По велению безумия

Вечер дома давил своей тяжестью, вызывая у девушки головную боль. Маленькая квартира казалась ещё теснее от запаха спиртного, перемешанного с табачным дымом. На столе стояли пара бутылок и дешёлая закуска, разложенная кое-как. И всё. Не было ни торта, ни свечей, ни даже намёка на праздник. Судзуки Кэнтаро щедро наливал себе алкоголь, не заботясь о том, сколько уже выпил. Судзуки Хироши подхватывал его темп, стукал стаканом по столу и хохотал над собственными глупыми шутками. Они сразу погрузились в привычное веселье, в котором никому другому не было места. Юмико сидела рядом, но в её душе была только пустота. Она смотрела на мутные стеклянные бутылки и думала о чём-то своём. «Шестнадцать лет… Один из самых важных рубежей для всех, а они даже свечи не купили. Быстрее бы это кончилось». Она прикусила губу, стараясь не показывать раздражения. «Хотела я сейчас оказаться в лесу или у заброшки…» — мелькнула мысль, будто искра. — «Но батя настоял, что в день рождения надо быть дома». Взгляд её скользнул по отцу и брату. Они уже забыли о ней, пьянка затянула их сильнее любого праздника. И в этот момент Юмико остро ощутила, что это не её день. Это просто очередной повод для них, чтобы выпить. Хироши уже еле держал ровную осанку. Рубаха съехала с плеча, глаза налились мутной краснотой. Он лениво оглядел стол и вдруг протянул, хрипло усмехнувшись: — А свечи-то где? Кэнтаро махнул рукой, даже не подняв взгляда от стакана. — Да ладно, зачем ей, и так сойдёт. — Ха! — Хироши зашевелился, схватил со стола зажигалку и щёлкнул её, вытягивая руку вперёд. — Вот, сестрёнка, смотри! Задуй свечу! Огонь вспыхнул неровным языком, качнулся в сторону Юмико. Девушка отшатнулась, поморщилась. — Отстань, — холодно бросила она. Но брат не унимался. Опьянение придавало ему дурацкую настойчивость. Он резко нагнулся к ней, перехватил за шею, притянул ближе. Лицо Юмико оказалось опасно близко к огню, жар обжёг щёку. Внутри всё сжалось от ярости и отвращения. Ей хотелось укусить его за руку, врезать локтем, но сил было мало. Она понимала, что подобное поведение только раззадорит его. Поэтому она выдохнула медленно, подыгрывая ему. Пламя дрогнуло и погасло. — Ха-ха-ха! — Хироши загоготал, разжимая пальцы и откидываясь назад. — Вот так-то, шавка. Ты должна слушаться старших и выполнять приказы! Юмико молчала. Снаружи была только маска безразличия, а внутри собирался ком, распирающий грудь. Каждый его смешок был как удар. Юмико потёрла шею там, где ещё жгли пальцы брата, и вдруг почувствовала странное покалывание в груди. На предплечье правой руки словно иголками под кожу кто-то медленно вонзал невидимые нити. Она сжала кулак, но зуд становился только сильнее, расползался вниз по руке, и через несколько секунд казалось, будто кожа готова лопнуть. На запястье проступило красное пятно, неестественно ровное, будто ожог. Сердце забилось быстрее. Линии потянулись из центра, складываясь в чёткий, жутко узнаваемый рисунок. Собака. Но не та, что сидит у ног хозяина, виляя хвостом, а та, что вырывается из цепей с оскалом и бешеными глазами, готовая порвать любого. Юмико остолбенела. На секунду захотелось вскочить и убежать, но она знала, что отец и брат смотрят. Любая её реакция станет их оружием. Поэтому лицо осталось каменным, как будто ничего не произошло. — Ха-ха-ха! — Хироши едва не свалился со стула от смеха. — Ну вот, я ж говорил — шавка! Прямо как ты! Кэнтаро только фыркнул, плеснув себе ещё. — С фигнёй какой-то возитесь, — пробурчал он, отмахиваясь. Для них это была шутка, повод для издёвки. А для неё это был знак, что её жалкая жизнь никогда не изменится. Она навсегда останется «шавкой». Кухонный стол всё больше походил на свалку. На нём остались только пустые бутылки, липкие следы от разлитого сакэ и смятые салфетки. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным перегаром и злостью. Хироши налил себе ещё и, гордо прищурившись, поднял стакан. — Смотри, батя, — начал он, качнувшись в сторону отца. — Я быстрее тебя прикончу бутылку. Кэнтаро фыркнул, сделал большой глоток прямо из горла и шмякнул стекло о стол. — Ты быстрее? Да ты и половины того, что сделал я, в жизни своей не сделал. Лентяй. Только языком чешешь. Смех на лице Хироши мигом сменился кривой усмешкой. — Зато я не спился, как кое-кто, — бросил он, качнув подбородком в сторону отца. — Ты всё время только ноешь да пьёшь. Глаза Кэнтаро сверкнули. Он резко поднялся, стул под ним со скрипом отъехал назад. — Повтори-ка, сопляк! Хироши тоже вскочил, но пошатнулся, опёрся рукой о стол, продолжая ухмыляться. Пьяная уверенность смешивалась с обидой, и Юмико знала, что будет произнесена ещё пара слов, и в ход пойдут кулаки. Она, не дожидаясь крика или драки, тихо отодвинула свой стул. Деревянные ножки скользнули по полу с довольно громким звуком, но спорившие мужчины этого даже не заметили. Шаг за шагом, стараясь не привлекать внимания, она вышла в коридор. Сзади уже гремели голоса — обвинения, смех, звон бутылок. Юмико закрыла дверь своей комнаты и только тогда смогла выдохнуть. Комната встретила её привычным холодом. Низкий потолок, выцветшие стены, два футона, брошенные почти рядом, будто напоминание о том, что личного пространства здесь не существовало. На стене всё ещё держались старые пошлые аниме плакаты, они были порванные, заклеенные скотчем и давно потерявшие яркость. В углу стопкой лежали учебники, а рядом — тетради с загнутыми углами, единственное, что принадлежало только ей. Юмико опустилась на колени и медленно открыла тетрадь, чувствуя, как в груди нарастает горькая тяжесть. «Ни торта, ни подарка», — мелькнула мысль в голове. — «Всё, что я получила на шестнадцать — это метку собаки и пьяный цирк». Мысли делали больнее, чем свежая метка на руке. Хотелось уйти, убежать в лес, раствориться в темноте заброшенных зданий, где хотя бы можно молчать, а не слушать весь этот бред. Но отец настоял, чтобы она пришла домой на день рождения. И ради чего? Ради очередного спектакля. Она взяла ручку и написана первую строчку в тетради. На странице стали появляться чёткие буквы и решения лёгких задач. Хоть в этом можно было чувствовать контроль. Хоть здесь от неё что-то зависело. Снаружи донёсся очередной грохот — то ли бутылка упала, то ли отец с братом начали толкаться. Юмико нахмурилась, но не оторвалась от учебника. Сжав зубы, она упрямо писала дальше, будто каждая буква — это её способ отвлечься. Дверь хлопнула так резко, что Юмико вздрогнула и едва не уронила ручку. В проём, шатаясь, ввалился Хироши. Его глаза были мутные, движения — резкие, но лишённые какой-либо силы. Он с трудом стянул с плеч кофту и, не попав на крючок, бросил её прямо на пол. Послышались смешок, бормотание, и он рухнул на свой футон, даже не удосужившись раздеться до конца. Через пару минут комната наполнилась его тяжёлым храпом, будто ревела какая-то поломавшаяся машина. Юмико сжала губы, морщась от этого мерзкого звука, но даже не пыталась его будить или спорить. Всё это уже стало привычным фоном её жизни. Она медленно поднялась, взяла свой тонкий футон и перетащила его ближе к стене, где всегда было холоднее. Холод обжигал спину, зато храп брата не был под ухом. Юмико легла, подтянув колени к груди, и уткнулась лицом в подушку. Мысли ещё долго роились в голове, не давая заснуть: слова брата про «шавку», взгляд отца, оскал бешеной собаки на её руке. Всё это смешивалось, давило, оставляло тяжёлый осадок. Но усталость взяла верх, и вскоре веки сами сомкнулись, утянув её в тёмный и беспокойный сон. «Лучший подарок — это тишина», — мелькнуло у неё в голове, когда Хироши перевернулся на другой бок и захрапел ещё громче. Она прижала уши к подушке, будто это могло заглушить звук, но тишина упрямо не приходила. Юмико ворочалась, тяжело вздыхала, перекладывала руку под голову, потом под спину, но всё без толку. В комнате стоял запах алкоголя, перегара и дешёвых закусок, будто даже стены пропитались этим праздником без радости. Она снова подумала о том, как хотела бы быть сейчас в лесу, слушать шелест листвы, а не храп брата и