По велению безумия

Юмико вернулась поздно. Ноги гудели, в голове было пусто и тяжело одновременно, будто весь день выжали и забыли вернуть обратно. Она открыла дверь в квартиру осторожно, почти беззвучно, в голове продумывая маршрут до комнаты. Если повезёт, сможет проскользнуть, оставшись незамеченной. В квартире было темно. Слишком темно, чтобы девушке быть спокойной. С кухни тянуло жёлтым светом и знакомым запахом спирта. Лампа горела, будто нарочно, как ловушка. Юмико замерла в прихожей, сжимая ремешок сумки, и на секунду закрыла глаза. Не повезло. — Юмико, — раздался голос отца. Глухой, вязкий, уже пропитанный алкоголем. — Иди сюда. Она сделала вид, что не услышала. Сняла обувь медленно, стараясь не скрипнуть полом, и шагнула в сторону своей комнаты. Сердце билось ровно. Она слишком устала, чтобы бояться по-настоящему. — Я сказал, иди сюда, — громче повторил Кэнтаро. Юмико вздохнула и всё же пошла. Кухня встретила её резким светом и беспорядком. На столе стояла бутылка, рядом находилась пепельница, переполненная окурками. Отец сидел, развалившись на стуле, его локти расположились на столе, взгляд был мутным, но цепким. — Поздно шляешься, — хмыкнул он. — Учёба, да? Она кивнула, не глядя на него. — Я спать пойду. — Сядь. Она сделала шаг назад, но он оказался быстрее. Его рука схватила её за запястье, крепко, грубо, без предупреждения. Юмико дёрнулась, но он уже тянул её к табуретке. — Я сказал, сядь. Он толкнул её слишком сильно. Табуретка качнулась, ножки противно скрипнули по полу. Юмико пришлось напрячь всё тело, чтобы не рухнуть вместе с ней. На секунду мир накренился, но она удержалась, вцепившись пальцами в край сиденья. Кэнтаро усмехнулся. — Смотри-ка, — хмыкнул он, наклоняясь ещё ближе. От него тянуло перегаром и злостью. — Какая гордая. Прямо отличница. Он засмеялся коротко и зло, будто собственный смех его раздражал. — Учишься, да? Думаешь, это что-то изменит? — Кэнтаро махнул рукой, едва не задев бутылку. — Книжки, тетрадки… Чушь всё это. Юмико молчала. Она смотрела в точку на столе, где дерево было протёрто до серого пятна. — Я тоже когда-то думал, что буду не как все, — продолжал он. — А в итоге что? — он ткнул пальцем в сторону комнаты брата. — Вон он. И ты такой же будешь. Он наклонился ещё ближе, голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Ты хоть тресни, хоть ночами не спи над своей учёбой… — он усмехнулся. — Гены не пропьёшь. Фраза ударила точно. Юмико не вздрогнула. Не ответила. Даже не отвела взгляда. Но внутри что-то треснуло. Не громко, без истерики. Просто будто последняя тонкая перегородка, за которой ещё держалась надежда, рассыпалась в пыль. И на её месте осталась пустота, холодная и ровная. Она сидела молча, удерживая равновесие на шаткой табуретке, и впервые подумала, что, возможно, он прав не потому, что знает её, а потому, что хочет, чтобы так было. Комната встретила её тишиной, но не покоем. Юмико закрыла дверь осторожно, будто лишний звук мог вернуть отца с кухни. Она скинула куртку, не глядя, и опустилась на футон. Тело было тяжёлым, как после долгого бега, но усталость не приносила облегчения. Сон не приходил. Он рвался на короткие обрывки: она закрывала глаза, проваливалась куда-то на несколько минут, а потом резко выныривала обратно с учащённым дыханием и липким ощущением тревоги под кожей. Каждый раз в голове всплывал один и тот же голос, хриплый, уверенный в своей правоте. «Гены не пропьёшь». Фраза прокручивалась снова и снова, будто кто-то нарочно нажимал на повтор. Юмико утыкалась лицом в подушку, сжимала ткань пальцами, пыталась думать о чём угодно другом: о формулах, о шуршании листьев в лесу, о дороге после школы. Но слова отца цеплялись, не отпускали, разъедали изнутри. Рука заныла. Сначала тихо, потом настойчивее. Зуд под кожей был противным, словно метка реагировала на каждую мысль, на каждую вспышку боли. Юмико перевернулась, закатала рукав и посмотрела на оскалившуюся собаку. В полумраке она казалась ещё злее. — Отлично… — прошептала Юмико, отворачиваясь к стене. Она подтянула колени к груди, стараясь свернуться как можно меньше, как будто так можно было спрятаться от мыслей и от себя самой. Но ночь тянулась медленно, вязко. За стеной что-то скрипело, вдалеке проезжала машина, и каждый звук мешал окончательно уснуть. Сон так и не стал глубоким. Он оставался тонким, нервным, как лёд, который вот-вот треснет под ногами. А зуд на руке не проходил, будто напоминая: боль никуда не делась. Она просто ждёт.

