт, и все, все они смотрят на него. Ян закрывает глаза. Прижимает ладонь ко лбу, проводит вниз по лицу, медленно. «Хитрожопый баран. Сазавский баран с рыжей мордой подставил меня.» Ян выдыхает. Долго, через сжатые зубы, пока в лёгких не остаётся ничего. Вдыхает. То, что клокочет внутри, не исчезает, но уплотняется во что-то, с чем можно жить. «Ладно. Ладно. Что есть, с тем и работаем. Нам нужен план.» Открывает глаза. Взгляд проходит по улице, по тёмным фасадам, по закрытым ставням, и упирается в трёхэтажное здание на углу. Самое высокое на улице. Каменный фасад, узкие окна, черепичная крыша. — Наверх, — говорит Ян, кивая на дом. — Надо осмотреться. Понять, что вокруг. — Очень мудро, пан, — говорит Мирек. — Очень разумное решение. Обзор, оценка обстановки, потом уже… — Заткнись, — обрубает Ян. Он разворачивается и идёт к дому. Три шага, четыре. Останавливается. Глядит на выбитую дверь. Секунда. Две. Потом, не оборачиваясь: — Иди за мной. Мирек, будто другого и не ожидал, оборачивается к своим. — Вацек! — зовёт он. — Давай сюда. У парнишки глаз зоркий, в темноте видит, как кошка. Ондра, тоже. Ещё двое, кто полегче. Остальные ждут, не расходимся.

***

На третьем этаже окна когда-то были стеклянные, но сейчас от стёкол остались только мелкие свинцовые переплёты, пустые, как соты, и ветер свободно тянет с улицы запах гари. К тому времени последний закатный свет догорел, и город за окнами лежит в темноте, расчерченной огнями пожаров, ламп и факелов. Комната на верхнем этаже, видимо, была складом. Перевёрнутые ящики, рогожа, ворох пустых мешков в углу. Четыре окна, по два на каждую сторону. Вацек перелезает через ящик, прижимается к подоконнику. Ондра молча занимает позицию у соседнего. — Пан Птачек, — Вацек первым, голос возбуждённый. — Факелы. Много. От Конских ворот идут в город. Ян встаёт рядом с Вацеком, перегибается через подоконник. Видит. Цепочки факелов движутся от Конских ворот вглубь города. — Это наши, — говорит он с облегчением. — Сокол ввёл основные силы. Мирек встаёт у того же окна, показывает дальше, вдоль стен. Факелов там не видно, но отсветы скользят по стенам домов, и в этих отсветах движение. — Видите, пан? Вдоль стен, севернее. Тени. Много. И вспышки. Кто-то дерётся. Ян видит. Эрик и Питер. Судя по факелам, они уже на пути к Староместью. Сокол же только завёл людей улицы. — Торопятся, — замечает Мирек. Рацек поставил их вровень. Конечно торопятся. Ян фыркает про себя. «Пускай.» — Пан, — басовитый голос Ондры от западного окна. Негромкий, но чёткий. — Отсюда видно Староместье. Часть стены. Там есть движение. Ян переходит к его окну. Вглядывается. На том участке, который виден отсюда, между крышами домов, тихо. Ни факелов, ни движения. Зубцы темнеют на фоне неба, и кажется, что там никого, что стена мертва. Потом у основания, в темноте, какое-то шевеление. К стене ложится лестница. Фигура лезет вверх, быстро, уверенно. Добирается почти до зубцов. Из-за зубца поднимается силуэт. Крупный, широкоплечий. Замах, и что-то бьёт лезущего по голове, и тот срывается вниз, кувыркаясь. Ян узнаёт движение раньше, чем фигуру. — Это Жижка, — говорит Ян. Облегчение, горячее, как глоток вина натощак. — Он на стене. — Жижка? — Вацек тянет шею. — Который с одним глазом? — Да, — говорит Ян радостно. А потом глаз цепляется за другое. Левее. На том же участке стены. Фигура. Маленькая, тонкая, с чем-то за спиной, луком, может быть. Носится по стене, от зубца к зубцу, и вот ещё одна лестница ложится на камень стены, и фигура хватается за верхнюю перекладину, упирается и сбрасывает её одним рывком. И бежит к следующей. Движения такие быстрые... Ян перестаёт дышать. Он вцепляется в свинцовый переплёт окна. Перегибается через подоконник, высовываясь наружу, так что ночной воздух бьёт в лицо. Вглядывается, напрягая глаза до боли в висках. Далеко. Дым. Не разглядеть. — Пан Ян, — голос Мирека, рядом. Негромкий. Рука ложится ему на наплечник и мягко, но настойчиво тянет обратно. — Не надо бы так высовываться. Болт в голову прилетит. Он стоит так ещё несколько ударов сердца. Отступает от окна. — На стене Староместья ещё бьются, — говорит он. Голос ровный, только чуть глуше, чем нужно. — Но их мало. Им нужна помощь. — Ну, — говорит Мирек медленно пожимая плечами, — для этого нам бы сначала решить, как мы туда доберёмся. И что будем делать по дороге. То есть нужен план, пан. Ян закатывает глаза. Он отворачивается от окна и идёт к другому, юго-западному, тому, что смотрит на улицу, ведущую к стенам Староместья. Улица изгибается, уходя от зоны пожара, и дальше, за поворотом, темнее и тише. Сокол сюда людей ещё не посылал. И пока Ян смотрит, расфокусировав взгляд, глаза начинают различать то, что не видно с земли. Свечи в окнах. Тусклые, неровные. Через три дома от них, на втором этаже тень. Профиль человека в шлеме, который смотрит в сторону пожара. Дальше по улице, ещё одно окно, ещё один огонёк. — Мирек, — Ян щурится, не отрываясь от окна. — Иди сюда. Мирек подходит. Смотрит. — Видишь свечи? — спрашивает Ян. — В окнах. — Вижу, — говорит Мирек, тоже щурясь. — Стрелки. Сидят в засаде. — Не только. — Ян указывает дальше, туда, где улица расширяется перед перекрёстком. — Вон там, видишь? Мирек наклоняется. Долго смотрит. — Мать честная, — говорит он. — Баррикада. Вацек перебирается к их окну, вытягивает шею. — Ух ты, — говорит он. — Телеги, доски. И за ними… щиты. Много. Стоят плотно. Сейчас посчитаю. — Он начинает очень быстро водить пальцем в воздухе. Через минуту подводит итог. — Там человек… восемьдесят. — Ну, если Вацек говорит восемьдесят, значит шестьдесят, — замечает Мирек. — Он всегда завышает. Но шестьдесят тоже немало. — Эй! — обижается Вацек. Ян молчит. Смотрит на баррикаду. Потом на стрелков в окнах. — Ладно, — говорит он, отходя от окна. Делает несколько шагов вдоль комнаты, разворачивается. — Вот что я думаю. Наша улица свободна до вон того перекрёстка. — Он указывает в сторону окна. — По пути стрелки в домах, их немного, но, если пойдём строем вперёд по улице, они нас сверху серьёзно задержат и многих даже перебьют. — Понятно, — говорит Мирек. — И что, обойдём их? — Нет. Пойдём по домам. Мирек моргает. — Как это, по домам? — Я беру группу. Человек тридцать, может сорок. Кто полегче. Идём через дома. Вычищаем тех, кто внутри, тихо и без шума. Когда дом чист, ставим огарок в окно, чтобы видно снизу. — А пехота? — спрашивает Мирек. — Пехота идёт по улице. Щиты вверх, плотным строем. Если стреляют сверху — встали, сомкнули щиты, стоите. Ждёте, пока мы наверху не зачистим дом и не поставим огарок. Увидели — значит, участок чист, двигаем людей вперёд до следующего дома. Мирек жуёт нижнюю губу. Медленно наклоняет голову. — А на перекрёстке? — спрашивает Ондра. Первые слова за весь разговор. — Там за баррикадой шестьдесят рыл... — На перекрёстке, — говорит Ян, — мы к тому моменту будем наверху. В тех самых домах, где сейчас сидят их стрелки. Начнём бить сверху. Из окон, в спины, в бока. А если найдём что-нибудь потяжелее, сундук, бочку, скинем им на головы. Пока они прикрываются, пехота давит снизу щитами. Мирек смотрит на него. Впервые за всё время без ухмылки, без щербатой улыбки, без прищура. Просто смотрит. — Годится, пан, — говорит он. — Годится. — Мирек, — говорит Ян. — Мне нужны люди для верхней группы. Двадцать, может тридцать. Лучники, арбалетчики, те, кто умеет ходить тихо. Ты людей знаешь лучше. Собери. — Соберу, пан. Есть у меня ребята подходящие. Ондру возьмите обязательно. Остальных подберу, когда спустимся. Вацек выпрямляется. — И меня, пан Птачек. Я тоже наверх хочу. Мирек косится на него, но молчит. — Ладно, — говорит Ян. — Спускаемся.

