if i had the words

Безжалостное солнце палит на него сверху, заставляя изнемогать от жары. Взятый напрокат костюм прилипает к коже, грубая, неудобная ткань влажная от пота. Ни малейшего ветра, который уменьшал бы жару, что, по сути, ещё больше усугубляет и без того невыносимый день. Тот, кто решил, что провести это мероприятие на улице в середине июля - хорошая идея, заслуживает только самого худшего. Это совсем не похоже на кино, думает про себя Сынмин, тихо раздражаясь. Где же грозовые тучи? Где грустная музыка? Всё это неправильно. Он слышит, как кто-то шмыгает носом позади — его кузина, — и это его раздражает. Она не заслуживает права грустить, не после всех тех ужасных вещей, которые она наговорила. Тяжелая рука ложится ему на плечо, хватка крепкая, граничащая с болью. Слушать практически нечего, кроме потрясающе скучного голоса распорядителя, бубнящего без умолку. И длится это уже бог знает сколько. Сынмин и не думал следить. Он слишком поглощён собственными мыслями, пытаясь осознать, что её больше нет. Она не вернётся. Он больше никогда не проснётся от того, что она сидит у изголовья его кровати с той самой мягкой улыбкой, что всегда была на её лице, напевая тихие колыбельные. Она больше никогда не укутает его после долгого дня игр, не поцелует в лоб и не прошепчет спокойной ночи. Она больше никогда не проверит, нет ли монстров под кроватью и в шкафу, не заберётся к нему в постель и не будет ждать, пока он уснёт. Сцепив руки на коленях и опустив голову, он пытается отвлечься, считая травинки, что касаются его лакированных туфель. Туфли жмут, впиваются в пятки и наверняка оставят волдыри, которые будут беспокоить его ещё несколько дней. Он бы предпочёл оказаться где угодно, только не здесь, но ему сказали, что у него нет выбора и он обязан присутствовать. Это кажется ему жестоким наказанием. Его мама только что умерла, а теперь он должен сидеть под палящим солнцем в неудобной одежде, пока взрослые часами говорят. Он не может не чувствовать вины за своё отчаянное желание уйти. В его сознании мелькают образы её печального лица, и он выпрямляется. Он должен быть взрослым, если не ради себя, то ради неё. Он всегда гордился тем, что был её храбрым мальчиком. Рука пропадает с его плеча. Он поднимает взгляд, с опозданием понимая, что распорядитель замолчал и освободил кафедру для его отца, мистера Ким. Мужчины, настолько разительно непохожего на неё, в его глазах нет и капли доброты, его голос скорее тревожит и пугает, нежели успокаивает и утешает. Кажется, вся любовь, что она дарила в жизни, ни капли не перешла на её мужа. Сынмину почти тошно наблюдать, как его отец собирается с мыслями; он неосознанно впивается зубами в язык, проглатывая своё отвращение. Странное чувство — испытывать такое к собственному отцу, человеку, ответственному за всё твоё существование и благополучие. Сынмин даже не до конца понимает, откуда берётся эта антипатия. Его детский мозг не может этого осмыслить. — Спасибо всем, что пришли отметить этот день со мной, — начинает его отец. Выбор слов, словно пощёчина. Это едва ли можно отмечать. Челюсть Сынмина сжимается, брови хмурятся. Он снова переводит внимание на свои туфли. — Я хотел выйти и поговорить о замечательной женщине, которую мне выпала честь называть своей женой, своей родственной душой. Так больно прощаться вот так. Я всегда думал, что мы проживём вместе всю оставшуюся жизнь. Уверен, вы понимаете. Это, пожалуй, самое трудное, что мне довелось делать. — Его голос твёрд, но глаза влажные. Пауза, мистер Ким откашливается, глубоко вдыхает и продолжает. — Она была не просто моей женой. Она была моим светом во тьме. Теплом в моей душе. Моё сердце бьётся для неё, и так будет всегда. Бывают времена… Его голос сменяется звоном в ушах Сынмина. Глаза застилают горячие слёзы, наворачиваются и задерживаются на ресницах, готовые упасть. Слушать слишком больно. В груди ломит. Он скучает по маме. Сквозь затуманенное зрение он фокусируется на большом коричневом ящике, установленном на металлической раме и наглухо запечатанном. Большая фотография, стоящая рядом, заставляет желудок сжиматься. Она уже давно не выглядела так; это почти что обман. В последний раз, когда он видел её, она была килограмм на тридцать легче. Голова была повязана банданой, тело опутано проводами от нескольких пищащих машин. Хотя он ни за что не признался бы в этом вслух, больше всего его пугало именно лицо матери. Впалые щёки и такие тёмные, похожие на синяки, круги под глазами — его мама выглядела как ходячий труп. Зомби. Сынмин понимал, что его мама больна, и знал, что ей не станет лучше. Она была с ним откровенна с самого начала; ложной надежде не дали ни малейшего шанса зародиться. Он впивается пальцами в бёдра, яростно кусая нижнюю губу, пытаясь сдержать тихие рыдания, что рвутся наружу. Она просила его быть сильным для отца, и он изо всех сил старается исполнить её желание. Он всего лишь хочет сделать её счастливой, даже если она не может быть здесь, чтобы увидеть это. — …всем, что пришли. Мы любим вас, — заканчивает мистер Ким. Самая тяжёлая часть всего дня — смотреть, как её опускают в землю; где-то в глубине сознания свербит желание последовать за ней. Механический скрежет машины режет слух; ему хочется закричать, чтобы это прекратилось. Он не хочет, чтобы её закапывали, прятали, забирали у него. Он не может вынести зрелища того, как его мама опускается вниз. Когда всё заканчивается, люди вокруг начинают вставать и расходиться. Сынмин не смеет пошевелиться. Нарастает гул приглушённых голосов, члены его семьи собираются, чтобы утешить друг друга. Его