***

Утро оказалось серым и неприятным, словно продолжение вчерашней ночи. Юмико дошла до школы на автомате, будто тело двигалось само, а голова где-то запаздывала. Глаза жгло, веки были тяжёлыми, мысли путались ещё до первого звонка. Она села за парту, достала тетрадь, но строки расплывались, словно их писали в воде. — Судзуки, к доске, — голос учителя прозвучал слишком резко. Юмико поднялась не сразу. Стул скрипнул, привлекая лишнее внимание. Она вышла вперёд, чувствуя, как на неё смотрят. В голове должно было быть хоть что-то: формулы, определения, ответы. Но там была только пустота. Глухая, холодная. Она открыла рот — и закрыла. Слова не приходили. Мысли рассыпались, не успевая сложиться во фразы. Учитель ждал, потом нахмурился, задал уточняющий вопрос. Юмико молчала. Она слышала свой пульс, чувствовала, как вспотели ладони, но внутри было только это неприятное «ничего». — Садись. Два, — сухо сказал он, делая пометку в журнале. Цифра ударила сильнее, чем ожидалось. Юмико вернулась на место, опустилась на стул и уставилась в тетрадь, будто могла прожечь в ней дыру взглядом. Шёпот одноклассников прошёл фоном, но она почти не слышала его. «Вот и всё», — подумала она глухо. «Гены не пропьёшь». Двойка легла не просто в дневник, она легла точно туда же, куда ночью упали слова отца. Как подтверждение. Как доказательство того, что, сколько ни старайся, результат всё равно один. Юмико сжала ручку до боли в пальцах и больше не подняла глаз до конца урока. Остальной день тянулся, как плохо настроенный механизм. Юмико сидела на уроках, вставала, садилась, открывала учебники, писала что-то в тетрадях, но всё это происходило будто не с ней. Слова учителей проходили мимо, не цепляясь. Звонки резали слух, но не будили. Настроение было ужасным. Оно не болело остро, оно давило. Казалось, что она уже где-то проиграла, ещё до того как попыталась что-то сделать. Каждое движение давалось через усилие, даже просто повернуть голову или поднять взгляд. Иногда она ловила на себе чужие взгляды — любопытные, равнодушные, насмешливые — и сразу отворачивалась. Ей не хотелось ни объясняться, ни доказывать. Слова застревали внутри, не находя выхода. «Может, он прав?» — мысль возникла внезапно и осталась. Она не звучала как истерика или паника. Скорее как усталое допущение. Как согласие, к которому медленно подталкивают снова и снова. Юмико смотрела в тетрадь, но видела не строки, а кухню, табуретку, пьяный взгляд отца. И с каждой минутой это ощущение, что всё уже решено, становилось только яснее. Переулки приняли её без вопросов. После школы туда тянуло почти автоматически, как будто ноги знали дорогу лучше головы. Здесь не спрашивали, как прошёл день, не заглядывали в глаза слишком внимательно. Здесь просто протягивали бутылку. Алкоголь лился легче, чем обычно. Горло обжигало, но это было даже приятно — знакомо, надёжно. Юмико пила быстро, не делая пауз, будто торопилась заглушить что-то внутри, пока оно снова не начало говорить. Смех вокруг был громким, резким, чужим, но ей было всё равно. Главное, чтобы в голове становилось тише. С каждым глотком мысли теряли чёткость. Слова отца расплывались, школа отодвигалась куда-то далеко, тело наливалось тяжёлой ватой. Юмико уже не считала, сколько пьёт. Остановка казалась ненужной роскошью. К вечеру ноги плохо слушались. Земля под ними будто плыла, стены переулка медленно наклонялись, и приходилось держаться то за чьё-то плечо, то за холодный кирпич. Юмико смеялась невпопад, сама не зная почему, и в этом смехе было больше пустоты, чем радости. Она почти не стояла на ногах, но внутри было одно ясное ощущение: так проще. Так не надо думать. Кэйдзо появился будто из ниоткуда, но на самом деле он просто ждал своего момента. Его фигура вынырнула из полумрака переулка, уверенная, расслабленная, слишком знакомая. Он сразу оказался рядом, ближе, чем следовало бы, так что его плечо почти упёрлось в её. — Ну ты даёшь… — усмехнулся он, наклоняясь к ней. Запах алкоголя и дешёвых сигарет смешался с его дыханием. — Еле на ногах стоишь. Юмико попыталась отстраниться, но шаг вышел кривым. Колени дрогнули, и вместо того, чтобы уйти, она лишь сильнее качнулась в сторону. Кэйдзо тут же воспользовался этим, подхватил её под локоть, будто делая одолжение. — Пойдём, — сказал он тоном, в котором не было вопроса. — Я тебя провожу. Тут тебе явно не место. Его рука скользнула ниже, чем нужно, пальцы сжались слишком уверенно. Юмико нахмурилась, попыталась выдернуть руку, но тело будто стало чужим, тяжёлым, непослушным. Мысли запаздывали, команды не доходили до мышц. — Не надо… — выдохнула она, и собственный голос показался ей слабым и далёким. Кэйдзо только усмехнулся, наклоняясь ближе. — Да ладно тебе, — пробормотал он. — Чего ты ломаешься? Она знала, что нужно сделать шаг назад, оттолкнуть его, сказать громко и чётко. Но вместо этого мир медленно покачивался, а пальцы Кэйдзо всё крепче держали её, будто она уже перестала быть человеком и превратилась в удобную вещь. Юмико сопротивлялась, но это было похоже на попытку плыть против вязкой, тянущей воды. Сил не хватало. И где-то глубоко внутри поднималось липкое, тревожное чувство: всё снова идёт не туда.