***

Внизу Мирек проходит вдоль строя, тычет пальцем, называет имена. Через четверть часа всё готово. Первый дом — двухэтажный, с узкой, как щель, дверью. Ян кивком посылает вперёд двоих. Ондру и пехотинца с перебитым носом. Сам идёт третьим, Вацек замыкает. Дверь поддаётся с тихим скрипом. На первом этаже в углу, у окна, которое смотрит во двор, сидит силуэт. Арбалетчик. Ян поднимает руку, указывает на него Ондре. Тот приседает, арбалет ложится на плечо. Щелчок тетивы звучит в тишине оглушительно. Болт с сухим стуком впивается в деревянную раму в ладони от головы стрелка. Тот дёргается, роняет арбалет, хватается за короткий меч у пояса. Пехотинец рядом с ним бросается вперёд раньше, чем Ян успевает среагировать. Меч в руке, три шага, и он уже там. Арбалетчик поворачивается, открывает рот, но вместо крика вырывается только хрип. Клинок входит под рёбра, выходит, и тело оседает на пол с глухим стуком. Ян стоит и смотрит на труп. Первый. Не его руками, но по его приказу. — Наверх, — говорит он. Голос ровный. Лестница узкая, скрипучая. Ондра ведёт, Ян за ним, пехотинец третий. Вацек замыкает. И вот тут Вацек начинает шуметь. Сначала тихо. Шаг, скрип. Ещё шаг, скрип громче. Он старается, это видно, старается ступать на края ступеней, где дерево крепче. Но каждый его шаг отдаётся по всему дому, будто он не юноша весом в семь пудов, а гружёная телега. Ондра оборачивается. Лицо ничего не выражает, но взгляд красноречивее любых слов. Вацек сжимается, пытается идти ещё тише. Но доска отзывается протяжным воем. Второй этаж. Коридор, две двери. Одна приоткрыта, вторая закрыта. Ондра показывает на закрытую и толкает дверь ногой. Она распахивается. Движение. В углу. Силуэт. Щелчок тетивы. Ондра стреляет. Крик. Надрывный, животный, переходящий в мат. — Сакра мать!! Твою мать!! — голос молодой, захлёбывающийся. — Я сдаюсь! Сдаюсь! Не стреляйте! Пожалуйста! Ян входит. Видит. Парень. Может, на пару лет старше самого Яна. Сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Левая нога под неестественным углом, перевязана грязной тряпкой, опухшая. Правая рука прижата к груди, из предплечья торчит болт Ондры. Кровь течёт между пальцев. Доспех на нём дрянной, стёганка с нашитыми железными бляхами. Рядом на полу меч. — Я чех! — парень почти кричит, и голос ломается, и слёзы текут по грязному лицу, мешаясь с соплями. — Из Колина! Меня заставили! Клянусь Богом, заставили! Они пришли, сказали, кто не пойдёт, того повесят! Ондра стоит, арбалет опущен. Смотрит на парня. Потом на Яна. — Мог бы крикнуть раньше, — говорит он. Голос ровный, без злости, но с упрёком. — Сидишь в углу, как крыса, я дверь открываю, вижу движение. Что мне, ждать, пока ты представишься? — У меня нога сломана!! — парень почти визжит. — Я тут с утра сижу! В темноте! Один! Я думал, это они вернулись, добить! Вацек заглядывает через плечо Яна. — Пан Птачек, а может того… оставим? Он ж на той стороне был. Мало ли. — Какая сторона! — парень взвывает, прижимая руку к груди. — Какая, курва, сторона! Меня вчера сюда пригнали, как скотину! Я мельника сын! Я ни разу в жизни мечом не бил! Мне эту рухлядь всучили три дня назад! А теперь у меня нога сломана и дырка в руке, и вы, и они, и всё это дерьмо, дерьмо, дерьмо… — Он бьёт затылком о стену, раз, другой, и начинает рыдать, открыто, некрасиво, всхлипывая и захлёбываясь. Пехотинец, немолодой, с обветренным лицом, наклоняется к Ондре. — Может, заткнуть его? — говорит он вполголоса. — Орёт как резаный. Через три дома слышно. Нас обнаружат. — Можно и заткнуть, — соглашается тот. — Одной проблемой меньше. Парень слышит. Скулёж становится тише, но глаза распахиваются, белые, дикие. — Хватит, — говорит Ян. Не громко, но все замолкают. Он смотрит на пехотинца с обветренным лицом. — Он не враг. Он бедолага, которому не повезло. Пехотинец открывает рот. — Любой из вас мог бы сидеть на его месте, — говорит Ян. — Если бы Тугоркан пришёл к вам, а не к ним. Тишина. Пехотинец закрывает рот. Отводит глаза. Ян опускается на колено рядом с парнем. Тот всё ещё всхлипывает, но тише, затихая, как ребёнок, которого перестали трясти. — Как тебя зовут? — Якуб, — голос мокрый, дрожащий. Он шмыгает носом. — Якуб из Колина. Мой отец мельник. У нас мельница на Лабе, у моста. — Хорошо, Якуб. Сейчас тебя перевяжут и отведут. Там лекарь, еда, вода. Будешь в порядке. Вацек уже достает тряпку из подсумка, перетягивает руку поверх болта, выдёргивать некогда. Якуб шипит сквозь зубы, матерится сквозь слёзы, но не дёргается. — Проводи его за город, — говорит Ян пехотинцу с обветренным лицом. Тому самому. — К пану Богуте. Пехотинец молчит секунду. Потом уходит. Заходит, подхватывает Якуба под здоровую руку. Ян идёт в соседнюю комнату. Ондра уже у окна, ставит огарок свечи на подоконник. Маленький огонёк вспыхивает в темноте. — Готово, — говорит Ондра.