отец присоединяется к ним, принимая объятия и слова соболезнования. Некоторые подходят к Сынмину, присаживаясь перед ним, чтобы предложить поддержку, но он отказывается смотреть на них. Он отстраняется от их прикосновений, избегает их жалостливых взглядов. Он почти не знает этих людей. Они никогда не пытались узнать его, и теперь вдруг пытаются опекать его, словно больного щенка. Уже слишком поздно для этого. Ему не нужны их пустые обещания о том, что у него есть плечо, чтобы поплакать. Он слышал, что они о нём говорят. Он знает, что они о нём думают. Стены тоньше, чем они полагают. Он более наблюдателен, чем они замечают. Сынмин отказывается сотрудничать, делая вид, что их не существует, и отворачивается, скрестив руки на груди. Это вызывает пару неловких усмешек и мимоходом брошенных комментариев о том, что он всего лишь опечаленный ребёнок. Мистер Ким, раздражённый поведением сына, наклоняется к его уху, сжимая пальцами так сильно, что лицо мальчика искажается от боли. — Ты меня позоришь. Веди себя прилично, — предупреждает он суровым тоном. Сынмин извивается в его хватке, пытаясь высвободить руку, но тщетно. После нескольких мгновений борьбы его рывком поднимают с сиденья. Он спотыкается о собственные ноги, пока отец тащит его прочь от этого места, готовый отчитать. Он начинает чувствовать, как паника поднимается в его груди, сердце колотится о рёбра. Он не хочет оставлять её. Он не может. Он ещё не готов. Он даже не попрощался как следует. Уперев ноги, Сынмин собирает все силы, чтобы сопротивляться хватке мистера Кима. Он сжимает кулаки и начинает колотить по отцовскому предплечью. Без особого толку. Не так уж много урона может нанести шестилетний ребёнок мужчине в четыре раза крупнее его. То есть, никакого. — Чёрт возьми, Сынмин, — рычит мистер Ким, резко поворачиваясь к нему с ледяным взглядом. На лбу у него выступила вена, а хватка становится сковывающей. — Долго ты ещё будешь это вытворять, а? Мне надоело это дерьмо, — он огрызается, не обращая внимания на слёзы, текущие по лицу сына. Конечности Сынмина дрожат. В горле стоит ком, который он не может проглотить. Он всё ещё пытается вырваться, мечась и дёргаясь изо всех сил. Терпение мистера Кима лопается, как сухая ветка. Он внезапно толкает Сынмина на траву, вскидывает руки и разражается ругательством, полными раздражения. Сынмин издаёт сдавленный вопль, привлекая внимание некоторых гостей, которые прерывают разговоры, чтобы увидеть разворачивающуюся сцену. Мистер Ким в гневе проводит руками по лицу, расхаживая взад-вперёд. Сынмин вскарабкивается на ноги и бежит обратно к матери, его маленькие ноги готовы подкоситься под тяжестью эмоций. Он игнорирует выражение ужаса на лицах тех, кто стал свидетелем поступка человека, который должен был его утешать. Он падает на колени перед могилой, одной рукой опираясь на край ямы, а другой пытаясь дотянуться до неё. Хриплые рыдания сотрясают его тело, пока он наклоняется ещё ниже, испытывая неутолимую потребность быть ближе к ней. Он не готов отпустить её. Она ему нужна. — Мама, я люблю тебя, — шепчет он между тяжёлых вздохов. Несколько голосов кричат ему, приказывая остановиться, отойти. Он слышит, как дядя кричит на отца, чтобы тот что-то сделал. Сынмин не обращает на них внимания. Мягкая рука ложится ему на затылок, нежно сжимая. — Минни, ты можешь подняться для меня? — спрашивает его бабушка. Сынмин яростно мотает головой. Она вздыхает, понимая, что её внуку нужно терпение и сострадание, особенно сегодня, больше чем когда-либо. Она всегда была доброй, отзывчивой женщиной. — Хорошо, милый. У тебя есть ещё несколько минут, но потом нам нужно отойти, чтобы добрые люди помогли маме отдохнуть. Он не понимает. Он хочет спорить и сопротивляться. Он хочет сбежать. Это несправедливо, он сбит с толку, ему больно и страшно. Почему она должна была уйти? Почему она бросила его? Почему? Конечно, ему это объясняли. Врачи и специальный терапевт усаживали его, чтобы провести этот очень трудный разговор. Объяснить концепцию смерти кому-то столь юному, как Сынмин, было нелегко. Терапевт пыталась сформулировать это так, чтобы он воспринял это как другой вид отдыха, но он понимал смысл её слов. Он не глупый. Он знает, что его мама мертва, он просто ещё не готов принять это. — Пора вставать, Сынминни. Давай, — настаивает она, проводя рукой по его волосам. С дрожащим вздохом он поднимается и падает в её объятия, рыдая и вцепившись в её платье. Она успокаивающе водит ладонью по его спине, крепко прижимая к себе. Позволив ему выплакаться, пока его рыдания не сменились тихими всхлипываниями, она встаёт, поднимая его с собой. Сынмин прячет лицо у неё на плече, обвивая руками её шею. Его глаза остаются крепко зажмуренными; он не хочет ничего видеть, пока они уходят от могилы. — Мама, я сам. Дай его сюда, — хмуро говорит мистер Ким. Мускулы Сынмина напрягаются, когда он чувствует пальцы отца на своём боку, но лишь на мгновение, прежде чем бабушка отворачивается, унося его. — Если ты ещё раз тронешь моего внука, я позабочусь о том, чтобы ты горько об этом пожалел. — Она бросает слова с яростью. —Не думай, что я не видела твоей маленькой истерики. Он поедет домой со мной. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы о нём заботиться. — Мам, ну же. Не делай этого, — возражает мистер Ким, его голос низкий и злой. Это тон, к которому Сынмин давно привык. — Я думала, я воспитала тебя лучше. Твоё поведение отвратительно, и ты — жалкое подобие отца. Она делает паузу. — И она бы разочаровалась в тебе. Её бы стошнило от того, как ты сегодня обращался с собственным сыном.

