Взлёты и падения

      Я встречала вечер на балконе, что был смежным с нашими с Торином общими покоями. Мы стали жить вместе сразу после обряда бракосочетания — что, собственно, было ожидаемо и чего Торин хотел с того самого момента, когда мы провели с ним первую ночь. Он не скрывал этого никогда. «Ты моя, — говорил он, глядя мне в глаза с той особенной, глубинной уверенностью, от которой у меня захватывало дух. — И я хочу просыпаться с тобой каждое утро».                     Обряд бракосочетания был проведен через неделю после приезда Дис. Она оказалась чудесной женщиной и невероятной матерью. Когда я впервые увидела ее, то испытала настоящий страх — она была копией Торина. Те же черты лица, тот же волевой подбородок, тот же пронзительный взгляд синих глаз. На мгновение мне показалось, что я смотрю на своего жениха, только в женском обличии.              Но как только она ускоренным шагом пошла навстречу к сыновьям, я сразу поняла, насколько сильно она на самом деле волновалась. Их объятия сопровождались дорожками слез по щекам и дрожащей нижней губой — у нее, у Фили, даже у вечно веселого Кили. Несмотря на суровость ее лица, в тот момент она была невероятно хрупкой в своем стремлении убедить себя, что ее мальчики здесь, что они живы и здоровы.              Фили был рад, что к этому моменту его ранения оставили после себя только рубцы. Единственное, что напоминало о пережитом, — легкая хромота Кили на одну ногу, но он не обращал на это никакого внимания. «Подумаешь, — отмахнулся он, когда Дис встревоженно посмотрела на его походку. — Зато я живой. И красивый».              Дис рассмеялась сквозь слезы и отвесила ему легкий подзатыльник — точно так же, как это делал Торин.              После этой сцены воссоединения семьи Дис наконец обратила свое внимание на меня. Я стояла с Торином в стороне, находясь за его плечом, словно пытаясь спрятаться от неминуемой оценки. Сердце колотилось где-то в горле.              Дис бодрым шагом направилась в нашу сторону и, разведя руки в стороны, притянула своего брата к себе в крепких объятиях. Торин, обычно такой сдержанный, обнял ее с не меньшей силой — и в этом жесте было столько лет разлуки, столько тоски, столько любви.              Мои щеки запылали. Я снова испытала страх.              Вдруг я ей не понравлюсь? Вдруг она посчитает, что я недостойна ее брата? Вдруг для нее я навсегда останусь чужой, пришедшей из ниоткуда?              Но когда Дис отстранилась от Торина, ее взгляд — блестящий, влажный от непролитых слез — остановился на мне. Она окинула меня с ног до головы внимательным, изучающим взглядом, и я затаила дыхание.              А затем, к моему величайшему удивлению, она шагнула вперед и прижала меня к себе как родную.              Я опешила всего на мгновение, тело на миг застыло в неверии, но когда осознание произошедшего достигло моего затуманенного страхом сознания, я ответила на объятия. Крепко. Искренне. Благодарно.              — Спасибо, — прошептала она мне в волосы, и ее голос дрогнул.              Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и моя бровь сама собой поднялась в немом вопросе.              — Спасибо за сына, — закончила она, и в этих словах было столько боли, столько благодарности, столько признания, что у меня защипало в глазах.              Я сглотнула ком в горле.              — Это меньшее, что я могла сделать.              Она покачала головой, словно говоря «нет, не меньшее», и прижала меня к себе в последний раз. А затем, выразив желание отдохнуть с дороги, позволила проводить себя в старые покои, которые к ее приезду привели в идеальный порядок. Комнаты детства ее сыновей, комнаты, где она сама когда-то была молодой женой и матерью — теперь снова ждали ее.              Когда дверь за ней закрылась, я перевела дух и почувствовала, как теплая, тяжелая ладонь Торина легла мне на плечо.              — Видишь? — тихо сказал он, и в его голосе звучала гордость. — Я же говорил, что она поймет.              Я повернулась к нему и улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения.              — Ты говорил. Но я все равно боялась.              — Знаю, — он притянул меня к себе и поцеловал в макушку. — Но теперь все хорошо.              И он был прав. Теперь, когда Дис приняла меня, когда Эребор постепенно наполнялся жизнью, когда возвращались гномы, изгнанные когда-то драконом, — теперь все действительно было хорошо.              Собственно, теперь Эребор засияет еще ярче, потому что гномы Эребора возвращались домой. А вместе с ними возвращалась жизнь, возвращался смех, возвращалась надежда.              Возвращаясь к обряду, скажу только, что это было очень… личное событие. Не публичное пиршество на сотни гостей, не пышное торжество для чужих глаз — а именно то, что должно было произойти между нами и самыми близкими.              Первый этап обряда был заключен в том, что мы стояли в центре круга, а вокруг нас, держась за руки, находились близкие люди и родственники Торина. Живой круг из тех, кто любил нас, кто верил в нас, кто клялся защищать нашу пару от бед и злых умыслов. Я чувствовала их тепло, их силу, их молчаливую поддержку. Дис, стоявшая напротив меня, смотрела с такой материнской гордостью, что у меня перехватывало дыхание. Фили и Кили — по бокам, с сияющими глазами и едва сдерживаемыми улыбками. Балин, старый мудрый Балин, чья доброта когда-то согрела меня в самые трудные дни.              