***

Позже решают разбиться на четыре группы. Две берут левую сторону улицы, две — правую. Первый дом справа — пусто. Выбитая дверь, перевёрнутый сундук, на полу чьи-то башмаки, аккуратно поставленные у стены, как будто хозяин вышел и собирался вернуться. Огарок на подоконник. Напротив, у Ондры, хуже. Двойной щелчок тетивы, потом возня, глухой удар, и тишина. Через минуту в окне второго этажа вспыхивает огонёк. Корчма. Троих застают за выпивкой — двое спят у стойки, третий стоит у окна с арбалетом. Он успевает обернуться и даже открыть рот. Не успевает закричать. Огарок на подоконник. Внизу, на улице, пехота Мирека тоже не скучает. Перебегая между домами, Ян дважды слышит лязг и короткие крики из переулков — кто-то выскакивает из боковых проходов, и Мирек встречает. Один раз Ян видит, как четверо пехотинцев волокут тело из узкого прохода между домами и укладывают у стены. В лавке торговца тканью двое половцев едят, сидя на рулонах сукна, арбалеты прислонены к стене. Двойной щелчок, и всё кончено. Один из лучников Яна подбирает с пола кусок колбасы, откусывает, жуёт. Никто не комментирует. Через дом, первая потеря. Группа с левой стороны входит в узкий двухэтажный дом, и оттуда доносится лязг, крик, звук падающего тела. Ян замирает, ждёт. Выходят трое. Заходили четверо. Лучник с рассечённым лбом несёт чей-то арбалет в дополнение к своему. — Здоровый попался, — говорит он коротко. Больше ничего. Огарок на подоконник. В доме побогаче с каменным фасадом, решётки на окнах, стрелков не было. Хозяев убили до них. Старик лежит на кровати, горло перерезано. Рядом жена. Ей проломили голову чем-то тяжёлым. Вацек отворачивается, зажимает рот ладонью. Огарок на подоконник. Дальше. Пятый дом — трёхэтажный, угловой. Стоит прямо над перекрёстком, где баррикада. Идеальная позиция. — Это он, — говорит Ян тихо, глядя на фасад снизу. — Отсюда будем бить. Дверь закрыта, но не заперта. Ян входит первым. Арбалет на изготовке. На первом этаже пусто. Поднимаются по лестнице. Второй этаж. Коридор. Три двери. Одна приоткрыта, из неё слабый свет. Ян заглядывает через щель. Два поляка и силезец, судя по акценту. Сидят на полу у окна, играют в кости. Рядом флага, кубки, мешок с чем-то. Доспехи на них хорошие. — Kurwa, znowu przegrałem, — один из поляков бросает кости, плюётся. Второй смеётся, гребёт к себе медяки. Ян толкает дверь ногой. Ондра стреляет первым, болт входит ближнему в грудь, пробивает кольчугу. Тот падает, опрокидывает свечу. Темнота. Лязг стали, второй поляк выскакивает из комнаты. Силуэт, широкий, с мечом в руке. Замахивается. Ян уклоняется, лезвие чиркает по стене рядом с его головой. Ян бьёт снизу, вверх, под рёбра. Лезвие скользит по кольчуге, не пробивает, соскальзывает. Поляк рычит, бьёт рукоятью в лицо. Ян отшатывается, затылок бьётся о стену. Вспышка перед глазами. — Пан! — Вацек кричит откуда-то справа. Щелчок тетивы. Болт проходит мимо, впивается в дверной косяк. Поляк поворачивается к Вацеку, делает шаг. Ян бросается вперёд. Всем телом. Плечом в грудь. Поляк спотыкается, падает назад, в комнату. Ян на нём, колено на груди, меч поднят. Бьёт сверху, в шею, туда, где кольчуга кончается. Лезвие входит. Хруст. Горячее на руках, на лице. Поляк дёргается, хрипит, хватает Яна за запястья, сжимает. Потом руки слабеют, падают. Ян сидит на трупе и дышит. Тяжело, хрипло, будто бежал три версты. Руки трясутся. Меч зажат в пальцах так, что суставы болят. — Пан Ян, — Ондра кричит. — Третий сбежал. На крышу. Через окно в конце коридора. Ян встает, идёт туда. Окно распахнуто. Под окном узкий карниз, дальше стена, грубая кладка, с выступающими камнями. Свежие царапины на известке. Ондра заглядывает через его плечо. Смотрит вниз. Белеет. Пальцы на подоконнике сжимаются, костяшки каменеют. — Я не полезу, — говорит он коротко. — Не могу. — Сейчас разберёмся, — Вацек уже лезет. Перемахивает через подоконник, хватается за выступ, подтягивается. Ян за ним. Карниз узкий, едва по ширине сапога. Наверху хруст. Скрежет черепицы. Потом крик. Короткий, оборванный. Ян цепляется за кирпичное ребро, подтягивается. Голова над карнизом. Крыша. Покатая, мокрая от росы. В центре труба от камина. Рядом с трубой силезец. Стоит, шатается, арбалет в руках. У ног тело. Вацек. Лежит на спине, болт торчит из плеча. Силезец заряжает снова, руки дрожат, болт падает, скатывается вниз, он достаёт новый. Вацек стонет. Пытается подняться. Силезец поворачивается к нему, поднимает заряженный арбалет. — Эй! — орёт Ян. Силезец дёргается, оборачивается. Арбалет разворачивается на Яна. Щелчок. Голова вниз. Болт втыкается в черепицу рядом, отскакивает. Руки на край крыши, рывок, колено соскальзывает, черепица крошится под ладонями, кровь шумит в ушах. Силезец бросает арбалет, хватается за нож. Вацек стонет, перекатывается на бок, тянет руку к ножу на поясе. Силезец поворачивается к Вацеку. Занесённое лезвие блестит в отсветах далёких пожаров. Вацек рвётся вверх. Кровь течёт из плеча, но он хватает силезца за ногу, дёргает. Тот шатается, бьёт ножом вниз. Вацек уворачивается, перехватывает запястье. Они катятся по черепице, и Ян видит, как нож переходит из руки в руку, как Вацек выворачивает запястье, как лезвие разворачивается и входит силезцу под рёбра. Раз. Два. Три. Силезец хрипит, выгибается. Пальцы разжимаются. Тело обмякает, и Вацек сталкивает его с себя, и труп съезжает по черепице к краю, медленно, с протяжным скрежетом, и пропадает за кромкой. Внизу глухой удар. Вацек лежит на спине, тяжело дышит. Болт торчит из плеча, кровь течёт по руке, по черепице. Потом он садится. Потом встаёт. Медленно, криво, придерживая раненую руку, но встаёт. Стоит на мокрой крыше, покачиваясь, и смотрит вниз, туда, куда упал силезец. Оборачивается к Яну. Лицо белое, перекошенное от боли, но глаза горят, и рот растягивается в ухмылке, дикой, мальчишеской, от уха до уха. — Фух, — говорит он, задыхаясь. — Ловко вышло, а? И делает шаг к Яну. Нога едет. Черепица мокрая от росы, от крови, и подошва сапога скользит по ней, как по льду. Вацек взмахивает здоровой рукой, хватает воздух. Глаза распахиваются. Рот открывается, но звука нет. Тело кренится назад, и в этот момент Ян видит его лицо, и на нём не страх, а удивление. Вацек падает. Спиной вперёд, руки в воздухе, и черепица осыпается за ним, и он исчезает за кромкой крыши так быстро, что Ян не успевает ни крикнуть, ни протянуть руку. Тишина. Секунда. Удар внизу. Глухой, тяжёлый. Ян перебирается к краю, цепляясь за гребень крыши, упираясь подошвами в