редкие рывки отцовского кашля за стенкой. Рука ныла и зудела, словно кто-то под кожей пытался оставить знак, который невозможно стереть. Юмико мельком взглянула на тёмные линии. На неё всё ещё смотрела оскалившаяся, чужая и дикая собака. Она резко отвела глаза, притянула колени к груди, будто так могла спрятаться от метки, от семьи и, самое главное, от самой себя. Медленно усталость стала перевешивать раздражение и гнев. Глаза слипались, тело тяжелело, и холод стены за спиной показался почти уютным. Последняя мысль, прежде чем сон накрыл её, была простой и горькой: «Жаль, что тишина существует только в мечтах». Комната погрузилась во мрак, но тишины так и не наступило. Из соседней комнаты через тонкую стену доносился кашель отца такой надрывный, будто он захлёбывался собственной злостью. Совсем рядом, в двух шагах, Хироши переворачивался на другой бок и снова начинал храпеть так громко, будто нарочно пытался выжить её из комнаты. Юмико то закрывала уши подушкой, то отворачивалась к стене, но ничего не помогало. Сон ускользал. Она то и дело открывала глаза, ловила пустоту потолка и прислушивалась к своим мыслям. На правом предплечье зуд становился всё сильнее, словно кто-то под кожей возился острым ножом. Иногда к зуду добавлялось жгучее тепло, будто кожа готова лопнуть и выпустить наружу ту бешеную собаку, что поселилась на ней. — Реальный подарок от родных — это бессонница… Ну, спасибо, — пробормотала она шёпотом и прикрыла лицо рукой. Она перевернулась на спину и уставилась в темноту. Сердце стучало быстрее, чем хотелось, и от этого становилось только хуже. Юмико старалась не думать о том, что метка значит что-то большее, но тело предательски напоминало о ней каждым пульсом крови. Её внутренний протест ломался под давлением зудящей боли. Сжав зубы, она натянула одеяло до самого подбородка, будто ткань могла скрыть её не только от брата и отца, но и от самой себя. Только вот покоя это не принесло. С каждым поворотом, с каждым выдохом ночной мрак всё сильнее давил на грудь, и оставалось лишь ждать, когда усталость возьмёт верх. Будильник зазвонил резко. Юмико дернулась, но не встала. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь отсрочить утро хотя бы на пару минут. Храп брата сменился тихим сопением, отец за стеной больше не кашлял или просто ушёл в запойный сон. Комната казалась пустой, но воздух был затхлым и неприятным, как в старом шкафу. Юмико выдохнула и медленно вытянула руку из-под одеяла. На правом предплечье зудела метка, скрытая под пижамной кофтой. Скрыть от самой себя этот рисунок не получалось. Она закатала рукав и снова уставилась на оскалившуюся собаку. Красные линии будто врезались глубже в кожу. — Соулмейты… — выдохнула она с едкой усмешкой, будто само слово было чем-то грязным. — Какое дерьмо. Все вокруг всегда говорили о «судьбоносной встрече», о «второй половинке», о счастье, которое непременно ждёт каждого. Но если это правда, то где было это счастье у её родителей? У мамы, которая умерла слишком рано. У отца, который после её смерти только глубже утонул в бутылке и перестал замечать, что у него есть дети. Разве любовь не должна была спасти? Разве она не должна была держать их семью вместе? Юмико перевела взгляд с метки на потолок, ощущая, как внутри всё сжимается. Если любовь делает из людей развалины, если она оставляет за собой только пьянство, крики и пустоту, то зачем она вообще нужна? Чтобы снова сломать? Чтобы лишить последнего, что у тебя есть? Она закрыла глаза, крепче вцепившись в одеяло. Внутри были только холодные равнодушие и злость, но где-то под ними — слабая, противная искорка страха. А вдруг эта метка действительно что-то значит? Вдруг она всё равно приведёт её к кому-то, кто вывернет жизнь наизнанку? Юмико резко села, заставляя себя встряхнуться. Хватит. Время вставать. Её ждёт школа. Единственное, что она могла контролировать, — это учебники, задачи и бумажки с оценками. Всё остальное давно перестало принадлежать ей. Юмико нехотя сбросила одеяло и поднялась на ноги. Пол