[ Громкость: □□□□□□□□ ]

По дороге домой — вернее, к дому его бабушки — Сынмин прислоняет голову к окну, наблюдая, как проплывает мир мимо. Голова раскалывается, и в горле першит. Всё вокруг затуманено. Ничто не кажется реальным. Часть его надеется, что он внезапно проснётся, и всё это можно будет списать на кошмарный сон. В целом, он онемел. Больше не осталось слёз, которые можно было бы выплакать, не осталось сил для борьбы, он просто измождён. Всё это слишком тяжело. Ноша, которую не должен был нести ни один ребёнок. Остаток вечера пролетает словно в тумане. Его бабушка заносит его в дом, безуспешно пытается накормить, а затем укладывает в постель. Сынмин лежит на спине, сложив руки на груди, откинув голову в сторону, чтобы смотреть в окно. Луна светит ярко, озаряя комнату и отбрасывая тени на бледно-голубые стены. Сынмин всегда боялся темноты, а его ночник всё ещё включён в стене спальни в доме отца. Возможно, лунный свет — это способ его матери присматривать за ним, её способ дать ему знать, что она всё ещё здесь, чтобы защищать его. Возможно, дело в том, что часть его души знала, что это случится, и она сделала всё возможное, чтобы подготовить его к этому. Возможно, он просто слишком устал, чтобы что-либо делать. Возможно, он уже выплакал все свои слёзы. Какой бы ни была причина, Сынмин больше не плачет.