стыки черепицы. Заглядывает вниз. Баррикада прямо под ним. Два тела на досках, на щитах, на головах у тех, кто стоял за ними. Один из поляков орёт. — Ktoś jest na dachu! — кричит другой по-польски. Голоса внизу взрываются. Крики, лязг оружия, топот ног. Ян отползает от края. Встаёт. Ноги подкашиваются, он хватается за трубу камина. — Вацек, — голос срывается. — Курва. Вацек… Болт проносится мимо, впивается в трубу рядом. Ян пригибается. Бежит к тому месту, где лез наверх. Хватается за кирпичные рёбра, начинает спускаться. Руки скользят, камень крошится. Нога срывается. Пальцы не держат. Руки хватают его за наплечник. Рывок. Ян повисает над землёй. — Пан… вашу ж… пан Ян! — Ондра тянет его внутрь, лицо красное, жилы на шее вздулись. — Курва, чуть не убились! Ян хватается за подоконник, садится на пол, на спину. Грудь ходит ходуном. Арбалет лежит на полу в коридоре, там, где он бросил его. Ян подбирает. — Вацек, — говорит он. Выдох, не голос. — Он… — Я видел, — говорит Ондра. Голос глухой. — Упал. Внизу, на улице, гул нарастает. Крики по-польски, по-половецки. Они знают, что наверху кто-то есть. Ян стоит у окна. Слушает. Считает голоса. Много. И они не разбегаются — стягиваются. К этому дому. Четверо наверху. Люди внизу, на улице, разбросаны по группам. Если враг ударит сейчас, пока они рассредоточены по домам… — Все к нам! — орёт Ян в коридор. — Все, кто на улице и в соседних домах, сюда! Живо! Долгие секунды ничего не происходит. Только крики снизу, от баррикады, ближе, громче. Потом топот. Первые вбегают по одному, тяжело дыша, за ними ещё, ещё, и дом наполняется лязгом и руганью. Последний влетает, и двое сразу наваливаются на входную дверь. Засов. Бревно из угла, подпирают. — Выше! — Ян гонит их на второй этаж. — Баррикадируйте дверь! Забегают в комнату с трупами стрелков. Опрокидывают стол, тащат к двери. Сундук из угла. — Занимаем окна! — орёт Ян. — Все, у кого лук или арбалет, к окнам! Стреляем! Ондра первый, арбалет на подоконнике. Выглядывает вниз. — Спаси нас Господь, — шепчет он. Прикладывает арбалет к плечу. Стреляет. Ян прижимается к стене рядом с окном. Выглядывает краем глаза. Улица внизу полна людей. Больше шестидесяти. Весь перекрёсток перегорожен, баррикада из телег и камня, и за ней плотный строй. В здании напротив тоже стрелки на втором этаже. Ян кладёт арбалет на подоконник. Натягивает тетиву, болт на ложе. Прицеливается. Видит половца в коническом шлеме, тот поднимает лук. Нажимает. Щелчок. Болт бьёт половца в плечо, тот отшатывается, падает на баррикаду. Ян перезаряжает. Второй выстрел. Промах. — По зданию! — орёт Ян своим. — Второй этаж! Бейте по окнам! Ондра разворачивается. Прицеливается в окно напротив. Стреляет. Болт влетает в проём, и оттуда доносится крик. Внизу Мирек уже у баррикады. Его люди упираются в щиты врагов, и начинается толкотня. Копья тычут, мечи рубят. Грохот снизу. Входную дверь бьют бревном. Засов гнётся, дерево стонет, трещит, и проваливается. В проём валится толпа. Поляки, половцы, наёмники в разномастных доспехах. Они бьются в следующую, в их дверь, забаррикадированную. Трое пехотинцев держат, но их мало. Сундук начинает двигаться. Один из врагов, крупный, в кольчуге, хватает край стола, дёргает. Стол переворачивается. Пехотинец наседает, но топор изщели рубит его по голове. Они прорываются. — Мечи! — рявкает Ян, выдёргивает меч из ножен. Первый врывается, с топором прям к нему. Замахивается. Ян уклоняется, бьёт снизу, в живот. Меч входит. Тот падает на колени. Следующий, с мечом и щитом. Бьёт сверху. Ян ставит блок, клинки звенят. Поляк бьёт снова, и Ян отступает, спиной к стене. Ондра кидается сбоку, удар кривой, клинок скользит по кольчуге. Поляк разворачивается, бьёт щитом. Ондра падает, голова бьётся о пол. Поляк замахивается на него. — Нет! — Ян бросается вперёд. Бьёт мечом по руке поляка. Лезвие входит в запястье, перерубает сухожилия. Добивает в горло. Половец с саблей бежит на него. Шаг назад, ещё один, спина упирается в подоконник. Удар, сабля по мечу, и клинок вылетает из мокрых от крови пальцев, лязгает где-то в темноте. Пятка цепляется за что-то скользкое. Колено подламывается, и он падает, спиной на пол, локтем в чужую кольчугу. Сабля идёт сверху. Рука тянется к поясу, к ножу, к чему угодно, но половец быстрее, и лезвие уже падает, и он видит каждую зазубрину на клинке, каждую царапину, и время замедляется, растягивается, а в голове одно: «Надо было остаться за стеной.» Лязг. Сабля останавливается в ладони от его лица. Копьё. Вошло половцу в спину, вышло из груди. Кровь брызжет на стену, на пол, на лицо Яна. Половец хрипит, сабля вылетает из руки, звенит о камень. Копьё выдёргивается, и тело падает вперёд, на Яна, придавливает к полу. — Пан! — голос Мирека, откуда-то сверху. Рука хватает Яна за ворот, тащит из-под трупа. — Живой? Ян не отвечает. Не может. Грудь сжата, воздух не идёт. Он лежит на спине, смотрит в потолок, и видит балки, закопчённые, чёрные, и они качаются, плывут. — Пан Птачек, — Мирек трясёт его за плечо. Голос как будто не из боя, а из очереди за хлебом. — Вы меня слышите? Ян моргает. Раз, два. Выдыхает. Втягивает воздух, жадно, хрипло. — Слышу, — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. — Ну слава Богу, — Мирек отпускает его, выпрямляется. — А то я думал, вы того, в обморок упали. Неловко бы вышло. Ян садится. Голова кружится. Он упирается ладонью в пол, ждёт, пока мир перестанет качаться. Потом хватается за подоконник, подтягивается, заглядывает вниз. Пехотинцы стоят у баррикады, дышат тяжело, опираются на копья. Один перевязывает руку. Оборачивается. Комната. Трупы на полу. Ондра сидит у стены, держится за голову. Лучник с всклокоченными волосами лежит у двери, лицом вниз, в луже крови. — Остальные сбежали, — говорит Мирек. — Как мы ворвались за баррикады на улице, сразу смекнули, что дело дрянь, и рванули дальше. Ян смотрит на него. На это рыжее, закопчённое лицо, на щербатую ухмылку, на маленькие живые глаза. — Спасибо, — говорит он хрипло. — Что спас меня. — Да не за что, пан. — Мирек пожимает плечами. — Рано или поздно мы все окажемся там, где они. — Он кивает на трупы. — Неважно, пан ты или обычный мужик. Воин или трус. Но сегодня не ваш день помирать. Сегодня, видать, у Господа другие планы на пана Птачека. Ян моргает. Смотрит на Мирека. На секунду не находит, что сказать. — Надеюсь, — говорит он наконец. — Хорошие. Мирек выпрямляется. Протягивает руку. — Нам пора двигаться дальше. Ян берётся за протянутую руку. Мирек тащит его