Произнеся клятву друг перед другом — слова, которые принадлежали только нам, только этому моменту, — Торин взял прядь моих волос у виска и начал заплетать косу. Его пальцы, такие сильные и умелые в бою, были бережны и нежны. Когда коса была готова, он закрепил ее парной бусиной — маленьким знаком того, что отныне мы едины.              Моя очередь. Я взяла прядь его волос — темных, густых, пахнущих дымом и чем-то неуловимо родным — и заплела такую же косу. Вложила в каждое движение всю свою любовь, всю благодарность, все «навсегда», что билось в моем сердце. Закрепила парной бусиной, такой же, как и у него.              В тот день он был облачен в цвета своего рода — глубокий синий. Богатый кафтан, расшитый золотыми и серебряными нитями, подчеркивал его могучую фигуру, его царственную осанку. И глядя на него стоящего напротив, мое сердце трепетало так, будто я только-только влюбилась. Будто заново, впервые увидела этого мужчину — своего мужчину, своего короля, свою судьбу.              На мне было шелковое платье белого цвета — чистого, как снега на вершинах Эребора. Оно было расшито золотыми нитями, что вились причудливым узором, напоминающим горные ручьи и падающие звезды. Бриллианты, аметисты и жемчуг были рассыпаны по ткани, словно само небо осыпало меня своими сокровищами. Тяжелая, длинная накидка лежала на плечах, добавляя торжественности и величия. Шею украшало бриллиантовое колье, сверкающее холодным, но таким прекрасным светом, а в ушах покачивались серьги, вторящие его сиянию.              Я смотрела на свое отражение в его глазах и видела там восхищение. Видела любовь. Видела обещание всей оставшейся жизни.              Когда круг разомкнулся и близкие подошли поздравить нас, я впервые по-настоящему почувствовала себя частью этого рода. Частью этой горы. Частью его.              После обряда мы все отправились в банкетный зал, и дальше наступала очередь торжества для всех обитателей Эребора. Празднество было не таким помпезным, как было принято в былые времена — сказывались и недавняя война, и скорбь по погибшим, и еще не до конца восстановленные залы. Но веселье и радость читались в лицах многих. После трагедии, что пришла на порог, это торжество стало свежим глотком — глотком жизни.              Мы сидели за столом, вкушали то, что приготовили умелые повара. Ароматы мяса, свежего хлеба, пряных трав и медовых напитков наполняли зал, смешиваясь с гулом голосов и редкими взрывами смеха. Гномы пили за наше здоровье, стучали кружками, кто-то уже затягивал старые песни, а кто-то пускался в пляс, несмотря на усталость и годы.              Торин шептал мне на ухо разные шутки — не всегда приличные, но оттого еще более смешные. Прикрывая рот ладонью, я с трудом сдерживала смех, чувствуя, как щеки горят от смущения и счастья одновременно. Его рука покоилась на моей — тяжелая, теплая, родная. Иногда он сжимал пальцы, словно проверяя, что я все еще здесь, что этот день не сон.              Я была счастлива. По-настоящему, глубоко, до самого дна души.              В какой-то момент я поймала взгляд Дис. Она сидела напротив, между своими сыновьями, и смотрела на нас с такой теплотой, с таким одобрением, что у меня защипало в глазах. Она подняла свою кружку в молчаливом тосте, и я ответила ей тем же.              Балин, сидевший неподалеку, что-то увлеченно рассказывал Оину, то и дело поглядывая в нашу сторону с довольной улыбкой. Даже суровый Двалин, кажется, позволил себе расслабиться — во всяком случае, его лицо не выглядело таким хмурым, как обычно.              Фили и Кили уже вовсю отплясывали с какими-то молодыми гномками, забыв о своем королевском достоинстве. Кили хромал, но это нисколько не мешало ему выделывать немыслимые па, вызывая взрывы смеха и аплодисментов.              — Смотри на них, — кивнул Торин в сторону племянников, и в его голосе звучала гордость. — Дожили. Живы. Танцуют.              — Благодаря тебе, — тихо сказала я, поворачиваясь к нему.              Он покачал головой.              — Благодаря нам. Всем нам.              Я придвинулась ближе, чувствуя, как его тепло окутывает меня, словно второй плащ. Гул зала, песни, смех — все это было где-то далеко, на периферии. А здесь, в центре, был только он.              — Я люблю тебя, король под Горой, — прошептала я так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ, чем услышал.              Его глаза вспыхнули тем самым огнем, что я так любила.              — А я люблю тебя, моя королева, — ответил он и поцеловал меня прямо при всех, не обращая внимания на одобрительные возгласы и свист.              В этот момент я поняла: что бы ни случилось дальше, этот день останется со мной навсегда. Самый счастливый день моей жизни.              Праздник длился до поздней ночи, но мы ушли одними из первых, ускользнув под одобрительные улыбки и шутливые комментарии. Торин вел меня за руку по знакомым коридорам, и каждый шаг отзывался эхом в каменном сердце горы.              — Устала? — спросил он, когда мы приблизились к дверям наших покоев.              — Счастлива, — поправила я. — И да, устала. Но это приятная усталость.              Он усмехнулся и, подхватив меня на руки, переступил порог.              Дверь за нашими спинами закрылась, отрезая нас от гула праздника, от смеха и песен, от всего мира. Здесь, в этих покоях, начиналось нечто иное — то, что принадлежало только нам двоим.              