[ Громкость: □□□□□□□□ ]

Когда Сынмин просыпается и спускается в гостиную посмотреть утренние мультфильмы, он поражён, увидев своего отца, сидящего на диване вместе с бабушкой. В комнате царит невероятное напряжение, которое только усиливается, когда оба резко замолкают, заметив его, стоящего у подножия лестницы. Сынмин изучает их выражения лиц. Его отец выглядит невероятно раздражённым, в то время как его бабушка остаётся совершенно невозмутимой. В животе начинает расти тревожная тяжесть, вызывающая лёгкую тошноту. — Доброе утро, дорогой. Ты голоден? Хочешь, чтобы бабушка приготовила тебе что-нибудь поесть? — спрашивает она с мягкой улыбкой. Сынмин качает головой, зная, что у него ничего не удержится в желудке. Мистер Ким ничего не говорит, лишь смотрит на сына с горькой обидой. Сынмин чувствует себя ничтожным под его суровым взглядом, волосы на затылке встают дыбом. — Хочешь пойти посмотреть телевизор в моей комнате, милый? — предлагает бабушка Ким, вставая и подходя к нему с протянутой рукой. Он берёт её и кивает, позволяя увести себя. Когда он оглядывается через плечо, его отец с раздражением качает головой. Когда он устроился под её тяжёлым стёганым одеялом, с пультом в руке, его бабушка выходит из комнаты и тихо щёлкнув, закрывает дверь. Он прислоняется к изголовью кровати, лениво переключая каналы, прежде чем остановиться на Cartoon Network и отбросить пульт в сторону. Ему приходится дважды прибавить громкость, чтобы заглушить громкую перепалку, доносящуюся из-за стены. Они спорят о нём, и он слышит вещи, которые, несомненно, не предназначались для его ушей, вещи, которые мгновенно врезаются в его мозг. Слова, которые он никогда не забудет, которые будет нести на своих плечах всю оставшуюся жизнь. Короче говоря, мистер Ким считает своего сына сломанным. Пустой тратой времени и сил. — Как такая высасывающая жизнь пиявка могла быть плодом такой красивой, самоотверженной женщины? — сказал он. — Он даже, блять, не разговаривает, мама! Прошли недели, а я не услышал от него ни единого слова! — Ты прекрасно знаешь, что врач- — Врач всё это выдумал, чтобы мы отдали его на терапию и наполнили его чёртовы карманы. Это очередной разводила, опомнись! Упомянутый врач поставил Сынмину диагноз «селективный мутизм» за пять недель до похорон. За три недели до того, как его мама скончалась. Это тревожное расстройство. Его отец воспринял новости крайне плохо и делал всё, что мог придумать, чтобы заставить Сынмина заговорить. Крики, угрозы, наказания. Мистер Ким отчаянно пытался «исправить» своего сына. Бесплатно, разумеется. Что его отец не понимал, так это то, что Сынмин разговаривал. Много. Просто не с ним. Единственным человеком, с которым Сынмин говорил, была его мать. Звук хлопнувшей двери прокатывается по всему дому, пугая Сынмина так сильно, что всё его тело инстинктивно сжимается в комок. Он расслабляется лишь тогда, когда его бабушка приходит посидеть с ним. — Привет, мой Минни. Ты побудешь с бабушкой какое-то время, хорошо? Сынмин сжимает губы, обдумывая это в голове, прежде чем кивнуть. Он предпочёл бы остаться с ней, чем быть где-либо рядом с отцом. — Давай посмотрим что-нибудь вместе, — напевает она, обнимая его и притягивая к себе. Они смотрят его любимое шоу до самого конца утра.

