Mentre stringo in pugno

      Этим странным бродягой, которого притащил Телемах, был Одиссей. Антиной в этом не сомневался ни на мгновение, это было понятно почти сразу. Телемах, конечно, был добрым, но не настолько, чтобы приглашать к себе в дом какого-то безродного оборванца.              И Антиной мог только благодарить богов, что он до этого был слишком уставшим, чтобы вести себя так, как вёл обычно, иначе точно бы в первую половину дня заслужил бы особо жестокое убийство. Так что теперь нужно было держать язык за зубами и быть настороже. Конечно, Одиссей не мог внушать настоящего ужаса — всё же был слишком стар, — но совершать необдуманные поступки тоже не стоило.              Следовало действовать быстро и осторожно. Сказать кому-то из женихов, чтобы напасть всем вместе и устранить угрозу? Нет, было слишком рискованно, ведь неизвестно, как они себя поведут, если узнают, что царь вернулся. Они вполне могли предать.              Значит, нужно было сделать ещё что-то, но ничего не приходило в голову, поэтому Антиной предпочитал просто ждать, когда представится подходящий момент, когда идея сама придёт к нему в голову.              Жизнь, тем временем, продолжала идти своим чередом. Другие женихи, кажется, даже не подозревали о том, что с ними рядом жил царь, который, по видимому, примерялся, прикидывал, кто из них всех хуже остальных, кто больше заслуживал смерти.              — Может, в сыграем в “Семь минут в раю”? — пьяно предложил кто-то, когда начало темнеть, но спать идти никому не хотелось.              Другие его тут же поддержали, ведь всё равно было нечем заниматься, так что это было вполне неплохое развлечение. Антиной и сам не раз соглашался на это и подкручивал пустой кувшин исключительно для того, чтобы отказываться в закрытом пространстве с теми, к кому не испытывал презрения. Но сейчас было совсем не до этой глупой игры, не тогда, когда во дворце был Одиссей.              Но женихи оказались слишком активными. Им, кажется, вообще было плевать, с кем именно придётся играть, и быстро втянули в игру и Одиссея, который, может, и был против, но привлекать лишнего внимания не хотел. А Антиной не собирался оставлять старого царя здесь среди всех остальных женихов и без присмотра. Мало ли что мог выкинуть Одиссей. Пришлось присоединяться к этой игре.              Теперь была надежда на то, что на Одиссея никогда и не выпадет ничего, что, если и выпадет, никто просто не захочет с ним идти. Они же не знали, кто он, думали, что обычный нищий, так что должны были брезговать. Хотя сейчас, когда его отмыли, что-то от черт старого царя было, его лицо даже можно было счесть благородным, если бы не усталость и горе, которые навсегда будто отпечатались там. И как остальные этого не замечали? Наверное, просто не знали, куда именно нужно смотреть, к кому именно просматриваться.              Кувшин указал на них. На Антиноя и Одиссея.              Оба смотрели на него в ступоре, потом друг на друга, Одиссей опасливо отодвинулся подальше первым. И Антиной, честно, совсем не мог осуждать эту попытку побега, потому что он собирался сделать то же самое. Он почти не слышал довольный гул остальных женихов, которые впервые увидели, чтобы Антиною выпала участь оказаться с кем-то неугодным ему. Им, скорее, было интересно узнать, что случиться с этим нищим под конец.              А потом в голову пришла мысль, что это потрясающий шанс остаться с Одиссеем наедине, без лишних наблюдателей. И можно было там сделать что угодно: быстро избавиться, чтобы уничтожить того, кто мог помешать взойти на трон; наоборот растянуть удовольствие без лишних свидетелей, оставив эту добычу себе, чтобы ни один из женихов не смог ни помещать, ни присоединиться. Это был только его трофей. Антиной почти утонул в этих тёмных довольных мыслях.              