Прежде чем закрепить брак, Торин подошел к камину, чтобы подкинуть поленьев. Языки пламени жадно лизнули сухую кору, взметнулись вверх, и теплый, живой свет озарил комнату. Огонь осветил его лицо — резкие черты, волевой подбородок, глаза, в которых отражались пляшущие искры. Он стоял ко мне спиной, занятый своим делом, и не видел меня.              А я смотрела.              Смотрела на этого мужчину — своего мужа, своего короля, свою судьбу — и чувствовала, как сердце заходится в бешеном ритме.              Медленно, стараясь не шуметь, я поднесла руки к плечам. Пальцы нащупали тонкие завязки платья. Одна. Вторая. Ткань, тяжелая и шелковистая, дрогнула и начала сползать вниз.              К тому моменту, когда он наконец поднялся, отряхнул руки от коры и повернулся ко мне, платье уже упало к моим ногам, оставив меня стоять в тонкой шелковой сорочке.              Воздух в комнате вдруг стал гуще.              От его взгляда по спине пробежали мурашки — целый табун, от затылка до самых пят, а низ живота наполнился тягучим, томным жаром. Я хотела этого мужчину. Так же сильно, как и он меня. Так же отчаянно, как и он. Так же правильно.              Его горящие глаза медленно опустились от моего лица вниз — по шее, по ключицам, по тонкой ткани сорочки, что почти ничего не скрывала, — и так же медленно вернулись обратно. В этом взгляде было столько голода, столько обещания, что у меня перехватило дыхание.              Он стал медленно идти ко мне, на ходу избавляясь от верхней одежды. Сначала кафтан полетел в сторону кресла, затем рубашка присоединилась к нему, открывая его широкую грудь, покрытую легкой россыпью темных волос, играющую мышцами при каждом движении.              Когда он оказался уже вплотную ко мне, на нем остались только штаны и обувь. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, слышала его дыхание — тяжелое, неровное, такое же сбитое, как мое.              Я подняла руку и положила ладонь на его напряженный живот. Кожа была горячей, мышцы твердыми, как камень. Медленно, не торопясь, я повела ладонь вверх — выше, к груди, чувствуя, как под пальцами бьется его сердце. Еще выше, к шее, к затылку, зарываясь пальцами в густые темные волосы.              Он зарычал — низко, довольно, по-звериному — и в следующее мгновение обвил меня за талию, прижимая к себе так крепко, что между нами не осталось ни сантиметра. Его губы впились в мои голодным, жадным поцелуем, в котором было все: и страсть, и нежность, и обещание этой ночи.              Коленки подогнулись.              Я не упала только потому, что его руки держали меня мертвой хваткой. Почувствовав, что ноги меня больше не слушаются, он подхватил меня за бедра и рывком поднял вверх. Я обвила его ногами за талию, прижимаясь еще теснее, еще ближе, чувствуя, как его возбуждение упирается мне в бедро.              Он шагнул вперед, уверенно направляясь к огромной постели, застеленной мехами и мягкими простынями. Каждый его шаг отдавался во мне дрожью предвкушения — глубокой, тягучей, разливающейся по телу горячими волнами.              Он аккуратно положил меня на мех. Пушистый ворс приятно щекотал спину даже сквозь тонкую ткань сорочки, но я почти не замечала этого — всё внимание было приковано к нему. Его руки расположились по обе стороны от моей головы, тяжелые, сильные, надежные. А взгляд был направлен прямо в мои глаза — такой глубокий, такой пронзительный, что я чувствовала себя обнаженной до самой души.              Я потянулась за поцелуем, приподнимая голову, но он опередил меня.              Его руки согнулись в локтях, и, опираясь на правую руку, левой он схватил мои запястья и завел их за голову, вверх. Его ладонь с легкостью сомкнулась на моих тонких костях, удерживая, но не причиняя боли. Я не сопротивлялась. Я хотела этого. Хотела чувствовать его власть, его силу, его желание.              Его желание давило на меня снизу — тяжелое, горячее, неоспоримое. Я чувствовала его через тонкую ткань, и от этого ощущения низ живота сводило сладкой судорогой. Его глаза, потемневшие до черноты, вызывали дрожь по всему телу, а дыхание сбивалось с каждым мгновением, с каждой секундой этой томительной близости.              Его губы нашли мои. Нежно, но требовательно. А затем его зубы прикусили мою нижнюю губу — легонько, почти невесомо, но этого оказалось достаточно, чтобы я выдохнула ему в рот что-то нечленораздельное.              И он стал опускаться ниже.              Губы. Укусы. Язык. Горячая дорожка из смешанных ощущений шла от шеи к ключицам, от них к груди. Его борода щекотала кожу, создавая тот самый контраст — нежность и грубость, мягкость и жесткость, жар и легкое покалывание. Каждое прикосновение отдавалось искрами в нервных окончаниях, заставляя выгибаться навстречу, искать большего.              — Торин... — выдохнула я, запрокидывая голову, открывая ему больше пространства, больше кожи, больше себя.              Его губы творили немыслимое, оставляя за собой дорожку из мурашек и тихих стонов, что срывались с моих губ. Я уже теряла счет времени, теряла себя, теряла связь с реальностью — и вдруг он замер.              Приподнялся.              Я застонала — недовольно, почти обиженно, — чувствуя, как жар, что он разжег, требует продолжения. Но он лишь усмехнулся, глядя на мою реакцию сверху вниз, и в его глазах сверкнуло что-то дьявольски довольное.              — Терпение, любимая, — хрипло выдохнул он, и от этого голоса у меня мурашки побежали по коже.              Он сел на край кровати и принялся расстегивать ремень. Металлическая пряжка звякнула, и этот звук в тишине комнаты прозвучал почти оглушительно. Сапоги полетели на пол один за другим. Затем штаны последовали за ними, и он предстал передо мной обнаженным.              Я смотрела на него — и не могла насмотреться. Широкие плечи, сильная грудь, покрытая темными волосами, узкие бедра, длинные, мощные ноги. И то, что я видела между ними, заставило жар прилить к щекам с новой силой. Он был прекрасен. По-мужски, грубо, совершенно.              Он снова навис надо мной, и я потянулась к нему, но он перехватил мои руки и снова завел их за голову. А затем его взгляд упал на сорочку — тонкую, шелковую, единственную преграду, что еще оставалась между нами.              С ней он даже не стал церемониться.              Легким движением пальцев он нашел край ткани, рванул — и тонкий шелк жалобно затрещал, разрываясь от ключицы до самого низа. Лоскуты полетели за его спину, присоединяясь к моему платью, к его одежде, ко всем этим ненужным теперь барьерам.              Я осталась перед ним полностью обнаженной.              Его взгляд медленно прошелся по мне — от лица до самых пят, и обратно. Медленно. Прожигающе. Влажно.              — Торин, — прошептала я, чувствуя, как под этим взглядом горит каждая клеточка тела.              — Ты прекрасна, — ответил он, и его голос звучал глухо, почти незнакомо. — Самое прекрасное, что я видел в своей жизни.              Его губы прижались к груди, захватывая сосок и покусывая — сначала нежно, почти дразня, затем чуть сильнее, заставляя меня выгибаться навстречу и впиваться пальцами в его плечи. Язык тут же прошелся по чувствительной вершине, снимая легкую боль, даря новую волну наслаждения.              Другая его ладонь опустилась на бедро — тяжелая, горячая, собственническая. Пальцы сжались на нежной коже, поглаживая, исследуя, обещая.              Коленями он мягко, но настойчиво развел мои ноги в стороны, устраиваясь между ними. Пространство сузилось до размеров его тела, до жара, исходящего от него, до этого невыносимого, сладкого ожидания. Он прижался своим естеством ко мне — горячий, твердый, пульсирующий.              Я выдохнула ему в плечо что-то бессвязное, впиваясь ногтями в его спину. Низ живота горел огнем, требуя, умоляя, сходя с ума от этой близости, от этой грани, на которой мы оба балансировали.              — Торин, — выдохнула я, и в этом имени было все: и мольба, и обещание, и согласие на все, что он захочет дать.              Он поднял голову, встречаясь со мной взглядом. В его глазах, темных, почти черных от желания, плясали те самые огни — древние, первобытные, пугающие и манящие одновременно.              — Скажи это, — прошептал он хрипло, чуть наклоняясь вперед, усиливая давление, заставляя меня чувствовать каждую линию его тела, каждый мускул, каждое биение сердца. — Скажи, что ты хочешь меня. Что ты моя.              Я смотрела в эти глаза — и тонула. Тонула в них с наслаждением, без страха, без сомнений.              — Я твоя, — выдохнула я, обводя контур его губ языком. — Я хочу тебя. Возьми меня.              Он целовал и упивался своей властью надо мной. Я чувствовала это в каждом прикосновении, в каждом движении его губ, в том, как его тело нависало надо мной, даря и защиту, и обещание чего-то большего. Его ладонь, все еще лежащая на бедре, медленно скользнула ниже, и он провел пальцами по той части меня, что истекала от желания и нетерпения.              Я выгнулась, ловя ртом воздух. Этого было слишком мало и одновременно слишком много.              Его губы вновь покинули мою грудь, но он не отрывался от моего тела, продолжая целовать дорожку вниз. Я не сразу поняла, чего он хочет — мысли путались, сознание плавилось от жара, — пока его голова не оказалась напротив моего самого сокровенного места.              — Торин... — выдохнула я, уже догадываясь, но не веря до конца.              Он поднял на меня взгляд — темный, влажный, полный обещания — и улыбнулся той самой хищной улыбкой. А затем прижался губами к самому центру моего желания.              Я закричала.              Громко, не сдерживаясь, запрокидывая голову и зажмуриваясь от нахлынувшего удовольствия. Мир вокруг перестал существовать. Остались только его губы, его язык, его дыхание на самой чувствительной коже.              Моя ладонь зарылась в его волосы, сжимая темные пряди, то притягивая ближе, то отпуская — я сама не знала, чего хочу, только чувствовала, как волны наслаждения накатывают одна за другой. Другая рука бесцельно двигалась по мехам, сжимая и отпуская пушистый ворс в такт каждому движению его языка.              — Торин... Торин... — повторяла я как заведенная, не в силах сказать ничего больше.              Он лишь мычал в ответ довольно, вибрацией отдаваясь в каждой клеточке моего тела. Его пальцы на бедре сжимались, удерживая меня на месте, не давая вырваться из этого сладкого плена.              Я чувствовала, как напряжение растет, как где-то глубоко внутри закручивается тугая пружина, готовая вот-вот сорваться. Дыхание сбилось до коротких, рваных всхлипов. Ноги дрожали, пальцы впивались в его волосы все сильнее.              — Торин, я... я сейчас... — выдохнула я предупреждающе, но он не остановился.              Наоборот, ускорился.              И мир взорвался.              