[ Громкость: □□□□□□□□ ]

Следующий раз Сынмин видит мистера Кима в холле здания суда. Его отец не приветствует Сынмина, когда тот подходит, даже не удостаивает его взглядом. Он занят разговором с пожилым мужчиной с седыми волосами и крошечными очками на носу. У него под мышкой зажат картонный скоросшиватель. Обычно ребёнок сразу же попытался бы прильнуть к отцу, если не видел его больше двух недель, но Сынмин не чувствует подобного позыва. Он не скучал по этому мужчине, и нахождение перед ним не вызывает никаких чувств, кроме нервозности. Все взрослые, расхаживающие по холлу, одеты нарядно, подобно тому, как мама Сынмина раньше одевалась на работу. Рубашки на пуговицах, брюки, облегающие карандашные юбки и хорошая обувь. Он чувствует себя немного не к месту в своих запачканных землёй хаки-шортах, синей футболке в полоску, слегка рвущейся на горловине, и паре светящихся кроссовок на липучках, которые даже не работают. Бабушка обещала вскоре сводить его за покупками. Бабушка Ким крепко держит его за руку, таща за собой, пока женщина в отглаженной юбке и тёмно-синей блузке ведёт их по коридору. Сынмин наблюдает, как её хвост раскачивается взад-вперёд, гадая, что они вообще здесь делают. Что бы это ни было, оно не может быть приятным, если судить по выражению лица бабушки Ким. Комната, в которую они попадают, пахнет свежей бумагой и чернилами. Вся мебель коричневая, сделана из глянцевого дерева, а впереди стоит кафедра. Бабушка Ким усаживает его на неудобный деревянный стул у двери и занимает своё место за конференц-столом напротив мистера Кима. Сложно следить за разговором, как только друг его отца начинает говорить, поэтому Сынмин просто отключается, покачивая ногами взад-вперёд, пока он считает плитки на потолке и размышляет о том, как пройдёт следующая серия Сейлор Мун. Время от времени мистер Ким бросает на него раздражённые взгляды, и однажды даже резко одёргивает его, чтобы тот перестал так много ерзать. Несмотря на то, что бабушка вступается за него, Сынмин до конца заседания сидит неподвижно, как камень.

[ Громкость: □□□□□□□□ ]

После того как он наблюдал, как его отец и бабушка подписывают бумаги, что казалось часами, их наконец-то вывели обратно в холл. Вопросы, роящиеся в голове Сынмина, остаются без ответов, в основном потому, что он не задал их вслух и не планирует этого делать. Сынмин и его отец на мгновение встречаются взглядами, и что-то напряжённое мелькает на лице мужчины. Мистер Ким глубоко вдыхает, его веки закрываются на несколько долгих секунд, после чего он отрывисто кивает Сынмину и уходит. Бабушка Ким фыркает, пробормотав несколько грубых слов себе под нос, прежде чем ободряюще сжать руку внука. Мистер Ким проходит мимо больших двустворчатых дверей здания суда, не оглядываясь. Это последний раз, когда Сынмин видит его. Позже, он узнает причину той встречи. Его отец отказался от своих родительских прав в пользу бабушки, сняв с себя всякую ответственность. Если бы Сынмин и его отец были немного ближе, или вообще близки, это открытие могло бы его ранить.

[ Громкость: □□□□□□□□ ]

