Взлёты и падения

      Когда тайная дверь была открыта под ликующий гомон гномов, меня накрыл необъяснимый, ледяной страх перед неизвестностью. Одно дело — сражаться с орками или гоблинами, чья комплекция не слишком отличается от нашей, да и к тому же уровень их интеллекта оставлял желать лучшего: они всегда действовали напролом, либо силой, либо числом.              Но дракон… Я прекрасно помнила, как величественно и ужасающе он выглядел в фильме, — метров сто в длину он был точно. И, собственно, помнила, как гномы пытались с ним бороться. Безуспешно.              Не думаю, что Торин пустит меня в проход. Бильбо уже отправили искать сокровище государя, поэтому, устроившись у валуна и поджав ноги, я сдалась натиску внезапного истощения. На веки накатила какая-то невероятная усталость, и я почти не заметила, когда провалилась в забытье.              Тогда мне приснился сон. Если, конечно, это был он.              Меня поглотила тьма. Это была не просто темнота — это была физическая субстанция, густая, как деготь, и тяжелая, как свинец, налитый прямо за веки. Она не просто мешала видеть — она давила на зрачки, заставляя их бессмысленно и беспомощно вглядываться в абсолютное ничто. Я поднесла руку к лицу, на расстояние вытянутой ладони, но не увидела даже смутного силуэта — лишь сплошную, бархатистую черноту, которая, казалось, поглощала саму идею света.       И в этой немой, липкой пустоте возник запах.       Сначала он был едва уловим — легкое, сладковатое облачко, с нотами карамели и спелой сливы. Он ласково обвил сознание, как воспоминание о детской радости. Но почти мгновенно сладость загустела, превратилась в приторную, удушающую вязкость. К ванили и карамели примешался оттенок перезрелых, подгнивших фруктов, лежащих в сыром подвале. А затем из глубины этого псевдо мёда проступила истинная суть — базальная, глубокая и неотвратимая нота тлена.       Это был запах не просто смерти, а давно закончившегося распада. Запах забытой склепной пыли, оседающей на высохший пергамент кожи. Запах старого воска, капнувшего с поминальной свечи, смешанный с сыростью каменной гробницы. В нем угадывался слабый, металлический привкус ржавчины, будто от древних скоб на крышке гроба, и терпкая, лекарственная горечь миазмов, поднимающихся из-под земли.       Воздух стал тягучим и влажным, им невозможно было надышаться. Эта сладковато-гнилостная смесь обволакивала язык, прилипала к задней стенке горла, вызывая непроизвольный, мучительный спазм. Она проникала не только через ноздри — казалось, она сочится сквозь саму кожу, пропитывая собой каждую клетку, напоминая, что плоть тленна, а под тонким слоем жизни всегда таится этот тихий, сладкий и невыносимый запах окончательного покоя. Он висел в неподвижном воздухе бездны — невыносимый парадокс, манящий и отталкивающий одновременно, пряный нектар, испорченный в самом своем ядре дыханием вечного забытья.              Я услышала тихую поступь. Обернулась — ничего. Но я точно чувствовала, что кто-то стоит рядом и смотрит на меня. По затылку пробежали мурашки, волосы встали дыбом. Страх накатил с новой силой — первобытный, животный, будто его источником было нечто куда большее, чем человек. Существо, если это было оно, являлось чем-то великим и древним, настолько древним, что, возможно, не существовало и момента, когда оно появилось. Оно просто было — всегда.              — Ты много думаешь.       Я сглотнула. Голос был тихим и абсолютно ровным, без тени эмоции или интонации, которые рождаются в человеческой груди. В нём не было ни высоких, ни низких нот — только пологая, безжизненная равнина звука. Он возникал не снаружи, а где-то в самой кости черепа, в глубине слухового прохода, будто его источник был не в пространстве, а в самой ткани реальности.       — Кто ты? — Я сжала ладони в кулаки, изо всех сил напрягая зрение, стараясь уловить хоть тень, почувствовать дуновение, что-то, что доказало бы: это не галлюцинация моего измотанного сознания.       — Меня называют по-разному. К разному относятся. Кто-то ждёт. Кто-то избегает. А кто-то… находится между.       Я вздохнула и ущипнула себя за ладонь до боли.       — Смерть? — моя догадка прозвучала нелепо даже для меня.       — Верно.              Странно, но сомнений не возникло. Я просто поверила. Уверенность в этом была не умозаключением, а чувством — холодным и безошибочным, как клинок у горла.              — Почему ты не показываешься?       Послышался лёгкий шелест, странно раздвоенный. Одна его часть напоминала тяжёлый шорох плотной ткани — бархата или старой кожи. Другая — сухое, скребущее цоканье, будто сотни крошечных капель или острых чешуек волочатся по камню. Это был звук, похожий на тихое поскрёбывание невидимых ногтей, от которого по спине пробежал холодок.       — Потому что ты можешь сойти с ума. Простым смертным не дано узреть то, что старше их мира, не поплатившись рассудком. Ваши хрупкие умы не вынесут этого. Потому я — в тени, и тенью являюсь.       После паузы, казавшейся вечностью, голос продолжил, и я ощутила, как незримое присутствие медленно закружило вокруг меня.       — Ты заметила, что твоё тело меняется. Что сущность твоя испытывает нечто… чужеродное. Этому есть объяснение.       Моё сердце сжалось.       — Душа закреплена за своим миром. Вселенной, как вы говорите. Ты же попала сюда по ошибке, незапланированно. И душа твоя чувствует это — ей неоткуда черпать силы для существования. Всё здесь — воздух, вода, пища, даже свет — чуждо для того, кто не был рождён в этой реальности. — Голос понизился, став почти шёпотом. — Твоя душа угасает, но покинуть тело не может. Потому оболочка твоя заживляется так быстро — она из последних сил пытается удержать то, что ускользает. Но это ненадолго.       — Что… что мне делать? — вырвалось у меня, и в собственном голосе я услышала отчаяние.       — Подумай. Если душе не хватает силы, как ты поступишь?       — Найду… найду того, кто сильнее.       — И дальше?       — Одолжу… отниму силу? Но как?       — Ты поймёшь. Когда придёт время — поймёшь. Всё, что я могу сказать: не упусти момент. Либо ты сделаешь это сегодня, либо исчезнешь. Тело останется, да. Но какой в нём прок, если внутри — лишь пустота и тишина?              Я резко проснулась, словно вынырнув из ледяной воды. Воздух в груди обжёг лёгкие. Вокруг царила неестественная тишина. Гномы, обычно такие шумные и беспокойные, стояли небольшими группами, почти не разговаривая. Их взгляды были прикованы к чёрному провалу тайного входа, но в их позах не было прежней решимости — лишь каменная, сосредоточенная тяжесть. Они не спорили, не переругивались, не проверяли оружие с привычной яростью. Они ждали. И в этой молчаливой собранности было что-то пугающее. Даже Бомбур не шутил, уставившись в землю с незнакомым ему выражением печали.              Эту гнетущую атмосферу внезапно разорвал выбежавший из темноты прохода Бильбо. Он был бледен как полотно, глаза широко раскрыты от ужаса.       — Проснулся! — выдохнул он, едва переводя дух. — Смауг проснулся!              Сердце у меня ударило с такой силой, что звон отозвался в висках. Мир на мгновение поплыл, я шатнулась, упираясь ладонью в холодный камень стены. Кровь отхлынула от лица, но я силой воли вдохнула глубоко, заставив темноту в глазах отступить. Я всё ещё здесь. Я ещё держусь.              — Аркенстоун? — голос Торина прозвучал тихо, но в нём слышалось стальное напряжение. Весь отряд замер, вглядываясь в хоббита.              Бильбо, с мукой глянув на предводителя, покачал головой.       — Не нашёл.              Лицо Торина ничего не выразило. Лишь веки дрогнули. Затем он молча развернулся к тёмному проходу и сделал резкий, отчётливый жест рукой: Вперёд. Без слов, в полной тишине, гномы двинулись за ним в зев подземелья, их фигуры растворялись в мраке одна за другой. Оружие в их руках блеснуло в последних отблесках умирающего дня снаружи.              Я сделала шаг, присоединившись к хвосту отряда. Мои шаги отдавались эхом в каменном коридоре. Я шла достаточно долго, чтобы каждый, обернувшись, мог заметить моё присутствие, запомнить, что я здесь, с ними. Я встретилась взглядом с Двалином, кивнувшим мне сурово; увидела, как Балин бросил на меня короткий, оценивающий взгляд; почувствовала, как на миг остановились на мне синие, полные мрачной решимости глаза Торина.              Именно этого момента я и ждала.              Когда туннель раздвоился, я, не замедляя шага, свернула в узкий, забытый боковой проход. Никто не окликнул меня. Шум их шагов быстро затих, поглощённый гулом приближающейся из глубины горы бури. Я была одна.              Страшная догадка, осенившая меня ещё у входа, теперь кристаллизовалась в ледяную уверенность. Смерть явилась не случайно. Не зря. Она указала на источник силы. И этот источник был здесь, в самом сердце горы. Дракон. Древнее, могущественное чудовище, копившее в себе мощь столетий. Он — залог. Он — ответ. Или ловушка.              