В это же время выражение лица Одиссея тоже переменилось. Теперь оно выражало не настороженность, а какую-то холодную решимость, от которой Антиною стало не по себе. Это были слишком мелкие изменения в мимике, чтобы заметить, если не смотреть, а никто и не смотрел, кроме Антиноя, все были слишком пьяны и заняты другими вещами. Никто, кроме него, и не почувствовал опасности.              — Ты не можешь отказаться! — воскликнул какой-то смельчак из толпы.              Чисто технически, Антиной отказаться вполне мог, и никто бы ничего ему не сделал, все его слишком боялись. Но это бы запомнили обязательно, это могли как-нибудь использовать потом. И это могло навредить репутации. Хотя, стоило ли о ней беспокоиться, когда вернулся старый царь, который явно желал вернуть себе трон? Да, учитывая, что он планировал избавиться от Одиссея..              Короткий взгляд на него самого. Тот, похоже, тоже не желал отказываться от этого, взгляд теперь выдавал какой-то расчёт, будто он что-то прикидывал в уме, примирялся. Спрятал где-то оружие и был готов напасть или было что-то другое? Ничего, у Антиноя тоже было оружие, и он как-нибудь уж справится с одним человеком, он всегда был сильным и способным воином. В общем, переживать было не о чем.              Было даже интересно, что из этого выйдет.              Их закрыли в тёмной маленькой комнатке, Антиной прислонился спиной к стене, на всякий случай сразу отрезая пути к побегу, с любопытством наблюдая за тем, как осторожно шёл Одиссей. Как он осматривался, будто искал какой-то подвох или скрытую угрозу в каждой тени, в каждой стене и кирпичике. Или что-то, что можно будет использовать. Будто изучал местность для дальнейшей борьбы. Он был ужасно напряжён и готов ко всему.              А после эти два холодных расчётливых глаза вперились в Антиноя. Внимательно. И вот теперь, в отдалении от кучи женихов, перед которыми больше не надо было притворяться, Одиссей источал смертоносную ауру, от которой хотелось поёжиться, а ещё лучше просто бежать как можно дальше. Это было не абсолютным затопляющим ужасом душу осознанием, а скорее чуйкой, которая лишь шептала, от которой волосы становились дыбом. Но Антиной не сдвинулся с места, только приподнял брови, будто спрашивая, что не так.              Он почти не боялся. Его можно было запугивать сколько угодно, но он не поведётся ни на что из этого. Он прекрасно знал свои силы, чтобы не бояться сейчас.              — Для простого нищего ты уж слишком хорош во всём, — заметил Антиной, имея в виду и телосложение, и внимание ко всем деталям, и тут же напоролся на ошарашенный взгляд.              Да уж, последнее, чего ожидал Одиссей по возвращении домой, это то, что ему будет дарить сомнительные комплименты главный жених его жены. Это было даже уморительно в какой-то степени. Не для Одиссея, конечно, но всё же.              Антиной лениво расположился на одной из двух подушек, которые были оставлены здесь для удобства ещё с прошлой игры. Махнул рукой, любезно, гостеприимно приглашая Одиссея сесть напротив.              — Какой уж есть, — наконец напряжённо отозвался тот, всё же принимая это приглашение.              Видимо, для начала хотел понять, что происходит, прежде, чем делать то, что он задумал. Интересно, что именно? Неужели попытаться перебить всех женихов в одиночку? Как самонадеянно.              Его глаза всё ещё бегали, выискивая любую опасность. Особенно часто они рассматривали Антиноя, заприметили кинжал на поясе, окинули ещё одним взглядом. Рука дёрнулась куда-то за спину, за плащ. Всего одного еле заметное движение. Антиной сразу сообразил, что у Одиссея там тоже оружие. Тот просто теперь захотел перепроверить, что оно на месте, что у него тоже есть то, чем можно сражаться. Но не спешил нападать.              — Ты увиливаешь, — заметил Антиной, чуть склонив голову в бок.              — Разве?              — Руки нищего не могут выглядеть так, как выглядят руки воина.              Молчание. Одиссей прищурился, напрягся ещё больше. Антиной даже не знал, что можно быть напряжённым настолько сильно. Становилось интересно, что именно пережил Одиссей, раз вёл себя так.              — Ты заглядывался на мои руки? — наконец спросил тот, будто пытаясь смутить Антиноя, заставить его стушеваться.              — Разумеется, — невозмутимо отозвался он, никак не реагируя на эту попытку, только с удовольствием подхватывая. — Забыл, в какую игру мы играем?              — Мне казалось, ты не слишком горел желанием играть. Особенно со мной. Гордость не уязвлена, что в одной комнате с нищим?              Взгляд снова цепко прошёлся по Антиною, будто пытаясь вытянуть что-то. И что он так упрямо пытался найти? Антиной выглядел также, как и всегда, в нём не поменялось ничего. Или тот просто пользовался возможностью изучить противника как можно лучше под видом того, что он просто бессовестно глазел?              — Ты слишком дерзкий для нищего, — заметил Антиной. — Или осмелел под крылом нашего дражайшего царевича? — презрительно добавил он. И тут же пожалел о своих словах, вспомнив, с кем именно он вообще говорил.              Губы Одиссея сжались в тонкую линию, взгляд теперь выражал исключительно холодную ярость и презрение. Его рука дёрнулся снова назад. Замерла. Неуверенно. Похоже, Одиссею хотелось перерезать наглецу горло, но он пока не знал наверняка, стоило ли делать это сейчас. Потом он всё же убрал руку, прищурился.              — Недолюбливаешь царевича, значит, — медленно сказал он, видимо, решая изучить обстановку. Узнать, насколько мучительная смерть должна достаться Антиною.              — Не будем о нём, — легко предложил тот, придвигаясь ближе под прицелом ошарашенного взгляда Одиссея. — Здесь сейчас только мы. Зачем думать о ком-то другом? Тем более о нём, когда перед тобой сижу я.              Это была абсолютно объективная оценка: Антиной был гораздо красивее Телемаха. Это знали все, это мог подтвердить любой жених. Это была непреложная истина.              Одиссей бы отодвинулся, но он сидел спиной к стене, так что сбегать было попросту некуда. Стоило ему это понять, как он тут же нахмурился и явно приготовился к любой атаке. А атакой он наверняка бы посчитал любой нежеланный контакт, сближение, что угодно. Поэтому Антиной просто замер, склонил голову набок, внимательно разглядывая Одиссея, одаривая его снисходительной улыбкой.              Понимал, что так делать не стоило, что он играл с огнём. Но всё же поделать ничего не мог, желание немного подразнить было слишком сильно. Тем более, что Одиссей уже был слишком стар, чтобы сейчас в тесном пространстве представлять хоть какую-то опасность. Скорость реакции, движений — всё было на стороне Антиноя, так что он мог себе позволить немного подобного поведения.              — Для горделивого человека и первого жениха ты излишне засматриваешься на нищих, — заметил Одиссей.              И Антиной совсем не знал, кто именно тянул его за язык, по какой причине ему взбрело в голову так сказать, но с губ внезапно сорвалось:              — Не на нищих. На правителей Итаки только. У меня есть вкус.              Повисла оглушающая тишина. Одиссей ошарашенно на него смотрел, явно не до конца понимая, как это удалось узнать. Всё его тело в тот момент походило на натянутую тетиву, взгляд слишком сильно впивался в Антиноя, дыхание замедлилось. Одиссей был похож на хищника перед прыжком. А у Антиноя всё внутри кричало о том, что надо бежать. И он был готов это сделать.              Вот только не успел. Не успел не то, что сбежать, а даже осознать произошедшее в полной мере. Одиссей резко метнулся вперёд, всего лишь тень, какая-то доля секунды, и вот он уже толкнул Антиноя к стене, прижал. В голове почти сформировалась шутка сомнительного качества о том, что в эту игру нужно играть немного не так, но подобрать хоть какие-то слова он не успел: к шее Антиноя прижался кинжал.              Глаза напротив горели абсолютной ненавистью, от которой мороз по коже бежал. Значит, тот лишь прикидывался мирным, невероятно терпеливым и чуть-чуть колючим. А теперь, наконец, показал настоящее лицо.              — А ты, значит, и есть тот самый Антиной, — ледяным шёпотом спросил Одиссей.              Лезвие ещё сильнее вжалось в кожу. Теперь стало по-настоящему страшно. Можно было попробовать выхватить свой кинжал, полоснуть им по руке Одиссея, но… Но теперь, увидев его скорость, Антиной бы не рискнул лишний раз неправильно вдохнуть.              А он тем временем озлобленно продолжил:              — Тот, кто годами терроризировал мою семью, тот…              — Можете говорить быстрее? Меня просто очень возбуждают мужчины постарше, которые прижимают меня к стене, — внезапно выпалил Антиной, резко переходя на уважительное “вы”.              И замер, выглядя не менее удивлённо, чем Одиссей. И сам не знал, почему вдруг такие слова сорвались у него с языка. Антиной всегда нёс от страха всякий бред, но обычно он начинал шутить невпопад, а не говорить нечто подобное. Не заигрывать с взбешёнными царями.              — Что? — в замешательстве спросил Одиссей.              Но, в целом, эта тактика тоже была ничего, раз Антиноя ещё не убили. А ведь именно на это был настроен старый царь, это было видно, но теперь застыл в ступоре и пытался понять, что именно происходило. Нужно было этим пользоваться, пока была возможность.              Антиной протянул к его щеке руку, даже успел нежно её погладить до того, как ему попытались эту руку отрезать. А затем, воспользовавшись этим замешательством, резко толкнул Одиссея, отскочил в сторону, бросился к двери, но тот слишком ловко схватил его за шиворот. И внезапно оказалось, что Антиной в своей самоуверенности очень сильно недооценил вообще всё, потому что от двери его одной рукой оттащить оказалось слишком легко. И это при том, что Одиссей ниже!              Он кинул Антиноя в угол, тут же загородил выход, встал напротив него, даже не желая присесть, чтобы быть примерно на одном уровне. Нет, предпочитал возвышаться. Антиной напряжённо смотрел на то, как лезвие снова было направлено в его сторону. Бежать было некуда.              На губах появилась слишком широкая улыбка, больше похожая на соблазнительную, чем на какую-либо другую. И хорошо, потому что абсолютную панику он выдавать не собирался.              — Так значит, вы всё же хотите меня наказать? — сладким голосом спросил Антиной. — И как же именно?              Он сделал вид, что даже устраивался поудобнее, заинтригованный тем, как всё может развернуться. Хотя… учитывая всё, что он уже успел наговорить, ему действительно было интересно, к чему всё это приведёт. Главное, чтобы не к его собственной смерти. Такой исход был очень нежелательным.              Одиссей снова смотрел на его растерянно, ничего не понимая, совершенно сбитый с толку. Остриё кинжала снова прижалось к шее Антиноя. Одиссей чуть надавил, заставляя того приподнять голову, смотреть на него.              — У тебя с головой не в порядке? — наконец спросил он, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение происходящему.              — Довольно обидно, знаете ли, — цокнул языком Антиной и тут же вернул соблазнительный настрой и сладкие тягучие интонации: — Просто рядом с таким мужчиной, как вы, тяжело здраво мыслить. Я начинаю понимать, почему Пенело… царица Пенелопа отказывала нам всем. Ради вас я бы тоже отказал кому угодно.              Эти слова вызвали у Одиссея даже короткую усмешку. Скорее, больше нервную или от замешательства, но тоже было ничего, начало было положено.              — Таким это каким? — явно ради интереса спросил Одиссей.              Вот же… Неужели нельзя было обойтись без этого вопроса? Знал же, что Антиною было нечего ответить, поэтому и выбрал такое, чтобы быстрее найти оправдания для убийства. Нужно было что-то придумывать срочно.              — Таким… — он запнулся. Что можно было сказать про Одиссея, кроме гадостей? Ничего. Этот вариант ответа не подходил. — Сильным. Одной рукой смогли меня оттащить от выхода. Я не знаю никого, кто бы так смог. И сразу видно, что легко натянете любой лук. И… вообще что угодно. А ещё аристократичные черты лица, которыми хочется любоваться. Я из-за них понял, кто вы такой. У остальных не хватило мозгов на такое, но я не мог отвести взгляд, рассматривал вас днями напролёт, пока не понял.              Антиной замолчал, понимая, что, в целом, не сказал ни слова лжи. Всё именно так и было. Ему всегда нравилась и влекла чужая сила, и Одиссей в этом плане совсем не был исключением. Как и то, что Антиной действительно смотреть на него дни напролёт и совсем не отрицал того, что у него довольно красивые черты лица. Ими действительно хотелось любоваться.              Антиной опустил взгляд, стараясь взять себя в руки и избавиться от подобных мыслей.              Кинжал всё ещё утыкался в шею, и Антиной осторожными ненавязчивыми движениями попытался оттолкнуть его от себя.              — Давайте вы это уберёте, — сладким голосом предложил он. — Он нам с вами явно мешает нормальному разговору. В конце концов, убеждать не обязательно именно так.              Кинжал вместо этого прижался ближе, почти царапал кожу.              — Ты что это задумал? — свистящим шёпотом спросил Одиссей.              Антиной лишь невинно захлопал глазами, будто он вообще никогда ничего плохого задумать не мог. Хотя, сейчас это обвинение всё же было несправедливым, потому что Антиной не придумал вообще ничего кроме того, чтобы продолжать гнуть свою линию и ошарашивать Одиссея до тех пор, пока тот не перестанет хотеть его убить. Или в страхе убежит, решив, что Антиной сумасшедший. Тоже не самый плохой вариант.              В общем, продолжать строить глазки царю, который был готов перерезать ему горло, вряд ли можно было подвести под понятие “задумал”. По крайней мере не в том смысле, в каком это подразумевал Одиссей.              — Ничего, — отозвался он. — Я просто хочу поговорить. Неужели нельзя? Эта игра ведь не обязывает именно целоваться и дальше. Но был бы совсем непротив.              Так они и замерли на несколько секунд. А после Одиссей медленно, но всё также напряжённо отвёл нож от его шеи, но не убрал. Уже неплохо. Но всё же недостаточно хорошо. Нужно было выбить из него любую другую реакцию, кроме этих порядком надоевших разных оттенков напряжения. Антиной сделал вид, что чуть расслабился, широко улыбнулся специально для Одиссея. Поправил волосы.              И встретился со скептическим взглядом.              Антиной напустил на себя жалостливый вид.              — Может, я действительно заслужил вашу ярость, но мне бы так хотелось, чтобы вы смотрели на меня иначе.              Одиссей внезапно присел перед ним на корточки, смотря уже с каким-то интересом. Антиной прекрасно понимал, что эти наскоро слепленные лесть и заигрывания не могли так просто убедить и заставить смягчиться, скорее уж Одиссею просто было интересно, к чему это всё приведёт. Как далеко будет готов зайти Антиной. Но даже этот насмешливый интерес был лучше, чем то, что было до этого.              — Правда? — протянул Одиссей, веря в руке кинжал. — И чем же я обязан такой… чести? — с сарказмом спросил он.              Антиной вдохнул, окинул его ещё одним взглядом, пытаясь найти ещё хоть какие-нибудь достоинства, но не мог.              — Знаете, вы гораздо интереснее всех этих мягкотелых женихов. Смотрю, вы умеете злиться… а мне нравится, когда на меня злятся.              На этот раз молчание было дольше, задумчивее. Будто Одиссей переосмыслил все свои жизненные решения, которые привели его сюда. А после наклонился ближе, будто собираясь поделиться неким откровением. Антиной последовал его примеру. Теперь их лица разделяло слишком мало. Можно было протянуть руку, коснуться щеки.              Антиной не сделал этого. Не потому, что вдруг испугался, что его могут ранить за подобную смелость, а потому что внезапно осознал, что эта мысль была вызвана не прежним расчётом, а настоящим желанием так сделать.              — Я не злюсь, — шёпотом, от которого по спине бежали мурашки, сообщил Одиссей. — Я просто в бешенстве. После всего, что ты сделал с моей семьёй, ты теперь начинаешь флиртовать со мной, надеясь, что это спасёт твою жалкую жизнь.              — Хотите убить меня? — уточнил Антиной и нарочно облизнул губы. — И как же именно?              Одиссей замолчал, внимательно смотря на него, будто пытаясь залезть в голову и понять ход мыслей.              — Хочешь знать, значит, — медленно произнёс Одиссей. Антиной засмотрелся на то, как тот продолжал вертеть кинжал в руке. — Сначала я бы связал тебя, чтобы ты не мог сопротивляться. Потом бы выдавил глаза собственными руками, чтобы ты ничего не мог видеть и предугадать мой следующий шаг. И я бы перерезал тебе горло тупым ножом, чтобы ты умирал медленно и мучительно, расплачивался за каждое мгновение боли, которое ты причинил моей семье, — всё это было сказано холодно, с расчётом, Одиссей точно знал, что говорит, не сомневался ни в одном слове.              Антиной должен был дрожать от страха, но вместо этого почувствовал, как по позвоночнику проскользнул жаркий ток, сбивая дыхание. То, как Одиссей говорил о смерти, оказалось в тысячу раз соблазнительнее любых любовных обещаний.              Антиной не был уверен, кто к кому наклонился ближе, но почти в самые его губы раздалось:              — Перед смертью ты будешь слышать хрипы из твоего горла, чувствовать, как тебя покидает жизнь капля за каплей.              Антиной судорожно втянул воздух и… почти застонал. В его голове кровавые образы переплелись с чем-то, что слишком уж напоминало удовольствие. По телу прокатилась сладкая судорога.              — Боги… — протянул Антиной, в его глазах плясало безумное веселье. — Я ждал того, чтобы вы вернулись. Чтобы хоть один мужчина оказался достойным меня. И вот теперь вы передо мной и говорите такие вещи.              Его дыхание стало быстрее, внизу появилось тягучее, липкое желание, которое никак не вязалось с тем, что только что было сказано. Но в этом-то и была вся прелесть.              В дверь раздался стук. Один из женихов оповестил о том, что их время вышло. Так не вовремя и раздражающе. Антиной почти сразу же рявкнул, чтобы тот проваливал и не появлялся больше. Послышалось продолжительное молчание, а после удаляющиеся шаги.              Одиссей на него смотрел с каким-то жестоким весельем. Одиссей всё ещё был здесь, не пытался уйти, не воспользовался тем, что их время закончилось. Продолжал вертеть в руках кинжал.              И смотрел прямо на Антиноя таким взглядом, что внутри всё переворачивалось.              — Впервые вижу человека, который наслаждается разговорами о том, как его убьют, — заметил он. Что-то в его голосе изменилось, появились какие-то тёмные нотки, будто он раздумывал, что можно сделать с этим новым откровением. Хотелось тянуться к этому навстречу.              — Как не наслаждаться, когда вы говорите так, будто ласкаете меня?              Рука Одиссея метнулась к его шее, сжала. Пока что не слишком сильно, на пробу, будто лишь невинно угрожая, чем всерьёз собираясь исполнить это. Антиной совсем не возражал. Только впивался в лицо Одиссея взглядом, и, на удивление, находил там мимолётные отблески удовольствия от происходящего.              Пальцы немного сжались. Антиной всхлипнул, но это был совсем не страх. На губах заиграла хищная улыбка. Его дыхание стало быстрым, напряжённым, почти прерывистым. Он словно пил каждое движение Одиссея, как вино.              — Давайте, Одиссей. Сделайте так, чтобы я умолял вас о большем, — сладко прошептал он.              Пальцы восхитительно сжимали шею прямо под кадыком, лопатки упирались в стену. Внезапно чувство того, что ему некуда бежать, совсем не пугало, а даже наоборот. Здесь было невыносимо душно и тесно, и Антиною это нравилось.              