вверх, рывком, и ноги снова держат. Меч лежит у ног. Ян подбирает, вытирает клинок о штаны убитого поляка, вставляет в ножны. Дальше всё происходит быстро и медленно одновременно. Своих вытаскивают из кучи тел, раненых стаскивают вниз, погибших тоже, но отдельно. Люди двигаются тяжело, как после долгого дня на поле. На первом этаже у стены уже лежат трое. Руки сложены на груди, оружие рядом. Один из них Вацек. Лицо спокойное, если не считать синяков на шее. Ян стоит, и что-то сжимается в груди. Он отворачивается. Снаружи Ондра нашёл телегу с тощей лошадью в закоулке за домом, раненых грузят на неё, отправляют в лагерь с двумя сопровождающими. Остаётся с ними сто семьдесят человек из двухсот. Тридцать потеряли. — Ладно, — говорит Ян. — Отдыхаем пять минут. Пьём, если есть что. Потом двигаемся. Ондра подходит снова. — Пан, там, за углом. Слышите? Ян прислушивается. Лязг. Крики. Далёкие, но различимые. Бой. — Это капитан, от Сокола, — говорит Ондра. — Одна из его улиц. Параллельная нашей. — Не ждём их, — говорит Ян. — Двигаемся сами. Мирек трёт шею. — Согласен. Пока они там заняты, мы свою улицу почистим. Пять минут проходят быстро. Люди поднимаются, подбирают оружие. Последние два перекрёстка проходят без боя. Дома пустые, двери нараспашку, ни стрелков, ни засад. Как будто всех, кто здесь был, уже вымело куда-то вперёд. За поворотом Ян останавливается так резко, что Мирек едва не налетает на него сзади. Перед ними люди. Очень много людей. Тёмная, плотная масса, прижатая к стене. — Строй! — рявкает Ян, и голос срывается. — Быстро! Щиты вверх! Копья! Щиты лязгают, копья выставляются. Строй смыкается. Тело делает раньше, чем голова. Ян стоит за щитами, пальцы на рукояти меча, и ждёт. Удара. Рёва. Чего угодно. Толпа под стеной не двигается. Никто не бросается на них. Наоборот. Кто-то в первых рядах жмётся назад, вглубь, подальше от копий. Один падает на колени, закрывает голову руками. Другой поднимает руки выше, трясёт ими, как будто боится, что их не заметят. Мечи валяются на земле. Щиты брошены. Их столько же, сколько людей у Яна за спиной, может больше. Их выжали сюда с улиц, прижали к стене, и им некуда идти. Взгляд ползёт вверх. Зубцы. На стене фигуры, немного, может дюжина, с наведёнными вниз арбалетами и луками. — Мы что, первые? — голос сзади, тихий, растерянный. Ян отрывает взгляд от толпы. Оглядывается. Площадь перед стеной тонет в полутьме — только два факельщика за спинами его людей, и у самой стены несколько тусклых огней, едва живых. С других улиц никого. Пусто. — Похоже на то, — говорит Мирек, обводя глазами площадь. — И похоже, что это стена Староместья. Ну, если я правильно понимаю, куда мы забрели. Камень падает сверху. Тяжёлый, с кулак. Ударяется о землю перед толпой, рядом с половцем без шлема, со свежей ссадиной через лоб. Тот дёргается, закрывает голову руками, и из-под рук, гортанно, коверкая слова до неузнаваемости: — Здаюс! Здаюс! Нэ бить! Следующий камень. Бьёт в плечо, половец отшатывается, орёт снова, машет рукой вверх. — Не дёргайся, баран, — голос сверху. Низкий, с хрипотцой, тот, что звучит негромко, почти вполголоса, но слышен так, будто говорят прямо в ухо. — Если будешь дёргаться, я в тебя не попаду. Ян вздрагивает. Этот голос. Он знает этот голос. Поднимает голову. Зубцы стены, тёмные, рваные. Между ними силуэт. Широкоплечий, с камнем в руке. — Гинек? — голос срывается. Силуэт замирает. Наклоняется вперёд, всматривается. — Птачек? — голос удивлённый, почти недоверчивый. Пауза. — Ты что, через весь город пёрся, чтобы на меня посмотреть? Мог бы просто письмо написать. Я бы не ответил, но было бы приятно. Что-то в груди Яна разжимается. Резко, болезненно, как будто всё это время он держал дыхание и только сейчас выдохнул. — Господи, — шёпотом, почти про себя. Потом, громче, так что голос разносится по всей улице: — Гинек! Как я рад, что ты жив! Гинек молчит секунду. Потом: — Я тоже, Ян. Очень рад, что я ещё жив! Голос Гинека обрывается коротким хрипом. Кашель, сухой, скрежещущий, и Ян видит, как силуэт на стене сгибается пополам, упирается рукой в зубец. — Ты в порядке? — спрашивает Ян. — Превосходно, — хрипит Гинек. Выпрямляется. — Как на именинах. — Он сплёвывает за стену. — Ладно, Птачек. Ты это... Топай к Пороховым воротам. Жижка там. Или был, когда я его видел в последний раз. — Далеко? — Триста шагов по стене. — Гинек делает неопределённый жест рукой влево. — Для тебя, снаружи, дальше. Обойдёшь. Если тебе повезёт, никто не бросит в тебя ничего тяжёлого. Гинек опускается на колени, так что его лицо оказывается между зубцами, ближе. Ян видит его впервые за всю осаду. И на секунду теряет дар речи. Левая сторона лица — сплошная корка из засохшей крови и сажи. Глаз заплыл, бровь рассечена, нижняя губа разбита и опухла. Волосы слиплись бурыми сосульками. На шее, под кольчугой, грязная тряпка, бурая от старой крови. Но глаза живые. И ухмылка на месте — кривая, щербатая, та самая, от которой людям хочется отойти на шаг. — А Индро? — спрашивает Ян. Слова вылетают сами, раньше, чем он успевает подумать. — Он на стене? Внутри? Ухмылка не исчезает. Но что-то за ней меняется. Что-то быстрое, неуловимое, как тень, пробежавшая по дну колодца. Гинек моргает разбитым глазом. Облизывает опухшую губу. — А что, — говорит он хрипло, — соскучился? Я-то думал, вы друг другу надоели. Ян стискивает зубы. — Гинек! — Ну чего? — Он проводит ладонью по лицу, размазывая грязь. — Ааа… Жижка расскажет. Он знает лучше. Голос тот же, хриплый, грубый, привычный. Но Ян замечает. Не слова. Паузу перед ними. Секунду, когда Гинек решал, что сказать, а этого с ним не бывает. Гинек обычно не думает перед тем, как открыть рот. Что-то холодное проскальзывает между рёбрами. — Что-то случилось? — спрашивает Ян тише. Гинек выпрямляется, хватаясь за зубец, подтягивая себя. — Случится, когда я наконец отолью. Десять часов терплю, мочевой пузырь уже размером с эту башню. Он оборачивается, и исчезает за зубцами. Быстрее, чем нужно. Шаги удаляются по камню. Ян стоит. В груди ещё тепло от встречи, но что-то под рёбрами тянет, холодное, тонкое. «Где Индро.» Ян сглатывает. Разворачивается к своим. — Мирек! К Пороховым воротам. Мирек уже рядом. Копьё на плече. — А пленных куда? — спрашивает он тем же гнусавым голосом, показывая кончиком копья на толпу, прижатую ко рву. Ян оглядывает их. Сотня с лишним человек, стиснутых на полосе перед рвом и стеной. Дальше отступать им некуда. — Оставь сотню, — говорит Ян. — Пусть стерегут. Остальные за мной.