С каждым шагом вглубь, навстречу нарастающему, давящему жарy, моё сердце билось всё сильнее, словно пытаясь вырваться из груди. Сначала это был лишь гулкий стук в ушах, затем — давящая тяжесть, а вскоре каждый удар стал отзываться острой, выворачивающей болью где-то под рёбрами. Я шла, почти согнувшись, прижимая ладонь к грудине, сквозь зубной скрежет ловя воздух.              И тогда я почувствовала Его. Не запах серы или жары, а нечто иное — силу. Древнюю, неимоверную, но… испорченную. Проклятую. Она витала в воздухе, как ядовитый миазм, исходила от стен, пропитанных алчностью и безумием. Она тянула к себе, как водоворот, и отталкивала всем своим гнилостным, тёмным естеством. Проклятие, наложенное на золото, — мелькнула мысль. Я побежала навстречу этому ощущению, спотыкаясь о разбросанные в темноте монеты и драгоценные безделушки.              Туннель расширился и внезапно обрушился вниз, выплеснув меня на окраину Океана Сокровищ.              И я застыла.              Он был в нескольких десятках метров от меня, полуприкрытый золотыми дюнами, и мгновенно повернул свою чудовищную голову. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы охватить взглядом всё его исполинское тело.              Смауг. Он был не просто большим. Он был геологическим явлением, горой плоти, чешуи и ярости. Длинное, змеевидное тело, покрытое пластинами брони, каждая — размером с рыцарский щит, переливалось в тусклом свете, исходившем, казалось, от самого золота. Цвет его чешуи был подобен расплавленному рубину, старому червонному золоту и вулканическому обсидиану одновременно — тёмно-багровый, с кровавыми прожилками и мерцающими янтарными искрами. И на этой великолепной, ужасающей броне, как струпья или трофеи, застряли и намертво вросли в чешую несметные богатства Эребора: там сверкала эльфийская брошь, здесь брюхо покрывал мозаичный узор из мелких алмазов, а между пластинами на груди зажата была целая позолоченная чаша. Из некоторых щелей торчали рукояти мечей, в других поблёскивали вмурованные в плоть сапфиры и изумруды, будто дракон, обваливаясь в сокровищах веками, вобрал их в себя, став живым воплощением самой жадности.              Но больше всего приковывали глаза. Два огромных, светящихся изнутри шара, пылающих, как расплавленное железо в кузнечном горне. В них бушевало пламя — яростное, разумное и бесконечно древнее. А в самом центре этого адского сияния — вертикальные, как у змеи, зрачки-щели, чёрные и бездонные, впитывающие весь свет и обещающие лишь гибель. Эти глаза уставились прямо на меня, и в них не было ни любопытства, ни даже привычной драконьей надменности. В них читалась холодная, расчётливая ярость существа, только что пробудившегося и уже обнаружившего в своём логове новую, наглую муху.              Он двинулся.              Это не было резким броском. Это было бесконечно плавное, текучее смещение масс, словно двигалась не плоть, а сама гора, пробуждаясь по воле неведомой геологии. Голова, огромная, как повозка, повернулась к мне с гипнотической, почти невозможной для его размеров неторопливостью. Каждая чешуйчатая пластина скользила по соседней с тихим, маслянистым шелестом камня о камень.              Шея изогнулась в вопросительной, изучающей дуге. В тот же миг его ноздри — две черные расщелины размером с пещерный вход — дрогнули и раздулись, втягивая воздух с резким, свистящим звуком, похожим на ветер в гигантской трубе. Он втягивал мой запах — запах страха, пота, чужой плоти и отчаянной решимости — отделяя его от вековой пыли золота и камня.              И в его глазах, в этих колодцах расплавленного янтаря и ярости, произошла мгновенная, леденящая перемена. Вертикальные зрачки-щели, чёрные как межзвёздная пустошь, резко расширились, поглотив на мгновение часть окружающего их адского сияния. Это не было сужением для фокусировки. Это было внезапное, всепоглощающее внимание. В этом мгновенном расширении, в этом безмолвном поглощении моего отражения, я прочитала не просто любопытство. Я прочитала осознание. Узнавание. «Здесь есть что-то», —говорил этот взгляд. — «Что-то новое. Что-то… иное».              Весь его колосс теперь был обращён ко мне, и тишина в зале стала плотной, звенящей, раздавленной тяжестью этого безмолвного вопрошания.