Взлёты и падения

             Кратковременное ощущение свободного падения сменилось оглушительным ударом о воду и погружением в ледяную темноту. Я успела задержать дыхание по крику Бильбо, но всё равно наглоталась горьковатой, пахнущей сырым камнем воды. Мир перевернулся, закружился, и через мгновение моя бочка с тяжёлым всплеском вынырнула, приняв вертикальное положение. Я откашлялась, жадно глотая воздух полной грудью, в то время как ледяная вода, доходившая внутри почти до колен, заставила всё тело содрогнуться мелкой, неконтролируемой дрожью. Губы сжались в тонкую белую полоску, скрывая стук зубов. Волосы и одежда, разумеется, промокли насквозь, тяжёлыми сосульками прилипая к коже.              Бильбо показался самым последним — его, невидимку, буквально нащупали и впихнули в соседнюю пустую бочку, наспех похлопав по невидимому плечу. «Держитесь вместе!» — пронеслось над водной гладью.              Слабое, но настойчивое течение понесло наш импровизированный флот по тёмному туннелю. Мы помогали себе руками, отталкиваясь от скользких стен. Каково же было моё облегчение, когда впереди показался солнечный просвет, а в уши ударил нарастающий, низкий гул. Ещё один водопад.       — Держитесь крепче! — рявкнул Торин, и все инстинктивно вжались в свои деревянные скорлупки.              Мы сорвались вниз. На миг снова наступила слепая, бьющая по ушам темнота, а затем — яростное выныривание. От постоянной тряски, ударов и ледяной воды начинало мутить. Голова гудела после нескольких встреч с деревянными стенками собственной бочки. Течение реки, вырвавшейся на простор, стало быстрее и беспощаднее. Теперь мы не плыли — мы неслись, с грохотом врезаясь в валуны и друг в друга. Впереди показался каменный мост, а под ним — опускающаяся железная решётка. На мосту засуетились стражники в сияющих доспехах.              Протяжный звук эльфийского рога возвестил: нашу пропажу обнаружили. Началась погоня.              Первый удар был оглушительным. Наш «флот» врезался в опускающиеся решётки, образовав скрипящую, гремящую кучу-малу. Один из эльфов на мосту уже натягивал тетиву, целясь в нас, но стрела так и не вылетела. Вместо этого он с тихим стоном рухнул в воду, сражённый в самое сердце чёрной стрелой с перьями, похожими на крыло ворона.       — Берегитесь! Орки! — прозвучал чей-то крик, полный ужаса и ярости.              Словно из-под земли, с обоих берегов выползли тёмные фигуры. Кривые клыки, грязное оружие, хриплые рыки. Стрелы с обеих сторон свистели в воздухе, находя цели среди эльфов и среди наших бочек. Один орк, получивший стрелу в лоб, плюхнулся в воду прямо рядом со мной, медленно пошёл ко дну, оставив после себя тёмное облако.              Началась адская свалка на воде. Гномы, запертые в бочках, отбивались как могли. Я чувствовала себя беспомощной и голой — мой клинок остался в эльфийских застенках. Но что-то тянуло и давило на левую ногу. Согнувшись в тесном пространстве, я задрала мокрую штанину и ахнула. Он был тут. Тот самый кинжал из пещеры троллей, засунутый в голенище сапога. Каким чудом он сохранился и не был обнаружен? Загадка, но сейчас не до размышлений.              Я выпрямилась как раз в тот момент, когда один из орков, решив, что я — лёгкая добыча, вплотную подобрался к моей бочке, целясь кривым ножом в щель. Сжав знакомую рукоять, я с силой рванулась навстречу и всадила лезвие ему в единственный жёлтый глаз. Раздался хриплый вопль, брызги тёплой, липкой крови забрызгали мне лицо и руки. Резко дёрнув клинок назад, я окинула взглядом поле боя и наткнулась на пристальный взгляд Торина. Его синие глаза, полные ярости и расчёта, на миг встретились с моими, и в них мелькнуло что-то — удивление? Одобрение? Он тоже заметил оружие в моих руках.              Тем временем Кили, ловко вывернувшись из своей бочки, поплыл к механизму, открывавшему решётку. Он пробивался сквозь орков, сражаясь как одержимый. Цель была уже близка, но в этот миг из чащи прилетела чёрная стрела и с глухим стуком вонзилась ему в бедро. Я вдохнула, сдерживая крик. Кили, стиснув зубы, дотянулся до рычага и навалился на него всем телом. Решётка с лязгом поползла вверх. Исход сил оставил его, и он рухнул в воду, где его тут же подхватили Фили и Бильбо, почти силой затолкав обратно в бочку и переломив древко стрелы. По его побледневшему, искажённому болью лицу было ясно — рана серьёзная. В памяти чётко всплыло слово: ацелас. Королевская трава, единственное, что может побороть яд.              