***

Санзу шёл, сам не понимая куда. Ноги несли его вперёд, будто у них была своя воля, не совпадающая с его мыслями. В груди колотилось так, что дыхание сбивалось, сердце билось неровно, с болезненными паузами, словно кто-то сжимал его в кулаке и отпускал слишком резко. Ему было плохо. Не абстрактно, не «что-то не так», а по-настоящему, физически. То бросало в холод так, что кожа покрывалась мурашками, то накатывал жар, липкий и удушающий. Ладони вспотели, пальцы дрожали. В горле стояла тошнота, и каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал густым и тяжёлым. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы, останавливаясь на секунду и упираясь ладонью в стену. Метка под кожей жгла, пульсировала, будто в неё вонзили иглу и медленно прокручивали. Это было не просто напоминание. Это был крик. Чужая боль, страх, расфокусированная, но отчётливая тревога накатывали волнами, накрывали его с головой. «Что-то не так», — мелькнула мысль, но она тут же утонула в ощущениях. Он не знал, где она. Не знал, что именно происходит. Но знал одно: его соулмейту плохо. Слишком плохо, чтобы это можно было игнорировать. Природа внутри него словно взбесилась, тянула вперёд, дёргала за нервы, заставляла двигаться. Санзу сорвался с места, почти побежал. Асфальт под ногами смазывался, фонари расплывались жёлтыми пятнами. В голове было пусто и шумно одновременно. Ни плана, ни логики, а только острое, звериное ощущение надвигающейся беды. Он не понимал, куда именно бежит. Но тело знало. И этого оказалось достаточно. Переулок встретил его знакомым смрадом: сырость, мусор, дешёвый алкоголь, въевшийся в стены. Санзу остановился резко, будто наткнулся на невидимую преграду. Картина сложилась мгновенно и ударила по нервам сильнее любой боли. Юмико была там. Она едва держалась на ногах, её шатало, голова бессильно клонилась к плечу. Рядом с ней стоял Кэйдзо, слишком близко, слишком уверенно, он уже считал её своей добычей. Его пальцы сжимали её запястье, а лицо было перекошено знакомой самодовольной усмешкой. Что-то внутри Санзу оборвалось. Опять эта картина перед его глазами. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд и рывком выдернул Юмико из рук Кэйдзо, прижав её к себе так резко, что она тихо охнула. Её тело было лёгким, почти невесомым, тёплым и абсолютно беспомощным. Она пошатнулась, и если бы не он, то рухнула бы на грязный асфальт. — Эй, ты чё… — начал Кэйдзо, но голос его дрогнул. Санзу медленно поднял на него взгляд. В глазах не было крика или истерики, была только холодная, концентрированная ярость. Такая, от которой инстинкты начинают орать раньше разума. Он сделал шаг вперёд, заслоняя Юмико собой, и Кэйдзо рефлекторно отступил. Санзу хотел ударить. Хотел вбить его лицом в стену, сломать, стереть эту усмешку навсегда. Тело требовало этого, природа внутри выла, требуя крови. Но Юмико в его руках дрогнула, обмякла сильнее, и он понял, что сейчас важнее она. Он крепче обхватил её за плечи, не сводя глаз с Кэйдзо. — Проваливай, — сказал он тихо. Этого оказалось достаточно. Кэйдзо выругался себе под нос, бросил злой взгляд, но сделал ещё шаг назад, потом ещё. Компания вокруг молчала, будто стала частью грязных стен. Никто не вмешался. Никто не заступился. Когда Кэйдзо окончательно отступил в тень, Санзу больше не смотрел на него. Всё его внимание было сосредоточено на девушке в его руках. На её сбившемся дыхании, на слабости, которую он чувствовал каждой клеткой. Он пришёл вовремя. И от этой мысли внутри стало не легче, а только страшнее. Санзу понёс Юмико в ближайший парк, который встретил их глухой тишиной. Фонари светили редкими жёлтыми пятнами, листья под ногами были мокрыми и тёмными, пахло землёй и холодом. Санзу нёс Юмико на руках, почти не чувствуя веса, но ощущая напряжение в каждом