***

Они идут вдоль стены. Факельщики идут по двое, и оранжевый свет скользит по людям. Их много. Стоят россыпью, как прибитые штормом к берегу косяки рыб. Разномастные до нелепости: половец сидит плечом к плечу с чехом в дрянной стёганке, рядом силезец в приличной кольчуге, дальше кто-то в кожаном нагруднике, больше похожем на разбойничий. Один в дорогом миланском доспехе, но без шлема и без меча. Другой — босой, в рваной рубахе и раскрытой дорогой стёганге, с повязкой на голове. Ярмарка нарядов, подумал бы Ян, если бы от этой ярмарки не воняло кровью и мочой. Факелы рядом с Яном выхватывают из темноты лица, и те, кого свет касается, вжимаются в стену. Один поднимает руки, трясёт ими. Ян проходит мимо, не останавливаясь. Откуда-то из-за домов, с северо-востока, доносится лязг. Крики. Потом тише. Потом тишина, и в тишине — чей-то голос, отдающий команды, слишком далеко, чтобы разобрать слова. Но интонация знакомая. «Эрик.» Ян ускоряет шаг.

***

За поворотом улица расширяется. Пороховые ворота — массивная башня, квадратная, с зубчатым верхом — выступают из стены, и у их подножия, снаружи, собирается народ. Не вражеский. Свой. Ян видит белые повязки на левых плечах, видит факелы, щиты, копья. Эрик стоит у самой башни. Без шлема. Светлыне волосы мокрые, прилипли к вискам. На левой скуле ссадина, длинная, от виска до челюсти. Кираса в бурых разводах. Он разговаривает с кем-то из своих десятников, коротко, отрывисто, и десятник кивает и уходит бегом. Эрик замечает Яна. Поворачивается. По лицу проходит что-то, не удивление, скорее тень удивления, мелькнувшая и тут же убранная, как случайная карта, засунутая обратно в рукав. Потом Эрик делает что-то, чего Ян от него не ожидал. Он подходит, и его рука, тяжёлая, в латной перчатке, с размаху хлопает Яна по плечу. Крепко. Так, что Ян чуть подаётся вперёд. И на лице Эрика — улыбка. Настоящая. Не ухмылка, не кривая гримаса, не оскал, а улыбка, широкая, открытая, и Ян видит Эрика таким впервые. «Довольный Эрик. Удивительно.» — Цел, — говорит Эрик ему. И в этом слове больше утверждения, чем вопроса. — Цел, — отвечает Ян. — А ты? Эрик убирает руку, отмахивается. — Ерунда. — Проводит пальцем по ссадине на скуле, как будто только что вспомнил о ней. — Даже не болит. — А где… Штернберг? — Спрашивает Ян осматриваясь. Улыбка на лице Эрика меняется. Не исчезает — трансформируется во что-то, в чём Ян не сразу разбирается. — Ранили, — говорит Эрик. — Копьём. Снизу, из-за баррикады. В задницу. Пауза. — Что? — переспрашивает Ян. — В задницу, — повторяет Эрик невозмутимо. — Наконечник прошёл аккурат между задней пластиной кирасы и набедренником. Он повернулся, чтобы отдать команду, а они ткнули снизу. Копьём. Ну, прямо туда. Ян смотрит на Эрика. Эрик смотрит на Яна. Секунду оба молчат. — Жить будет? — спрашивает Ян. И что-то дёргается в уголке рта. — Жить будет. Сидеть — нескоро. — Эрик чуть наклоняет голову, и в глазах мелькает что-то заговорщическое, тёмное. — Отправили к Богуте, в лагерь. Несли на щите, лицом вниз. Злился так, что те двое, что его несли, попросились обратно в бой. Ян фыркает. Коротко, через нос, и тут же давит, потому что сейчас не время и не место, но не может. Эрик тоже — уголок рта дёргается, и он отворачивается, будто рассматривая стену. Самое обидное, что с таким ранением можно жить. Можно даже гордиться, если ты из тех, кто умеет смеяться над собой. Гануш уже к вечеру превратил бы это в лучшую историю года. Индро ы отшутился. Но Штернберг врятли. Штернберг будет носить это как позор, и чем больше людей узнает, тем прямее он будет держать спину и тем сильнее стискивать зубы. — Я довёл его людей, — добавляет Эрик, уже серьёзнее. Кивает на группу солдат, стоящих поодаль, у факелов на соседней улице. — Все здесь. Ян кивает. С юго-востока, от Конских ворот, нарастает гул. Сначала далёкий, потом ближе, и земля начинает чуть подрагивать. Ян оборачивается. Из центральной улицы, широкой, ведущей от Конских ворот прямо к стене Староместья, выходит всадник. Один. Впереди колонны, но отдельно от неё, как будто между ним и остальными — невидимая дистанция, которую никто не пересекает. Конь идёт шагом. Медленно. На нём сидит человек. Прямая спина, неподвижные плечи, голова чуть поднята. Факельный свет ползёт по нему снизу вверх, и тени ложатся так, что кажется, будто Сокол вырезан из камня. Он натягивает поводья посреди площади. Конь останавливается, фыркает. Сокол обводит взглядом то, что перед ним. Десятки прижатых к краю, ко рву, сбитых в кучи людей с поднятыми руками, с лицами, на которых одно и то же выражение — ожидание того, что будет дальше. За ним из улицы выходят люди. Конники, пехотинцы, факельщики. С боковых улиц подтягиваются ещё — второй и третий потоки, те, что шли параллельными улицами. Сотни людей. Площадь перед Пороховыми воротами начинает заполняться светом факелов, которые выстраиваются полукольцом. Толпа у стены реагирует, напрягается. Те, кто бросил оружие раньше, при Яне, когда их было мало и сопротивление казалось бессмысленным, теперь видят, как новые и новые солдаты заливают площадь, и вжимаются глубже, теснятся других к самому рву. Кто-то даже падает в ров, он слышит это по звуку. Но те, кто пришёл позже, кого выжали из боковых улиц и переулков уже после, ещё держат мечи и щиты. Кто-то перехватывает рукоять покрепче. Кто-то оглядывается, ищет щель, проход, что угодно. Бубнёж ползёт по рядам на разных языках. Сокол поднимает руку. Площадь затихает. Не сразу, волнами. Бубнёж гаснет от центра к краям, как огонь, залитый водой, и последними замолкают те, кто стоит дальше всего, у самого рва. Он разворачивает коня вправо, неторопливо, тяжело, и отъезжает в сторону, освобождая центр площади. Конь фыркает, переступает. Сокол натягивает повод и замирает, прямой в седле, скрестив руки на луке. Из-за его спины, из центральной улицы, медленно выкатывается телега. Лошади тянут шагом. Колёса скрежещут по камню. На козлах знакомая фигура в массивной кирасе. Гануш. Он натягивает вожжи, и телега останавливается посреди площади, там, где только что стоял конь Сокола. Рацек уже поднимается. Опирается на палку и выпрямляется в полный рост. Стоит на телеге, возвышаясь над площадью на голову выше всадника. Факельный свет бьёт снизу, ложится на тяжёлую кирасу, на лицо, на седые виски. Палка в левой руке, правая свободна. Площадь смотрит на него. Сотни глаз, и в каждой паре одно и то же: кто это. Рацек обводит их взглядом. Медленно. Справа налево. Те, что бросили оружие раньше, при Яне, прижатые к стене и рву. Те, что