Мы рванули в образовавшийся проём. Орки, преследуемые эльфами, кинулись за нами. Бой продолжился уже на бурлящей, несущейся вниз по порогам реке. Это был хаос, замешанный на реве воды, криках, звоне стали и хрусте дерева.              Именно тогда Бомбур устроил своё шоу. От удара о камень его бочку выкинуло на мелководье у берега. Но она не остановилась. Подхваченная стремительным потоком на краю, бочка с запертым внутри гномом начала бешено вращаться, катясь вдоль кромки воды, сбивая и сминая подходивших орков, как кегли. Это было одновременно ужасно и комично. Наконец, бочка с грохотом врезалась в скалу и треснула. Из обломков, словно разгневанный дух реки, поднялся Бомбур. В каждой руке у него сверкнуло оружие. Он издал боевой клич и, вращаясь на месте, словно смертоносный волчок, принялся выкашивать окруживших его тварей. Закончив этот яростный танец смерти, он с разбегу прыгнул в пустую бочку, плывущую мимо, и мы снова понеслись вниз по течению.              Эльфы на берегу, ведомые Леголасом и Тауриэль, не отставали, их стрелы и клинки выкашивали орков с убийственной эффективностью. Я, окрылённая возвращением оружия, сражалась отчаянно. Когда ещё один орк попытался вскарабкаться на мою бочку, я метнула в него кинжал, попав в шею. Бочку качнуло, и, пытаясь выдернуть клинок, я оступилась, и острое лезвие чиркнуло по моей же ладони, оставив неглубокий, но болезненный порез. На боль не было времени — лишь стиснула кулак поверх раны и продолжила бой.              Постепенно, ценой невероятных усилий, нам удалось оторваться. Пороги стали спокойнее, лес по берегам поредел, открывая вид на широкое озеро. Преследователи, увязшие в схватке друг с другом, остались позади. Наконец, течение вынесло нас на тихий, илистый заливчик вдали от чужих глаз.                     Когда моя бочка с глухим стуком ткнулась в мягкий грунт, я не сразу поверила, что это конец. С трудом разжав закоченевшие пальцы, я вылезла наружу и просто рухнула на сырую землю, глубоко, с хрипом вдыхая воздух, который не пах ни сыростью тюрьмы, ни кровью. Всё тело ныло, дрожало от холода и напряжения.              Поднявшись, я первым делом отжала воду из волос, попыталась расправить мокрую, прилипшую к телу одежду. Вид, конечно, был жалкий. Заметив бледное, страдальческое лицо Кили, которого Фили и Оин уже вытаскивали на берег, я подошла к Дори, самому спокойному из братьев.       — Дори, — прошептала я, указывая взглядом на Кили. — Его стрела… она отравлена. Яд орков. Ему срочно нужен ацелас. Королевская трава.       Дори, обычно невозмутимый, нахмурился, кивнул. — В Озёрном городе постараемся найти.       Он отошёл, присоединившись к другим, обсуждавшим, как тайком провезти Кили в город. Я осталась стоять у воды, наконец позволив себе выдохнуть. Адреналин битвы начал отступать, и тело заныло новыми, более чёткими болями. Внезапно я вспомнила про порез на ладони — тот самый, что я получила, выдёргивая кинжал из тела орка. Должно быть, он уже запёкся, превратился в липкую, неприятную полоску.       Я подняла руку, разжала пальцы, и… остолбенела.       Ладонь была грязной, исцарапанной, в коже застряли мелкие щепки от бочки, её украшали старые мозоли. Но пореза не было. Ни следа. Ни свежей крови, ни красной линии, ни даже намёка на заживающую ранку. Кожа на том месте была абсолютно целой и гладкой, лишь слегка розовее от недавнего напряжения.       Я несколько раз сжала и разжала кулак, пристально вглядываясь. Не может быть. Я же чувствовала острую боль, видела, как кровь выступила, я даже стиснула руку, чтобы её остановить. Но теперь — ничего.       Меня охватила странная смесь лёгкого страха и невероятного любопытства. Может, показалось? Но нет, ощущение было слишком отчётливым.       Пока гномы возились в стороне, я отошла чуть в дальше, за прикрытие большого валуна. Сердце колотилось. Это было безумием. Но я должна была проверить.       Достала свой кинжал. Лезвие всё ещё было тусклым от чёрной крови орка, но я вытерла ее о штанину. Я быстро провела им по подушечке указательного пальца левой руки. Боль — острая, точечная. На чистой коже выступила яркая алая капля. Я затаила дыхание, наблюдая.       