шаге. Её голова бессильно лежала у него на плече. Он усадил её на лавочку осторожно, будто боялся сломать. Доски скрипнули, когда он отпустил её, и Юмико качнулась, но удержалась, уцепившись пальцами за край. Санзу сел рядом, не слишком близко, но и не отстраняясь. Плечи были напряжены, спина прямая. Он всматривался в тени между деревьями, прислушивался к каждому шороху, словно опасность могла вынырнуть из темноты в любую секунду. Он был собран и насторожен, как зверь, который наконец дотащил раненого сородича до укрытия, но не верил, что всё закончилось. Прошло несколько секунд, и Юмико вдруг шевельнулась. Она подняла голову, моргнула, словно возвращаясь в реальность, и посмотрела на него расфокусированным взглядом. На её губах появилась кривая, неожиданно живая улыбка. — Ты… Красивый, — пробормотала она, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Санзу замер. Он не сразу понял, что это обращено к нему. Юмико наклонилась ближе, изучая его лицо с детским любопытством, и медленно подняла руку. Пальцы дрожали, но тянулись уверенно, прямо к его маске. — Покажи личико… — тихо попросила она, почти ласково. — Ну пожалуйста. Санзу перехватил её запястье раньше, чем она успела коснуться ткани. Не грубо, но резко. Сердце ударило сильнее, и на мгновение он растерялся. Такого он не ожидал. Не этого взгляда. Не этого тона. Юмико не обиделась. Она лишь усмехнулась и чуть наклонила голову, будто это была игра. — Я тебе нужна? — спросила она внезапно серьёзно, и в этом вопросе не было кокетства. Только пьяная, обнажённая правда. Санзу смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё путается. Ему нравилось это внимание. Нравилось больше, чем он был готов признать. Оно било прямо в грудь, смешивалось с тревогой, с желанием защитить, с чем-то тёмным и собственническим. Он медленно отпустил её руку, но взгляд не отвёл. В парке было тихо, слишком тихо, и эта тишина делала момент пугающе интимным. Он сидел рядом с ней, ошарашенный, напряжённый, и не знал, что делать дальше. Телефон зазвонил резко, чуждо, будто кто-то ударил по тишине ладонью. Санзу дёрнулся и на секунду сжал челюсти, словно звук причинил физическую боль. Он вытащил телефон, посмотрел на экран и уже по одному имени понял, что спокойствию пришёл конец. — Говори, — бросил он тихо, отводя взгляд от Юмико. Голос в трубке был быстрым, напряжённым, рваным. Гонки, срочно, проблемы, Миюри. Что-то пошло не так. Что-то уже сломалось. Санзу прикрыл глаза. Реальность ворвалась без стука, смяла хрупкий пузырь тишины, в котором они сидели. Парк снова стал просто парком. Холодным. Тёмным. Ненадёжным. Он сбросил вызов и посмотрел на Юмико. Она всё ещё улыбалась чему-то своему, рассеянно покачиваясь на лавочке, будто не чувствовала, как ночь подбирается ближе. Оставить её здесь было невозможно. Такая мысль даже не пришла парню в голову, она просто не существовала как вариант. Санзу встал, наклонился и снова подхватил её на руки. Юмико что-то пробормотала, уткнулась лбом ему в грудь, и он машинально придержал её крепче. Дом был рядом. Слишком близко, чтобы не воспользоваться этим. Квартира встретила их тишиной и полумраком. Здесь не пахло алкоголем и злостью, только холодным воздухом и чем-то нейтральным, почти пустым. Санзу уложил Юмико на диван, накрыл пледом, задержал ладонь на её щеке. Проверил дыхание. Убедился, что она не сползает, что ей ничего не угрожает прямо сейчас. Он отступил на шаг, потом ещё на один. На секунду задержался в дверях, оглянулся, будто пытался запомнить этот момент. Она была в безопасности. Насколько это вообще возможно. Дверь закрылась тихо. Санзу ушёл на «работу», оставив за собой пустую квартиру и тяжёлое ощущение в груди. Улица действительно была опасным местом. Но и он сам не был спасением. Лишь отсрочкой до следующего удара.