под босыми ступнями был ледяным, и от этого её передёрнуло, но её внутреннее желание поскорее покинуть квартиру победило. Комната была наполнена темнотой, как и всё утро. Она нащупала школьную форму, висевшую на спинке стула, и начала одеваться. Блузка была чуть пожелтевшая от времени, с тонкими швами, кривыми стежками её собственной руки. Юмико научилась шить не потому, что хотела, а потому, что выбора не было. Юбка была снята явно с чужого тела, перешитая и всё равно болтающаяся на девушке, как на вешалке. Каждый раз, глядя в зеркало, она видела не аккуратную школьницу, а маленькую девочку, утонувшую в чужой одежде. — Как мешок, — пробормотала она, поправляя пояс, который всё равно сползал вниз. Хрупкое тело никак не помогало: от постоянного недоедания она выглядела тоньше и слабее большинства одноклассниц. Да только жалеть себя она перестала давно. Её голод стал фоном, привычным, как храп брата ночью или запах табака в коридоре. Она застегнула последнюю пуговицу, пригладила волосы и посмотрела на себя в мутное зеркало у входа. В отражении на неё смотрела чужая девчонка с усталым взглядом. Юмико взяла сумку и выдохнула. Всё. Школа ждёт. И там ей придётся снова делать вид, что всё нормально. Когда Юмико пришла в школу, шум коридоров обрушился на неё. Толпа одноклассников сновала туда-сюда, раздавались громкие голоса, смех, звонок шкафчиков. Юмико молча прошла мимо, привычно держась чуть в стороне, будто она была лишней деталью в идеально отлаженном механизме. В классе её встретил такой же привычный гул. Кто-то спорил о домашке, кто-то перешёптывался о новой одежде. Но несколько девчонок тут же повернули головы к ней, их глаза блеснули интересом. — Эй, Юмико, — одна из них хитро прищурилась. — Ну, покажи, какая у тебя метка! — Да-да, мы все уже свои знаем, а ты только вчера узнала, — поддержала другая, игриво вытянув шею, будто надеясь заглянуть под рукав её блузки. Юмико натянула лёгкую улыбку, словно из вежливости. — Секрет фирмы, — отшутилась она и поправила рукав. — Фу, зануда, — засмеялись они, но интерес в их глазах не угас. Юмико спокойно села за парту, достала учебники и сделала вид, что полностью погружена в конспекты. Внутри же чувствовала раздражение: чужие метки всегда становились поводом для болтовни, сплетен, смеха. Но её метка — это не что-то милое или романтичное, это не кошечка или любое другое красивое животное. Это оскал собаки. Слишком личное. Слишком уродливое. Она сжала кулак под партой, чтобы не поддаться импульсу сорвать рукав и бросить всем в лицо правду. Вместо этого она выбрала привычное оружие — равнодушие. В её образе это смотрелось естественно: тихая девчонка, которая всегда держится в стороне и никому не нужна. «И пусть так», — подумала Юмико. — «Чем меньше они знают, тем лучше для меня». Начался урок. Учитель монотонно что-то рассказывал и писал мелом на доске, строки формул вытягивались в ровные линии, но для Юмико всё это звучало будто сквозь воду. Она сидела с прямой спиной, аккуратно выводила записи в тетради, стараясь не упускать ни слова. Концентрация на каждом штрихе ручки давала иллюзию контроля. Временами она ловила себя на том, что переставала слышать голос учителя. Мысли сами начинали бегать по кругу. «Если я поступлю в вуз… Смогу выбраться. Найти работу. Снимать маленькую квартиру, где никто не орёт и не бухает… Купить нормальную одежду, готовить себе еду. Жить». Она чуть крепче сжала ручку. «А если нет? Тогда всё предрешено. Я спущусь по той же лестнице вниз, что и отец. Буду пить, забывать о дне рождении, о себе самой… Закончить так же, как он, вонять перегаром и ненавидеть собственных детей… Какая, к чёрту, разница?» Юмико отогнала мысль, сосредоточилась на задаче в тетради, но пустота не отпускала. Каждая цифра на странице казалась бессмысленной: даже если решить все примеры, это не гарантирует, что жизнь наладится сама собой. «Но хотя бы пока… Это единственное, что держит меня на плаву», — решила она и глубже вдавила ручку в бумагу, будто пытаясь проткнуть тетрадь насквозь.