И произошло нечто невозможное. Кровь перестала сочиться почти мгновенно. Края крошечной ранки, глубиной не более миллиметра, сдвинулись на глазах, будто невидимая рука стягивала невидимые нити. В течение десяти, от силы пятнадцати секунд, от пореза не осталось ровным счётом ничего. Только чистая, сухая кожа, как будто я ничего и не делала. Даже лёгкой розовой полоски, которая обычно остаётся после свежей царапины.       Я стояла, ошеломлённая, глядя на свой палец. Это было не просто быстрое заживление. Это было что-то из разряда магии или… проклятия. Мысль пронзила мозг холодной иглой: а укус паука? Та самая страшная, опухшая, посиневшая рана, которая должна была болеть и гноиться неделями… Она зажила за считанные дни в эльфийских темницах, и я списала это на крепкое здоровье и, возможно, остатки эльфийской еды. Но что, если причина была не в этом?       Что со мной происходит? Почему со мной это происходит? Это как-то связано с тем, как я попала сюда? С тем, что я пережила смерть и оказалась в Средиземье?       «Гномы сделаны из камня, — сказал тогда Торин о своих ранах. — А из чего сделана я?»       Шаги приближающегося Бильбо заставили меня вздрогнуть и спрятать руку. Моё открытие, моя странность — это нужно было скрыть. По крайней мере, до тех пор, пока я не пойму, что это значит. И главное — не пойму, какая цена может быть за такое «исцеление».                     Наше появление не осталось незамеченным. Пока мы приходили в себя, из тумана у воды возникла лодка, а в ней — высокий, угрюмый человек с луком наизготове. Бард-лучник. Его стрела была направлена прямо на Торина.       — Стой! Ни шагу дальше!       — Мы не хотим проблем, — голос Балина был спокоен и убедителен. Он шагнул вперёд, демонстративно отложив оружие. — Мы лишь просим убежища и помощи для раненого. Мы можем заплатить.              После недолгого, напряжённого торга Балин сунул Барду кошель деньгами. Бард, смерив нас тяжёлым взглядом, кивнул.       — Только до города. И тихо.              Чтобы не привлекать внимание шпионов бургомистра, было решено действовать хитростью. Основную часть отряда Бард отправил пробираться по воде. Мне же, как наименее похожей на гнома, велели остаться в лодке.       — Если спросят, — буркнул Бард, — ты моя дальняя родственница с севера. Заблудилась в лесу. Молчи и не смотри никому в глаза.              Мы благополучно достигли его дома на сваях — скромного, пропахшего рыбой и дымом. Внутри уже суетились гномы. Бард вскоре вернулся с охапкой жалкого, ржавого оружия, хотя, больше это было похожа на средства для каких-то работников. Лицо Торина исказилось от презрения.       — Этим невозможно драться. — проворчал он.              План ограбления городской оружейной провалился с треском. Их поймали и привели к бургомистру. Однако, к всеобщему удивлению, алчный правитель, наслушавшись речей Торина о несметных сокровищах Эребора и будущих налогах, не только отпустил их, но и устроил в нашу честь пир. Лицемерие и надежда наживы витали в воздухе гуще дыма от жаровен.              На том пиру, среди шума, песен и пустых восхвалений, я поймала Торина в дальнем углу. Он стоял у окна, глядя на тёмный силуэт Горы, но его взгляд был не здесь. Он был странно спокоен, почти отрешён.       — Вы что-то задумали, — сказала я негромко, подойдя.       Он вздрогнул, словно вернувшись из далёкого путешествия, и посмотрел на меня. В его глазах, обычно таких ясных и твёрдых, было что-то сложное, недосказанное. Он долго молчал, будто взвешивая что-то.       — Эта гора заберёт своё, — наконец произнёс он глухо. — У каждого своя цена за надежду.       В его тоне не было прежней надменности. Была… обречённость? Или решимость? В тот момент мне показалось, будто он смотрит на меня в последний раз, пытаясь запомнить. Потом он просто кивнул и растворился в толпе гостей. «Он что-то скрывает, — пронеслось у меня в голове. — Что-то, что касается не только сокровищ… Возможно, он наконец-то увидел в тебе не обузу, а что-то большее. Возможно, он даже…» Мысль оборвалась, слишком невероятной и несвоевременной казалась она.              