Он схватил Одиссея за запястье, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы не дать убрать руку. А тот, похоже, и не собирался, только обхватил другой, и Антиной в наслаждении прикрыл глаза. И чем жестче была хватка тем явственнее в его глазах вспыхивало вожделение.              Мгновения растянулись. Воздух почти не поступал, и Антиной упивался теми сладкими крохами, что ещё мог выхватить. Он видел только Одиссея, слышал только его дыхание, и казалось, что весь мир сжался до одного взгляда. Каждое движение, каждое лёгкое, почти мимолётное и неощутимое движение пальцев — взрыв в голову, электрический разряд по всему телу. И Антиной дёргался навстречу.              Его губы приоткрылись, чтобы было легче пытаться вдохнуть хоть что-нибудь.              Одиссей нависал над ним, впивался взглядом, и это было так восхитительно. Антиной потянул к нему вторую руку, резко положил руку на спину, пытаясь притянуть ближе, усадить к себе на колени. Но ничего не вышло, тот лишь сильнее сжал пальцы, наконец полностью перекрывая воздух.              С губ Антиноя сорвался хрип, который явно должен был быть стоном. Каждая клетка его тела горела, сжималась и одновременно расширялась; лёгкие жгло, голова кружилась, а внизу тянуло так, словно вообще всё в его тело жило собственной жизнью.              Перед глазами плясали тёмные пятна. И руки тут же разжалась, но всё же остались лежать на месте. Антиной застыл, не понимая ничего, крепче перехватил запястье, не позволяя отстраниться, лишить его этих потрясающих ощущений. Он тяжело дышал, от резкого притока воздуха всё казалось невероятно ярким, все ощущения были острыми.              — Я бы молил вас о вечности, — прохрипел Антиной, пытаясь сфокусировать взгляд.              Его рука резко легла на затылок Одиссея, притягивая его ближе. Невероятно хотелось поцеловать эти губы, впиться в них, пока не пойдёт кровь, а потом слизывать её.              Пальцы снова резко сжались на его шее, одновременно давая одно желаемое и отнимания другое.              Антиной чувствовал бешеное биение собственного пульса под пальцами Одиссея, чувствовал, как тот неосознанно прижался ближе. Жар от его тела обжигал. Антиной почти не ощущал себя, только это странное, сладкое пламя внутри и снаружи.              А потом снова возможность свободно дышать и слова, сказанные прямо в губы:              — Тогда моли об этом.              В животе закопошилось сладкое наслаждение от этого тёмного, приказного тона, по телу пробежала дрожь. Антиной дёрнулся навстречу, окончательно теряя остатки разума. Его тут же уверенным движением прижали обратно к холодной стене. Слишком крепко, чтобы можно было ещё раз попытаться так дёрнуться.              Всё внутри взорвалось от наслаждения. Глаза у Антиноя лихорадочно блестели, он смотрел на Одиссея жадно и безумно, губы растянулись в улыбке, смеси шока, боли и дикого восторга. Он с трудом переводил дыхание, пытался набрать хоть немного воздуха для слов, но дыхание каждый раз сбивалось, стоило взглянуть на губы Одиссея. От них просто невозможно было оторвать взгляд.              Руки Антиноя отчаянно цеплялись за плечи, грудь шею, пытаясь притянуть ближе, удержать.              — Да… — хрипло пробормотал Антиной. — Да, именно так… я… умоляю…              Пальцы Одиссея больше не держали, прошлись по покрасневшей коже на шее, Антиной чуть не взвыл от того, как сильно ему хотелось почувствовать эту сильную хватку. Он снова забормотал, на этот раз это был мягкий звук, почти стон, смешение наслаждения и какого-то болезненного отчаяния:              — Ещё… ещё…              И пальцы снова сомкнулись вокруг шеи. Так хорошо, так правильно и идеально. Антиной снова дёрнулся, снова попытался прижать Одиссея к себе. Но этого, внезапно, совсем не потребовалось — его губ коснулись губы Одиссея. Слишком легко, будто дразня.              