Не прошло и минуты — или, может, целая вечность, я потеряла счет времени, — как он ворвался в меня и заполнил полностью.              Резко. Глубоко. Правильно.              Я закричала ему в плечо, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается на это вторжение, такое желанное, такое долгожданное. Руки обвили его плечи, прижимая ближе, еще ближе, хотя ближе уже было некуда. Мои губы прижались к пульсирующей венке на его шее, чувствуя, как бешено бьется его сердце в унисон с моим.              Он упирался локтями по обе стороны от моей головы, его мышцы перекатывались под кожей, напряженные, как стальные канаты. А его бедра с каждым разом набирали оборот, двигаясь быстрее, глубже, неистовее.              Каждый толчок отдавался во мне взрывом, заставляя забыть, как дышать, как думать, как существовать отдельно от него. Мы стали единым целым — два тела, две души, два сердца, бьющихся в одном ритме.              — Торин... — выдохнула я ему в шею, чувствуя, как слезы счастья наворачиваются на глаза. — Торин...              Он лишь рычал в ответ, хрипло, рвано, ускоряясь с каждым движением. Его лоб коснулся моего, и я открыла глаза, встречаясь с его взглядом. В них горел тот самый огонь — древний, первобытный, любящий. В них была я.              — Моя, — выдохнул он, и это слово прозвучало как заклинание.              — Твоя, — ответила я, обводя языком контур его губ.              По его телу прошла дрожь — сильная, глубокая, сотрясающая нас обоих. Сделав последний, самый глубокий толчок, он замер на мгновение, а затем выдохнул мне прямо в ухо — хрипло, протяжно, с таким облегчением и наслаждением, что у меня мурашки побежали по коже в который раз за эту ночь.              Я закончила вместе с ним.              Волна накрыла меня в тот самый момент, когда он напрягся в последний раз, и я рухнула в эту бездну, увлекая его за собой. Ноги, и без того обвивавшие его талию, сжались сильнее, не отпуская, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Я хотела чувствовать его. Всего. Каждую секунду.              И я чувствовала.              Чувствовала, как он наполняет меня внутри — горячо, глубоко, пульсируя в такт нашим бешеным сердцам. Чувствовала, как его тело дрожит над моим, как дыхание сбивается, как он утыкается лицом в изгиб моей шеи, пытаясь отдышаться.              Мы лежали так долго. Минуту. Вечность. Я не знаю. Я гладила его по голове, по спине, чувствуя, как постепенно выравнивается его дыхание, как расслабляются напряженные мышцы, как он становится тяжелым, но эта тяжесть была желанной, правильной, родной.              Моя голова нашла свое место на его плече — идеальное, будто созданное для меня. Я лежала на боку, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его кожа согревает меня даже после всего, что было между нами. Он лежал на спине, расслабленный, умиротворенный, позволяя мне устроиться так, как удобно.              Его рука медленно поглаживала меня по спине — лениво, невесомо, но от каждого прикосновения по коже все еще бежали слабые мурашки. А губы шептали между легкими поцелуями в макушку и лоб что-то неразборчивое, но такое родное. Может быть, мое имя. Может быть, слова любви. Может быть, просто дыхание, ставшее поцелуями.              Я прикрыла глаза, вдыхая его запах — дым, металл, тепло, он. Запах дома.              — Спи, любимая, — прошептал он совсем тихо, касаясь губами моего виска. — Я здесь.              — Знаю, — ответила я, уже проваливаясь в сон. — Ты всегда здесь.              Так мы и заснули. Сплетенные, согревающие друг друга, не желающие отпускать даже во сне. Камин догорал, тени танцевали на стенах последний раз и замирали. За окнами Эребора гулял холодный ветер, но нам было тепло. Нам было хорошо. Нам было друг с другом.                     Я услышала, как Торин зашел в покои.              Я подняла взгляд от книги, которую читала, устроившись на мягкой тахте, что Торин велел поставить для меня у самого окна.               Он еще не успел снять верхнюю одежду — тяжелый королевский кафтан еще был на нем. Волосы слегка растрепаны, под глазами тени усталости. Долгий день совета, бесконечные споры с Даином о поставках руды, прием послов из Железных холмов — я знала, как выматывают его эти обязанности.              Но стоило ему увидеть меня, как его лицо изменилось. Усталость никуда не делась, но к ней примешалось что-то еще. Тепло. Облегчение. Любовь.              — Надежда, — выдохнул он, и в этом имени поместился весь день разлуки.              Я подошла вплотную, приподнялась на цыпочки и поцеловала его.              Не торопливо, не жадно. Медленно, глубоко, смакуя момент возвращения домой. Вкус металла и легкой горечи — наверное, пил что-то крепкое на совете. Но под всем этим был он. Только он.              Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, отвечая на поцелуй с той же нежностью, с тем же облегчением.              — Я скучала, — прошептала я, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его глаза.              — Я тоже, — ответил он, касаясь губами моего лба. — Сильнее, чем можно представить.              Я улыбнулась и потянула его за руку вглубь покоев, к камину, где уже был накрыт небольшой ужин — по моей просьбе повара приготовили что-то легкое, но сытное.              