Тем временем Оину и Балину, обменявшим последние серебряные монеты на рынке, удалось раздобыть пучок ацеласа. В тот же вечер, под мудрым руководством Оина, яд был извлечён, рана Кили очищена и перевязана. Цвет вернулся к его щекам, боль отступила.              На следующий день, снабжённые провизией и лодками, мы отплыли от гостеприимного и лицемерного Эсгарота. Люди с берега махали нам, провожая взглядами, полными радости, зависти и страха. Пейзаж сменился на пустынный и суровый: голые камни, пронизывающий ветер, ледяная вода озера. И везде — всепоглощающий вид на чёрный, мрачный пик, где спал наш враг.              Вскоре на горизонте, по правую руку, показались не только мрачный конус Одинокой Горы, но и тёмные, оплывшие очертания у её подножия. Развалины Дейла. Когда-то цветущий город людей, торговавший с гномами Эребора, теперь — мёртвое царство щебня, обгоревших балок и безмолвных улиц, заполненных пеплом и памятью.       Торин принял решение остановиться здесь на первую ночь. «Перед последним броском нужна передышка и осмотр местности», — сказал он, но в его голосе слышалась не только стратегия. В его глазах, когда он смотрел на руины города была тяжёлая, немыслимая тоска.       Мы устроились в одном из менее разрушенных зданий, чьи каменные стены ещё хоть как-то защищали от пронизывающего ветра с озера. Воздух здесь был особенным — не просто холодным и сырым. Он был пустым. В нём висела тишина, которую не нарушали ни крики птиц, ни стрекот насекомых. Тишина смерти, въевшейся в самый камень.       Именно здесь, среди этих безмолвных свидетельств ужаса, странности во мне начали проявляться с новой силой, и первое, что я заметила — это еда.       Бомбур, как всегда, взял на себя обязанности повара. Из наших скудных запасов он сварил похлёбку. Когда миску протянули мне, я с благодарностью взяла её — голод был сильным. Но первый же глоток заставил меня едва сдержать гримасу. Это была не похлёбка. Это была тёплая вода с плавающими в ней безвкусными кусочками чего-то, что лишь отдалённо напоминало овощи и вяленое мясо. Я не чувствовала ни соли, ни дымка от костра, ни пряного аромата трав, которые Бомбур обычно умудрялся куда-то подкладывать. Вкус был абсолютно плоским, пресным, будто мои рецепторы онемели.       Я украдкой посмотрела на других. Гномы ели с обычным для дорожной трапезы сосредоточенным видом, не выражая ни восторга, ни отвращения. Бильбо кушал маленькими глотками, погружённый в свои мысли. Значит, дело было не в еде. Дело было во мне.       Пытаясь отвлечься, я вышла из развалин. Ветер сразу обжёг лицо, но холод, который должен был быть ледяным, ощущался лишь как резкое, неприятное дуновение. Я шла по заросшей сорной травой улице, и мои шаги отдавались в мёртвой тишине слишком громко. И тут меня накрыло новое ощущение. Чувство наблюдения. Это был не взгляд дракона с Горы — до неё было ещё далеко. Это было что-то здесь, среди развалин.       Я обернулась, вглядываясь в чёрные провалы окон, в груды камней. Ничего. Но ощущение не проходило. Не враждебное, не угрожающее. Просто… внимательное. Будто тени Дейла, призраки погибших, тихо стояли в своих разрушенных домах и смотрели, как по их улице идёт чужая девушка, чьё тело заживает за ночь, а язык не чувствует вкуса еды. Мне стало не по себе. Это была не паранойя. Это было похоже на то самое чувство, когда за тобой наблюдают животные в лесу — тихо, без движения, оценивающе.       Я вернулась к лагерю, к знакомому храпу и бормотанию гномов. Но чувство не оставляло меня. Лёжа на холодном каменном полу, закутавшись в плащ, я думала о том, что происходит. Ускоренное заживление. Притуплённое восприятие холода. Исчезновение вкуса. Чувство незримого присутствия в мёртвых местах.       Обрывки мыслей складывались в пугающую картину. Что если я не просто «попала» сюда? Что если моё… прибытие, моя смерть и воскрешение здесь, изменили саму ткань моего существа? Что если я становлюсь чем-то вроде… призрака для этого мира? Существом на полпути, которое плохо чувствует его плотную, живую материю — вкус, холод, боль — но зато начинает ощущать то, что обычно скрыто: память камней, тихий взгляд ушедших?       Я сжала ладонь в кулак, чувствуя, как кожа растягивается, целая и невредимая. Вопрос, терзавший меня, теперь звучал иначе, отливаясь в ледяную формулировку:       Я всё ещё живая? Или я уже становлюсь частью этой тишины, этого забвения, что зовётся Дейлом?       