пришли позже, ещё с мечами и щитами. Конники Сокола полукольцом. Факелы. Голос Рацека, когда он заговаривает, не громкий. Но площадь уже молчит, и каждое слово отдаётся эхом от стен. — Я пан Рацек Кобыла, — говорит он. — Верховный гетман Богемии и Моравии. Именем его высочества принца Индржиха и волей почтенных панов, собравших это войско, объявляю вам, что город взят. Вы окружены. Всякому, кто сложит оружие, будет сохранена жизнь и дана свобода вернуться на родину. Без различия звания и рода. — Он обводит всех взглядом, и продолжает громче. — А всякому, кто поднимет клинок, пощады не будет. Тишина. Никто не двигается. Потом движение с боку. Выходит крупный парень. Заводит руку с мечом вперёд и разжимает пальцы, меч лязгает о камень. Звук разносится по площади. Секунда. Другой. Третий. Половец в дорогом нагруднике опускается на колени, снимает саблю с пояса и аккуратно кладёт на землю. Рядом силезец просто отпускает арбалет, и тот падает к его ногам. И дальше, уже градом. Лязг, грохот, звон, один за другим. Рацек стоит на телеге, неподвижный. Смотрит. Ждёт, пока последний звук не растворится в тишине. Потом поворачивает голову к Соколу. — Распорядись, — говорит он. Негромко. — Пленные, пожары, расположение. Всё как обговаривали. Сокол кивает. Один раз. Разворачивает коня к своим. — Ондржей, — говорит он, не повышая голоса, и откуда-то из строя выезжает сотник на гнедом коне. — Займись пленными. Оружие собрать. Раненых отделить от здоровых. Здоровых отправь к церкви Святого Мартина, там каменные стены и одна дверь. Выстави охрану. — Понял, пан Сокол. — Ульрих, — второй сотник подаётся вперёд. — Возьми полсотни. Потушите пожары в городе. Если потушить нельзя, делайте просеку. — Будет сделано. — Остальное вы знаете, — Сокол обводит взглядом ещё нескольких офицеров. Те кивают. Люди разбегаются. Рацек тяжело опускается обратно на борт телеги. Палка упирается в дно с глухим стуком. Гануш оборачивается на козлах, обводит площадь взглядом. — Ну и парад тут, — бормочет он, глядя на толпу пленных. — Только музыки не хватает. Сокол поворачивает голову. Взгляд находит Яна. Задерживается. Бровь чуть приподнимается. Затем скользит к Эрику. Ему Сокол кивает, коротко, одобрительно. Рацек и Гануш поворачивают головы следом. Ян стоит в сорока шагах, у стены, и чувствует оба взгляда. Он поджимает губы. И просто поднимает руку. Вяло. Помахивает. Гануш хмурится. Рацек смотрит на него долго, цепко, взгляд проходит по лицу, по рукам, по бурым разводам на вафенроке. — Ты цел? — кричит Рацек через площадь. — Цел, пан Рацек! — кричит Ян в ответ. — Всё в порядке! Рацек задерживает на нём взгляд ещё на секунду. Гануш тоже. Потом оба переглядываются и почти одновременно отворачиваются. Рацек вздёргивает подбородок к стене. — Жижка! — кричит Рацек на стену. Шум на площади резко убавляется. — Жижка, открывай ворота! Тишина. Наверху, между зубцами, появляется солдат. Немолодой, худой, с лицом, на котором усталость и радость перемешались так, что не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Рот щербатый — передних зубов нет. — Пан гетман! — голос срывается, и солдат облизывает губы, начинает заново. — Пан гетман, пан Жижка с людьми сейчас разбирает укрепления на воротах! Мы, это, баррикадировались, значит! Брёвна, бочки, всё туда навалили! Скоро откроем! — Он показывает рукой вправо, туда, где дальше по стене угадывается массив Пороховых ворот, у которых стоят Эрик и Ян. — Вон у тех ворот, пан гетман, у Пороховых! Там и откроем! Дай Бог вам здоровья, пан гетман, мы уж тут… мы ждали вас, ох как ждали! Голос дрожит. Солдат хватается за зубец, как будто боится, что ноги не удержат. Гануш задирает голову. — Сколько вас там? — кричит он. Солдат оглядывается по сторонам, будто пересчитывая. — Тут на стене, это, немного, пан, — говорит он. — Пан Кубенка увёл жителей и часть гарнизона за Карлов мост. Готовились, значит, если что… ну, вы понимаете. А тут оставили только самое необходимое. Чтобы стены держать. Рацек коротко выдыхает, слезая с телеги, упираясь палкой. Выпрямляется. — К воротам, — говорит он. Палка стучит по булыжнику. Гануш спрыгивает с козел, шаг в шаг, как всегда. Сокол нагоняет их через несколько шагов, встаёт слева. Гануш наклоняется к Рацеку. Говорит что-то, негромко, быстро. Ян не слышит слов, но видит, как Гануш ведёт рукой, широко, обводя площадь, пленных, стены, и потом тычет пальцем куда-то за реку, в сторону Малой Страны. Лицо жёсткое, без обычного ёрничанья. Сокол кивает, добавляет что-то короткое. Два слова, может три. Рацек отвечает, не останавливаясь, не оборачиваясь. Тоже коротко. Гануш качает головой, но замолкает. Где-то за стеной, глухо, начинает лязгать цепь. Лебёдка. Поднимают железную решётку. Ян стоит у Пороховых. Эрик рядом, сидит оперевшись на каменный забор моста. Рацек подходит к ним. Смотрит на Эрика. — Где пан Штернберг? — спрашивает он. — Ранен, — отвечает Эрик. — Копьём. В лагере у Богуты. Но его люди здесь. Все. Я довёл их. И обе улицы зачищены. Где-то за спиной Рацека Гануш хмыкает, коротко, сквозь зубы. Рацек смотрит на Эрика. Долго. Взгляд проходит по ссадине на скуле, по бурым разводам на кирасе, по рукам, которые висят спокойно. Потом чуть кивает. — Хорошо, — медленно говорит он. Одно слово. Скупое, сухое, как щелчок замка. Но Рацек не говорит «хорошо» часто. Эрик пытается. Ян это видит. Пытается удержать лицо, сохранить привычную непроницаемость, каменную, служебную. Но уголки рта ползут вверх, сами, как будто мышцы не слушаются, и через секунду Эрик стоит с таким выражением, какого Ян на нём никогда не видел. Улыбка. Открытая, почти мальчишеская, не дерзкая, от которой суровое лицо вдруг становится чуть моложе, и мягче, почти приятным. Рацек тоже это видит. Ян замечает, как взгляд гетмана задерживается на лице Эрика. Потом Рацек бросает короткий взгляд на Яна. Потом обратно на Эрика. И что-то на лице Рацека проходит, странное, быстрое, как будто он понял что-то, чего не хотел понимать, и тут же пожалел об этом. Ян отводит взгляд, потому что если будет смотреть на них ещё секунду, то засмеётся. Рацек прочищает горло. — Эрик, — говорит он. И тон уже другой, суше, жёстче, с лёгким нажимом, как у человека, который хочет поскорее сменить тему. — Сходи к телеге. Раздай бурдюки раненым защитникам на стене. И поставь дозорных. Эрик моргает. Улыбка гаснет. Он кивает, разворачивается и уходит, и через три шага уже прежний. Гануш останавливается перед Яном. Смотрит на него. Брови сведены. — Ян, — говорит он с напором. — Ты что, заблудился? Ворота Святого