Торин рассказывал о том, что успел сделать за день. О бесконечных спорах с Даином насчет распределения ресурсов, о визите старосты ближайшей человеческой деревни, что просил защиты и торгового соглашения, о новых сводках с восстановительных работ в восточном крыле. Его голос — низкий, чуть уставший, но такой родной — заполнял пространство покоев, делая его еще более живым, еще более настоящим.              Я слушала, иногда задавая вопросы, иногда просто наслаждаясь звуком его голоса и тем, как он время от времени сжимал мою руку, словно проверяя, что я все еще здесь.              Потом пришла моя очередь. Я рассказывала о своем дне — об уроке с Балином (сегодня разбирали древние торговые договоры Эребора с людьми Дейла), о визите Дис, которая заходила поболтать за чашкой травяного чая, о том, как Нисса и Бруни помогали мне выбирать ткани для нового зимнего платья.              Торин слушал внимательно, с той особенной сосредоточенностью, которую обычно приберегал для важных государственных дел. Но здесь, сейчас, важным государственным делом была я. И от этого осознания внутри разливалось тепло.              Когда ужин был закончен и посуду унесли расторопные слуги, мы остались вдвоем.              Торин поднялся первым и протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его большую, мозолистую ладонь и позволила увести себя от стола к камину, где на полу были расстелены мягкие шкуры — медвежьи, овечьи, какие-то еще, названий которых я не знала.              Мы сели рядом, плечом к плечу, глядя на танцующие языки пламени. Я прислонилась головой к его плечу, чувствуя, как его рука обвивает мою талию, притягивая ближе.                     В голове крутились разные мысли. Я не сказала Торину, что навещала сегодня лекаря из-за странного самочувствия. Все эти дни меня слегка подташнивало по утрам, грудь стала чувствительной, а привычные запахи вдруг начали казаться слишком резкими. Сначала я списывала на усталость, на смену воды, на что угодно, лишь бы не думать о главном.              Но сегодня я решилась.              Я подозревала, в каком положении могла находиться, но до последнего не верила, потому что очень редко слышала о том, что у гнома и человека могут быть дети. В моей памяти, в тех историях, что я знала об этом мире, не было ни одного упоминания о подобном союзе. Я боялась даже надеяться.              Лекарка — пожилая гномка с добрыми, выцветшими глазами и руками, которые помнили не одну сотню лет, — осмотрела меня долго и тщательно. А затем подняла на меня сияющий взгляд.              — Да вы в положении, ваше величество! — выдохнула она с такой радостью, будто это ее саму ждал наследник. — Месяца два, не больше. Поздравляю!              Мир вокруг словно замер.              Я слышала эти слова, но они доходили до меня сквозь ватную пелену. В положении. Беременна. Наследник. Ребенок. Наш с Торином ребенок.              — Сообщить королю? — спросила лекарка, уже готовая бежать с радостной вестью.              — Н-не надо, — выдавила я из себя, пытаясь справиться с голосом. — Я сама сообщу. Благодарю.              Я вышла из лекарских покоев на ватных ногах, прижимая ладонь к животу, где сейчас, возможно, уже зарождалась новая жизнь. Наша жизнь.              Весь остаток дня я ходила сама не своя. Отвечала невпопад, улыбалась в пустоту, снова и снова возвращаясь к одной и той же мысли: я ношу под сердцем ребенка Торина.              И вот теперь мы сидели у камина, в тишине и тепле, и я чувствовала, что момент настал.              — Торин, — позвала я тихо, и мой голос дрогнул.              Он повернулся ко мне, сразу насторожившись, уловив что-то необычное в моем тоне.              — Что случилось? — его рука на моей талии сжалась чуть крепче. — Ты какая-то странная сегодня. Все в порядке?              Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Слова застревали в горле, но я знала, что должна сказать.              — Я сегодня была у лекаря, — начала я, и он напрягся еще сильнее. — Не пугайся, я здорова. Даже больше чем здорова.              Я взяла его руку и медленно, осторожно положила себе на живот, туда, где еще ничего не чувствовалось, но уже билась новая жизнь.              — Торин... у нас будет ребенок.              Тишина.              Он замер. Совсем. Даже дыхание, кажется, остановилось. Я смотрела на его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, и видела лишь абсолютное, полное оцепенение.              А потом его глаза — эти синие, глубокие глаза — наполнились чем-то, что я не могла описать словами. В них было изумление, неверие, а следом — такая бездна счастья, что у меня перехватило дыхание.              — Ребенок? — переспросил он хрипло, почти беззвучно. — Наш?              Я кивнула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.              — Наш.              Он не закричал от радости. Он не вскочил и не начал плясать вокруг камина. Вместо этого он сделал нечто, что тронуло меня до глубины души.              Он опустился передо мной на колени, прямо на шкуры, и прижался лицом к моему животу — туда, где еще ничего не было видно, но уже жило чудо. Его плечи дрожали.              — Торин... — прошептала я, гладя его по голове.              Он поднял на меня мокрые глаза — этот суровый воин, этот король, этот мужчина, — и я увидела в них слезы.              — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе. За все. За жизнь. За любовь. За это.              Я наклонилась и поцеловала его в мокрые от слез щеки, в лоб, в губы.              — Это тебе спасибо, — прошептала я. — За то, что ты есть.              Он подхватил меня на руки, прижимая к себе так бережно, будто я была сделана из тончайшего стекла, и закружил по комнате, смеясь и плача одновременно.              — У меня будет наследник! — закричал он в потолок, и эхо разнесло его голос по каменным сводам.              К глазам проступили слезы, и, не сдерживая радости, я засмеялась. Таким радостным и светящимся я видела его впервые. Даже в день нашей свадьбы, даже в момент победы — никогда еще его лицо не озаряла такая безграничная, почти детская радость.              Поставив меня на пол и усадив уже на диван, он стал метаться по комнате, вслух говоря о своих планах, о желании увидеть свое продолжение. Он расхаживал от камина к двери и обратно, размахивая руками, жестикулируя так, будто выступал перед советом старейшин.              — Нужно расширить детскую! Нет, лучше построить новую, рядом с нашими покоями. И позвать лучших мастеров, чтобы сделали самую безопасную колыбель в Эребор. И няню... хотя нет, никаких нянь, мы сами. Но помощники нужны. Дис поможет, она знает. И Балин, он столько всего помнит...              Я смотрела на него и не могла перестать улыбаться. Мой суровый король, мой воин, мой скала — сейчас он напоминал взволнованного мальчишку, получившего самый желанный подарок в жизни.              Он вновь подлетел ко мне, притянул в поцелуе, благодаря за все в перерывах между касаниями губ.              — Спасибо, — шептал он, целуя мои губы. — Спасибо, — целуя щеки. — Спасибо, — целуя мокрые от слез глаза. — Спасибо за это чудо. За то, что ты есть. За то, что согласилась остаться. За то, что подаришь мне ребенка.              Я улыбалась сквозь слезы, чувствуя, как каждое его слово, каждое прикосновение губ оседает в сердце теплым, светлым воспоминанием. Эту ночь я не забуду никогда.              На следующий день Торин устроил пир, суть которого еще не сообщил никому из гостей. Весь Эребор гудел в предвкушении — король редко созывал всех без объяснения причин, значит, случилось нечто важное.              Зал был полон. Гномы сидели за длинными столами, ломившимися от яств и напитков, шумно переговаривались, строили догадки. Дис сидела напротив нас с сыновьями и хитро улыбалась — она-то знала. Фили и Кили подмигивали мне через стол, едва сдерживая нетерпение. Балин степенно поглаживал бороду, но в его глазах поблескивали веселые искорки.              Когда все встали вслед за королем, Торин поднял свой кубок. Зал мгновенно затих — сотни глаз устремились на своего правителя.              — В этот день... — начал он, и его взгляд обратился ко мне.              Я сидела рядом, но он сжимал мою ладонь стоя, словно боялся отпустить даже на мгновение. Его голос, низкий и торжественный, разнесся под сводами зала, заполняя собой все пространство.              — Я говорю вам, подданные Эребора... — он сделал паулу, и в этой паузе чувствовалось напряжение тысяч сердец. — Королева Надежда, моя супруга, мое сокровище... подарит мне наследника!              Тишина.              Та самая тишина, что возникает на долю секунды перед самым сильным взрывом.              А затем зал взорвался.              Крики радости, громогласное «ура!», звон кубков, топот ног — все смешалось в единый ликующий гул. Гномы повскакивали с мест, обнимая друг друга, хлопая по спинам, выкрикивая поздравления в адрес короля и королевы.              — Да здравствует наследник! — заревел кто-то в толпе, и этот крик подхватили сотни голосов.              — Да здравствует королева!              — Да здравствует Эребор!              Ко мне тут же подлетели Дис, Нисса и Бруни, обнимая, целуя, поздравляя. Фили и Кили, прорвавшись сквозь толпу, подхватили меня на руки и закружили, оглушая радостными воплями.              — Мы будем лучшими дядями в мире! — орал Кили.              — Научим его всему, что знаем сами! — вторил Фили. — Даже тому, чему не надо!              — Только попробуйте, — раздался грозный голос Торина, но в нем не было ни капли злости, только любовь и гордость.              Я смеялась, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. Столько счастья, столько радости, столько любви — это было почти невыносимо.              Торин забрал меня из рук племянников и прижал к себе, глядя на ликующий зал.              — Ты довольна? — шепнул он мне на ухо.              — Я счастлива, — ответила я, глядя в его сияющие глаза. — Я просто невероятно счастлива.              Он поцеловал меня, и зал взорвался новыми криками одобрения.              В течение всех этих месяцев Торин не отрывался от меня. Казалось, он боялся выпустить меня из виду даже на мгновение — вдруг что-то случится, вдруг я упаду, вдруг ребенку что-то понадобится. Он вскакивал по ночам, стоило мне просто пошевелиться, приносил воду, поправлял подушки, ворчал на лекарей, если те, по его мнению, недостаточно тщательно меня осматривали.              Но когда беременность начала брать свое и ходить стало уже сложно, я все чаще оставалась в покоях, выходя на балкон, чтобы почитать и подышать свежим воздухом. Торин рвался между государственными делами и желанием быть рядом каждую секунду. Часто я ловила его взгляд — обеспокоенный, любящий, изучающий.              