Всё внутри взорвалось от наслаждения, от бури эмоций, от баланса на грани сумасшествия происходящего. Антиной дёрнулся, издал звук не то стон, не то рычание и в тот же миг сам сорвал с губ Одиссея этот дразнящий полупоцелуй. Впился, словно захватывая, пальцы на его шее сжались. Антиной прижал его к себе. Наконец-то. Наконец-то он устроился на коленях Антиноя.              На языке был этот восхитительный вкус крови. Вот только никак не выходило понять, чьей именно она была, все в голове путалось, перемешалось. Он хотел бы надеяться, что Одиссея, но был бы совсем и не против своей. Лишь бы тот точно также пьянел от этого впивался и не отпускал.              Его тело выгнулось, пальцы вонзились в плечо Одиссея, царапая его почти до крови. Будто когти. Лёгкость, с которой тот отвечал, доводила Антиноя до исступления, ещё немного, и он сошёл бы с ума от того, что ему дают так мало, но так сладко.              Руки разжались на горле. Это было гораздо больнее, чем находиться в этой беспощадной хватке. Одиссей запрокинул его голову, заставляя смотреть на него. Антиной заметил кровоточащую губу, тут же из груди вырвался рваный удовлетворённый выдох. Одиссею невероятно шло. Антиной бы хотел оставить его на вечность вот так, рядом с собой, вечность лицезреть всё это.              Глаза у Одиссея тоже начали мутнеть.              Попробовать бы перевернуть всё, прижать Одиссея к стене, а лучше к полу. Неважно. Антиной бы хотел развести его ноги в стороны, хотел бы сжать его бёдра невероятно сильно, кусать так, чтобы шла кровь, чтобы потом остались шрамы. И видеть такое каждый день своей жизни.              — Ещё, — сорвалось с губ Антиноя. — Не смейте останавливаться.              И прижался к его губам, провёл языком, слизывая кровь. Снова впился зубами, снова облизал. И хватка на его горле усилилась, кровь шумела в ушах так сильно, что ничего вокруг слышно не было, но это было и не так уж важно. Всё, что было важно, это сладкий, безумный восторг, от которого дрожало тело.              Оно выгибалось само собой, он прижимался к Одиссею, будто в надежде раствориться в нём. Слёзы от нехватки воздуха, слёзы от наслаждения блеснули на ресницах. Каждая секунда удушья — словно удар молнии по нервам.              Он застонал, но стон превратился в сдавленный хрип, и от этого стало ещё лучше. В голове начало мутнеть, перед глазами — темнеть, шум в ушах заслонял весь мир, и это тоже было восхитительно. Антиной чувствовал, что его рвёт изнутри: от желания, от страсти, от блаженной агонии.              Пальцы скользнули к плечами Одиссея, снова сжали их до боли, ногти вонзились в кожу. Он хотел оставить следы, раны, доказательства того, что это случилось, что его действительно держали так, что он умирал и воскресал одновременно.              Голова запрокинулась назад, губы снова и снова искали губы Одиссея. Лёгкие, казалось, рвались в клочья.              Глаза закатились.              И внезапно всё прекратилось. Резкий толчок, Антиной затылком стукнулся о стену. Делал рваные, жадные вдохи, пытался прийти в себя, понять, что происходит. Секунду назад было так невероятно хорошо, а сейчас…              Одиссей поднялся на ноги, смотрел холодно, презрительно, с былой ненавистью. А после сделал шаг назад, пользуясь беспомощный, почти бессознательным состоянием Антиноя, пока тот разрывался между желанием потянуться следом и послать куда подальше, попытаться ударить. Но сил хватало только на то, чтобы тяжело дышать, коснуться того места, где были руки Одиссея, где всё ещё чудились руки Одиссея.              — Ты умрёшь последним, — долетели до Антиноя слова.              А после он остался один. Раздосадованно застонал. Тело всё ещё сводило от желания, оно всё ещё дёргалось, голова сама запрокидывалась, будто ожидая, что шею снова сожмут посильнее.              Одиссей убьёт его последним. Тогда, когда уже не останется никаких свидетелей, когда не будет никого, кроме них двоих. И тогда Антиной насладится им сполна.              Обязательно насладится.