Яна в другой стороне. Ян открывает рот. — Дядя, я… — Тебя поставили блокировать ворота, — перебивает Гануш. Голос ровный, но в нём нерв, натянутый. — Не лезть в город, пока тебе не откроют ворота. А ты что сделал? — Так ворота открылись! Дезертиры. Мирек… — Мирек? — повторяет Гануш вопросительно. Он поворачивает голову, и взгляд находит рыжую бороду в толпе. Мирек стоит в двадцати шагах, ковыряет что-то в зубах. — Хороший мужик, но башка у него как у барана, и половина идей оттуда же. — Он поворачивается обратно к Яну. — И вот этот тебя за собой потащил. А ты пошёл? Ян моргает. — Я… — Ладно, — обрывает Гануш. Тяжело, как дверь захлопнул. — Ладно. Решил войти. Ладно. Может, даже правильно решил. Но гонца, Ян. Гонца. Одного человека. К нам. Сказать хоть, я в городе, иду по такой-то улице. Это что, так сложно? — Голос повышается на несколько тонов. — А если бы на той улице стояли все эти, — он показывает рукой в сторону пленных, — или даже больше. Строем. Что тогда? Мы бы не знали. Рацек бы не знал. Сокол бы не знал. Никто бы не послал помощь, потому что никто бы не знал, что тебе нужна помощь! И утром мы бы нашли тебя и двести наших людей на мостовой. Наших людей, Ян. Из Ратае, из Сазавы, из Ледечко. Людей, чьих матерей и отцов я знаю. Ян молчит. Опускает глаза. Не от страха. От стыда. Потому что Гануш прав, и не наполовину. — Ладно, — повторят Гануш как мантру. Гануш смотрит на него. Долго. Потом. Рука поднимается и хлопает Яна по плечу. Один раз. Крепко. Латная перчатка лязгает по наплечнику, и Яна качает вбок, как от толчка ветра. — Ну хоть не подох, — бормочет он мягче. — А историю про то, как ты покорил улицу, расскажешь завтра. На пиру. С подробностями. Буду знать, из чего сделать балладу. — Голос чуть меняется. — Но имей в виду, Ян. Мы об этом ещё поговорим. Обязательно. Рацек, стоящий в трёх шагах, не оборачивается. Но голос долетает, сухой, ровный: — И я присоединюсь. — Я… понимаю, — говорит Ян. С обречённостью. Скрежет нарастает. За створками ворот что-то грохочет, бьёт, и Ян слышит голоса, приглушённые камнем, — отрывистые команды, хриплое «навались!», «ещё!». Створки ворот. Ян только сейчас обращает на них внимание. Дерево, толстое, дубовое, обитое железными полосами. Или то, что от него осталось. Трещины, глубокие, рваные, — следы тарана. Дыра размером с голову, наспех забитая досками изнутри. Вмятины от топоров. Из дерева торчат обломки стрел, чёрные, обгоревшие. Левая створка слегка провисла на петлях, перекосилась так, что нижний угол опирается на камень пола. Всё в потёках чего-то светлого и липкого, что блестит на солнце. Створки начинают расходиться. Медленно, со стоном измученных петель. Изнутри тянет дымом, мочой, кислым, тошнотворно-сладким. За створками короткий тоннель. По обеим сторонам тоннеля — хлам. Балки, столы, стулья, бочки, мешки с землёй, доски, обломки лестниц и всё, чем подпирали, пока в них колотили тараном. Кто-то уже растаскивает, оттаскивает в стороны, и люди протискиваются мимо, вжимаясь в стены. В конце тоннеля свет. Тусклый, факельный, дрожащий. И в этом свете — человек. Жижка стоит на дороге, в трёх шагах от выхода из тоннеля. Повязка на пустой глазнице сбилась, открыв рваный край кожи. Единственный глаз красный, воспалённый, от дыма, от бессонницы, от более суток проведённых на стене в аду горящего города. Лицо серое от сажи и пыли. За его спиной люди. Немного. Безумно мало для тех, кто удержал город. Но они улыбаются. Криво, устало, некоторые сквозь слёзы, которых не замечают. Облегчение, победа, они выжили. Рацек первым выходит из тоннеля. Палка стучит по камню. Жижка смотрит на него. Единственный глаз, красный, измученный, находит Рацека, и что-то в его лице чуть отпускает. Не улыбка. Тень улыбки.. — Рацек, — говорит Жижка, негромко Рацек подходит. Останавливается в шаге. Он протягивает руку. Жижка берёт её. Рукопожатие, крепкое, долгое. Потом Рацек, не отпуская руки, шагает вперёд и обнимает его другой рукой. Коротко, сильно. — Молодец, — говорит Рацек. Жижка не двигается. На секунду. Челюсть чуть подрагивает, и Ян видит, как он сглатывает, и единственный глаз на мгновение закрывается. Потом открывается. Лицо уже то же. Но тень осталась. Тёплая, и сложная. Рацек отступает. За ними из тоннеля выходят остальные. Сокол кивает Жижке, коротко, с уважением. Эрик останавливается рядом с Яном. — Рад видеть тебя живым, — говорит Ян Жижке, улыбаясь. — И я, — добавляет Эрик. Коротко. Жижка кивает обоим. По фону, хлопки, объятия. Солдаты Рацека входят в Староместье и находят тех, кого знают. Кто-то хватает защитника за плечи, трясёт. Гануш запрокидывает голову, и голос его, густой, раскатистый, перекрывает гул площади. — Ну что, братцы! Поздравляю! Город наш! Волна. Крик, зародившийся в десятке глоток, подхваченный сотней, потом ещё сотней, и он катится по площади, по улицам, через стену, по площади снаружи, где стоят остальные, и даже пленные, прижатые к стенам, вздрагивают. — А завтра! — Гануш поднимает палец. — Завтра будет пир! Колбаса! Свинина на вертеле! Хлеб с маслом! Капуста с салом! И пиво, братцы, столько пива, что Влтава обзавидуется! Рёв. Оглушительный, первобытный. Кто-то бьёт мечом в щит. Кто-то свистит, заложив пальцы в рот. Откуда-то сверху, со стены, доносится хриплый голос Гинека: — И сливовицу! — хрипит Гинек сверху. — Моравскую! Настоящую! И если кто-нибудь принесёт мне кружку прямо сюда, на стену, я готов расцеловать его! Даже тебя, Гануш! Новый взрыв. Гануш расплывается в ухмылке. Сокол, скрестив руки на груди, чуть качает головой. — Это всё завтра! — кричит он. Голос ровный, прохладный, и площадь чуть утихает. — Сегодня все отдыхаем. Размещаемся. Решаем дела. Утро покажет, что дальше. Гануш тем временем Эрик уже принёс бурдюки с вином и начинает раздавать. Руки тянутся со всех сторон, и он раздаёт щедро. Рацек стоит напротив Жижки. Шум вокруг стихает для него, отступает, и остаётся только одно. — Где мой сын? — спрашивает он. Слова тихие, ровные. Но что-то в них забирает весь воздух с площади. Жижка не отвечает. Он стоит, спина прямая, руки вдоль тела. Единственный глаз смотрит на Рацека. Потом опускает голову. Челюсть двигается, медленно, будто он перемалывает слова, прежде чем выпустить. Ян подаётся вперёд. Краем глаза видит, как Гануш замирает с бурдюком в руке и Эрик подходит ближе. Рацек смотрит на Жижку. Взгляд становится острым, насторожённым. — Жижка, — говорит он. — Что случилось? Жижка поднимает голову. Обводит их взглядом и возвращается к Рацеку. — Нам надо поговорить, — говорит он негромко.