Мне становилось тошно от очередных мрачных размышлений.       Утром мы двинулись дальше, к подножию Горы, оставив руины позади. Но чувство, что за мной наблюдают, и странная пресность мира на языке остались со мной, как тихие, неотвязные спутники на пути к ещё большей тьме.       Пейзаж окончательно умер: чёрная, скользкая вулканическая порода, острые камни, ядовито-жёлтые потеки серы на скалах и вечный, пронизывающий до костей ветер, дувший прямиком с ледяных пустошей на севере. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим гарью и древней пылью. Казалось, сама гора выдыхала на нас своё испорченное, спящее дыхание.       Мы шли молча. Даже гномы, обычно такие шумные и неуёмные, хранили угрюмое молчание. Их взгляды были прикованы к чёрному, подавляющему склону, где где-то должен был быть вход. Я шла, укутавшись в плащ, глядя под ноги.       Именно в этот момент я почувствовала на себе чей-то тяжёлый, изучающий взгляд. Подняв глаза, я встретилась взглядом с Двалином. Суровый, татуированный воин шёл чуть позади и сбоку, как бы прикрывая тыл отряда. Его тёмные глаза, обычно такие же недвижимые, как и скалы вокруг, были пристально устремлены на меня. В них не было ни осуждения, ни любопытства в стиле Балина. Был холодный, профессиональный анализ. Он видел, как я шла — не сгорбившись от усталости, как другие, а странно отрешённо, будто мои ноги двигались сами по себе, а мысли витали где-то очень далеко.              Когда мы сделали очередную остановку у огромного валуна, Двалин, не сказав ни слова, отошёл от основной группы и сел на камень неподалёку от меня, начал точить свой двуручный топор. Металлический скрежет разрывал тишину.— Нога не беспокоит? — внезапно спросил он, не поднимая глаз от лезвия. Его голос был низким и грубым, как перекатывающиеся камни. Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания собственных рук. — Нога? Нет… нет, в порядке. Зажило. — Вижу, — коротко бросил он. — Быстро. Слишком быстро для человека.       Моё сердце ёкнуло. Он заметил. Конечно, заметил. Этот гном ничего не упускал.— Мне… просто повезло, — пробормотала я, отводя взгляд. Скрежет на мгновение прекратился. — Удача — ненадёжный союзник. Особенно здесь, — он кивнул в сторону чёрного склона. — Здесь всё имеет причину. И цену.       Он снова принялся за точильный камень, но теперь его слова текли тише, будто не для всех.— Балин говорит, ты знаешь вещи. Вещи, которых не можешь знать. Видишь то, что другим не видно. — Он посмотрел на меня поверх топора. — Это дар или проклятье?       Я не знала, что ответить. «Я из другого мира и видела кино» звучало бы как бред сумасшедшего. — Я… не знаю, — честно призналась я. — Просто знания, ничего более.Он встал, взмахнул топором, проверяя остроту лезвия, и его взгляд снова стал таким же непроницаемым, как скала. — Держись рядом со мной или с братом, если что, — бросил он на прощание и пошёл обратно к Торину, оставив меня сидеть с вихрем мыслей в голове. Это был не упрёк. Это было… предупреждение? Забота? В его грубой, скупой на слова манере это прозвучало почти как ободрение. Он увидел мою странность, но не оттолкнул. Он просто отметил её как факт, как ещё одну опасность на местности, за которой нужно следить.       Вскоре после этого Бильбо, который, казалось, сгорал от нетерпения и чувства собственной бесполезности, вызвался обыскать нижнюю часть склона. Он исчез среди нагромождения камней, и мы затаили дыхание. Минуты тянулись мучительно долго. И вот его голос, полный сдержанного торжества, донёсся из-за груды валунов: — Здесь! Лестница!       Мы бросились туда. Скрытая выступом скалы, почти полностью осыпавшаяся, змеилась вверх узкая, едва заметная тропа, вырубленная в камне века назад. Лестница, ведущая к тайному ходу Дуринов. Надежда, холодная и острая, как горный воздух, снова кольнула сердце. Путь был найден. Но глядя на эту шаткую, исчезающую в вышине тропу и на непроницаемое лицо Двалина, который кивнул мне, будто говоря «вперёд», я понимала — настоящее испытание было ещё впереди. И пройти его предстояло не только ногами, но и той частью меня, которая становилась всё более странной и непонятной.