Засунув наушники в уши, Сынмин прислоняет голову к окну автобуса, глаза закрыты, а пальцы теребят завязки его толстовки. Играет его любимая песня: You Were Beautiful от Day6. 지금 이 말이 [Что я сейчас говорю] 우리가 다시 [Не значит, что] 시작하자는 건 아냐 [Мы начинаем снова] 그저 너의 [Я просто возвращаю] 남아있던 기억들이 [Оставшиеся] 떠올랐을 뿐이야 [Воспоминания о тебе] Большую часть времени он проводит, слушая музыку. Это помогает утихомирить его мозг. Когда он один в своей комнате, он иногда очень тихо подпевает. Одна вещь, которую он унаследовал от матери — это её прекрасный голос. 정말 하루도 빠짐없이 너는 [Без пропуска ни дня] 사랑한다 말해줬었지 [Ты говорила, что любишь меня] 잠들기 전에 [Перед тем как я засыпал] 또 눈 뜨자마자 [Как только я открывал глаза] 말해주던 너 [Ты говорила мне] 생각이 나 말해보는 거야 [Я вспоминаю, поэтому просто говорю] Мягкое шипенье раздаётся от автобуса, когда он замедляет ход и останавливается перед школой. Сынмин выпрямляется и смотрит, как все выходят, дожидаясь, пока они все сойдут, прежде чем самому выйти последним. Порывистый воздух кусает его за шею, он вздрагивает и направляется ко входу. Внутри школы намного теплее. Сынмин размышляет, не снять ли ему свою серую толстовку, пока пробирается к своему шкафчику, уставившись в линолеумный пол под своими потрёпанными кедами. Ученики вокруг него слоняются в коридоре, общаясь друг с другом в ожидании звонка, возвещающего начало дня. Сынмин протискивается сквозь толпу, едва избегая столкновений, и добирается до своего шкафчика. В школе ему никогда не было легко. Не в академическом плане, что забавно, а в социальном. У него никогда не было проблем с учебной программой или заданиями. С четвёртого класса у него стабильно идут одни пятёрки; нет сомнений, что он одарённый ученик. К сожалению, ничто из этого не переводится в навыки общения, которых ему очень не хватает, учитывая всю эту историю с мутизмом. Никто этого не понимает, а люди не любят то, чего не понимают. Не в характере людей его возрастной группы пытаться понять, что оставляет его в своего рода беспомощном положении. Сначала это интересная особенность, о которой хочется узнать больше, но как только новизна стирается, это становится для них неудобством. Он становится для них неудобством. Когда Сынмин был немного младше, дети иногда приходили с идеей в голове, что они могут его исправить, убеждённые, что он чудесным образом исцелится, если они будут достаточно дружелюбны. Он всегда был проектом, вызовом, игрой, которую нужно выиграть. Сынмин перестал чего-либо ожидать от кого бы то ни было довольно давно. Он рано усвоил, что люди обычно не задерживаются надолго после того, как понимают, как трудно разговаривать с кем-то, кто не будет (не может) отвечать. Его первый урок сегодня — история с мистером Чоном, учителем довольно молодого возраста, который, кажется, всегда обладает чересчур большим количеством энергии по утрам. Сынмин подозревает, что виновато в этом то, что находится в его комично огромной термокружке. Он с энтузиазмом приветствует каждого ученика, входящего в дверь его класса, обращаясь к каждому по имени и сопровождая это комплиментом. — Доброе утро, Сынмин. Твои волосы выглядят сегодня отлично! — говорит он. Сынмин склоняет голову в безмолвной благодарности, неосознанно проводя рукой по волнистым каштановым прядям, пока пробирается по проходу, чтобы занять своё место у окна. Он вытаскивает наушники, наматывает их на телефон, затем засовывает его в карман толстовки и наклоняется вперёд, чтобы упереться локтем в парту. Подперев подбородок рукой, он сосредотачивается на деревьях за окном. Гул голосов его сверстников стихает, как только звенит звонок и мистер Чон начинает урок. Он почти не обращает внимания, полагая, что может просто почитать учебник дома, вместо того чтобы слушать жалкие попытки учителя удержать внимание учеников. Его последующие уроки мало чем отличаются. Он сидит на задней парте, иногда витает в облаках или от скуки строчит записи, борясь со сном. Учителя никогда не вызывают его отвечать на вопросы, а некоторые даже не утруждают себя признанием его существования. Его это устраивает. Единственный сотрудник, с которым он разговаривает, — это мистер Ли, директор департамента специального образования. Он занимается всеми приспособлениями для студентов с ограниченными возможностями, и он сам глухой. Мистер Ли был постоянным сторонником в академической жизни Сынмина. Именно он научил его языку жестов, который является их основным методом общения. Каждую пятницу Сынмин задерживается после школы, чтобы помочь мистеру Ли с его обязанностями в конце дня, какими бы они ни были. Иногда это просто уборка класса, в другие разы — подготовка занятий и заданий на следующий день. Чаще всего они просто сидят вместе, пока мистер Ли показывает ему фотографии своих трёх кошек, Суни, Дуни и Дори. Сынмин с нетерпением ждёт этих пятничных послеобеденных часов; он любит помогать мистеру Ли, чем может. Это способ выразить свою благодарность за всю поддержку и доброту, которую этот человек ему оказал.