Перед сном, когда мы наконец оставались вдвоем, он всегда гладил мой округлившийся живот и отвечал поцелуем на каждый толчок ребенка. Иногда они с малышом устраивали целые игры — Торин прижимал ладонь к тому месту, откуда только что пришелся удар, и ждал следующего. А когда толчок повторялся, на его лице расцветала такая улыбка, что у меня сердце заходилось от нежности.              — Он сильный, — говорил Торин с гордостью. — Настоящий гном.              А по истечении срока гору озарил надрывный, требовательный плач только что появившегося на свет мальчика.              Я еще уставшая, с испариной на лбу, с мокрыми от пота волосами, прилипшими к вискам, но с глазами, горящими таким счастьем, какого не испытывала никогда в жизни. Я прижимала своего сына к груди, чувствуя, как его крошечное тельце дрожит, привыкая к новому, огромному миру.              Он был крупным — что, впрочем, было неудивительно, учитывая, кто его отец. Гномьи лекари переглядывались с уважением, пока я, стиснув зубы, проходила через последние схватки. Но я смогла. Я вынесла это. Ради него.              Сморщенный, как чернослив, синевато-розовый, с темными волосиками на голове — он был самым прекрасным существом, которое я когда-либо видела.              Его крошечная ручка сжалась в кулачок, а потом — он схватил меня за палец. Крепко. По-настоящему. И замолчал, будто понял: здесь безопасно, здесь мама, здесь дом.              Слезы хлынули из глаз, и я рассмеялась сквозь них, целуя его в мокрую макушку.              — Здравствуй, маленький, — прошептала я. — Я так тебя ждала.              Дверь распахнулась, и в покои ворвался Торин.              Он замер на пороге, жадно вглядываясь в нас. На его лице застыл невероятный ужас — я слышала в перерывах между схватками, как он метался по коридору, как рычал на лекарей, требуя новостей, как Дис едва удерживала его от того, чтобы ворваться внутрь.              Но стоило ему подойти и сесть рядом, он вдруг замер. Окаменел.                     Его глаза — эти синие, глубокие глаза, что видели битвы и смерти, что не дрогнули перед драконом и ордами орков — сейчас были полны такого трепета, такого благоговейного страха, что у меня сжалось сердце.              Он смотрел на сына и не мог пошевелиться.              — Торин, — позвала я тихо, улыбаясь. — Подойди ближе.              Она завороженно приблизился, и на фоне ребенка действительно казался великаном. Огромные ладони, способные крушить камень и держать тяжелый меч, сейчас беспомощно висели вдоль тела.              — Он... — голос короля сорвался. — Он такой маленький. Надежда, он же крошечный. Я не могу... я боюсь...              Я тихо рассмеялась, чувствуя, как новая волна любви захлестывает меня — теперь уже к этому великому воину, стоящему передо мной в полной растерянности.              — Торин, это твой сын. Он не сломается. Просто сядь рядом.              Он послушно опустился на край кровати, не сводя глаз с младенца. Я чуть приподняла ребенка, показывая ему.              — Хочешь подержать?              Он замотал головой так отчаянно, что я снова рассмеялась.              — Торин Дубощит, ты сражался с драконом, победил орду орков, вернул себе трон — и боишься собственного сына?              — Он слишком маленький, — упрямо повторил король. — Я могу сделать ему больно.              — Не можешь, — мягко сказала я. — Ты самый нежный мужчина, которого я знаю. Просто протяни руки.              И он протянул.              Я аккуратно переложила сына в его ладони, придерживая на всякий случай. Торин замер, боясь дышать. А ребенок — этот удивительный, прекрасный ребенок — открыл глаза и посмотрел на отца.              Серые. Пока еще серые, но в них уже угадывалась та самая синева, что делала глаза Торина такими особенными.              — Здравствуй, сын, — прошептал Торин, и по его щеке скатилась слеза. — Я твой отец. Я буду защищать тебя всегда. Обещаю.              Младенец чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее в больших и надежных руках, и снова сжал кулачок — теперь уже сжимая палец отца.              Торин замер, глядя на эту крошечную ручку, и улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, от которой у меня каждый раз замирало сердце.              — Спасибо, — прошептал он, поднимая на меня влажные глаза. — Спасибо за него.                     — Спасибо нам, — поправила я, кладя голову ему на плечо.              Мы сидели так втроем, глядя на маленькое чудо, что пришло в нашу жизнь. За окнами Эребора выл ветер, но здесь, в этой комнате, было тепло. Было хорошо. Было правильно.              — Как назовем? — спросила я тихо.              Торин задумался, глядя на сына.              — Фрерин, — сказал он наконец. — В честь моего брата. Ты не против?              — Фрерин, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Фрерин, сын Торина. Звучит достойно.              Малыш, будто соглашаясь, тихо пискнул и снова засопел.              Торин рассмеялся — тихо, счастливо.              — Ему нравится.              — Ему нравится все, что нравится отцу, — улыбнулась я. — Он же твой.              — Наш, — поправил Торин, целуя меня в висок. — Наш сын. Наша семья. Наша жизнь.              Я закрыла глаза, чувствуя, как счастье переполняет меня до краев.              Впереди было еще много всего — бессонные ночи, первые шаги, первые слова, первые падения и первые победы. Но сейчас, в этот момент, было только это: мы трое, сплетенные в одно целое, связанные кровью и любовью.              И это было самое лучшее, что могло случиться в моей жизни.