Взлёты и падения

      — Когда приедет Дис? — Торин на автомате оставил подпись на очередном приказе и поднял взгляд на вошедшего племянника.       — Дня через три. — Кили взял яблоко со стола, с хрустом откусил и, развалившись на диване, с набитым ртом добавил: — Волнуешься?       Отложив все дела на потом, Торин отодвинулся от стола, подошёл к камину и подкинул пару поленьев в угасающее пламя. Языки огня жадно лизнули сухую кору, осветив его лицо — уставшее, но уже не такое суровое, как в походе. Здесь, в этих восстановленных залах, он позволял себе редкие минуты покоя.       — Волнуюсь, — признался он тихо, глядя на пляшущие тени. — Но хочу увидеть её сильнее, чем что-либо. Слишком долго мы были врозь.       Кили, прожевав яблоко, с любопытством посмотрел на дядю. В его глазах мелькнула знакомая хитринка.       — А Надежда? Я давненько её не видел. Она вообще в курсе, что твоя сестра едет знакомиться?       При упоминании этого имени Торин чуть заметно напрягся, но вида не подал. Он лишь поправил рукав камзола, будто проверяя, на месте ли королевские нашивки.       — Балин взялся за неё крепко. Обучает всему, что нужно знать. Этикет церемонии, порядок приёма, имена всех важных лордов… — Он поморщился, вспомнив, сколько свитков пришлось перечитать, прежде чем самому во всём разобраться. — Ей нужно освоить многое за короткий срок.       Кили присвистнул и откинулся на спинку дивана, закинув ноги на подлокотник.       — Сочувствую. Что раньше, что сейчас — учёбу я никогда не любил. Слишком много правил, слишком мало свободы.       — Потому что ты нисколько не повзрослел, — Торин подошёл к нему и, несмотря на королевское достоинство, по-отечески взлохматил густые тёмные волосы племянника. На его губах мелькнула тёплая, почти незаметная улыбка. — Как и Фили. Оба как были сорванцами, так и остались.       — Но я зато красивее, — Кили натянул на лицо самую наглую из своих улыбок, сверкнув глазами.       В следующую секунду его голова дёрнулась от лёгкого, но ощутимого подзатыльника.       — Но не умней, — сухо заметил Торин, возвращаясь к столу. Однако в его голосе не было злости — только привычная, ворчливая любовь.       Кили потёр затылок, ничуть не обиженный, и снова впился зубами в яблоко.       — Мама будет в восторге, когда узнает, что ты нашёл себе невесту, да ещё и не гномку, — протянул он с ехидцей. — Она же тебя сто лет сватала ко всем знатным родам, а ты отнекивался. А тут… человек. Да ещё и с такими странностями.       Торин резко обернулся, и на миг в его глазах мелькнула та самая сталь, что пугала врагов на поле боя. Но Кили уже привык к таким взглядам и даже бровью не повёл.       — Ничего не говори Дис раньше времени, — твёрдо сказал Торин. — Пусть сначала приедет, увидит всё своими глазами, поговорит с Надеждой. Решение я принял, и менять его не собираюсь. Но сестра должна понять сама.       — Да я молчу, молчу, — примирительно поднял руки Кили. — Но, дядя… ты ведь правда хочешь, чтобы она осталась? Навсегда?       Повисла пауза. Торин смотрел на пламя, и в его синих глазах отражались те же огни, что плясали в камине.       — Я видел, как она дралась с пауком, когда была безоружна, — тихо сказал он. — Видел, как она шла через Дейл, не жалуясь, хотя земля там пропитана болью. Она не из нашего мира, Кили. Но она выбрала быть здесь. С нами. Со мной. — Он сжал край стола. — Если Дис этого не поймёт… значит, я объясню. До тех пор, пока не поймёт.       Кили вздохнул и отложил огрызок.       — Ладно. Тогда я пойду к Фили, расскажу ему, что ты тут воркуешь, как голубок, у камина. — Он вскочил с дивана и метнулся к двери, прежде чем Торин успел схватить что-то тяжёлое.       — Кили! — рявкнул король, но в двери уже только смех затихал.       Оставшись один, Торин провёл рукой по лицу, снимая маску суровости. Взгляд его упал на кресло у окна, где Надежда любила сидеть по вечерам, читая гномьи хроники или просто глядя на заснеженные склоны. Скоро она войдёт, уставшая после уроков Балина. Скоро он скажет ей то, что давно должен был сказать.              Голова побаливала после очередного занятия с Балином, однако боль эта доставляла мне странное удовольствие. Каждый урок, каждое выученное слово, каждый разобранный древний свиток приближали меня к чему-то большему. Не просто к знанию — к пониманию этого мира, его корней, его истории, которая теперь стала и моей историей тоже.       Прошел уже месяц с тех пор, как отгремела битва. Месяц с тех пор, как последний орк пал на поле перед воротами Эребора, и наступила тишина — тяжелая, скорбная, но все же тишина мира, а не войны.       Гномы Железных холмов, верные союзники, остались здесь, чтобы помочь привести Эребор в порядок. Восстанавливались залы, фасады, мосты и все, что было разрушено драконом и войной. Стук молотов и звон кирок снова наполнил чертоги предков, и этот звук, когда-то означавший лишь труд, теперь казался музыкой возрождения.       Эльфы задержались ненадолго — лишь до тех пор, пока не убедились, что помогли всем раненым и что больше никому ничего не угрожает. Леголас ушел одним из первых, уводя свой отряд обратно в Лихолесье, к отцу. Тауриэль осталась чуть дольше, но и она вскоре исчезла в предрассветных сумерках, лишь раз мелькнув рыжим пятном на прощание.       Погибших было много. Слишком много. Но все же меньше, чем в той истории, что я помнила. Меньше, чем могло бы быть. Эльфы забрали тела своих братьев и предали их земле в Лихолесье, под сенью тех самых деревьев, что они так любили. Гномов же приняла земля Эребора — их предков, их дома, их последнего приюта.       Я передвигалась по длинным коридорам горы тихо, придерживая полы длинного платья глубокого синего цвета. Ткань, мягкая и тяжелая, струилась при каждом шаге, тихо шурша по каменному полу, словно шепча что-то на древнем языке этого места. Голову украшала легкая тиара с изумрудами — подарок Торина, который он вручил мне с такой торжественностью, будто это был не просто жест, а клятва, высеченная в камне.       Он объяснил это просто: когда уже известно, что я его невеста, я должна носить атрибуты принадлежности к его семье. Слова «его семья» до сих пор отдавались в груди странным трепетом, смесью тепла и благоговейного страха.       К счастью, мне удалось отказаться от большей части золотых украшений. Когда Балин впервые принес ворох шкатулок с драгоценностями, я почувствовала себя новогодней елкой, готовой засверкать всеми огнями сразу. Торин тогда едва заметно усмехнулся в бороду, но спорить не стал. Вместо этого мы вместе выбрали то, что было мне по душе.       Теперь на мне было лишь тонкое ожерелье из жемчуга, мягко светившееся в тусклом свете факелов, небольшие жемчужные серьги, покачивавшиеся при каждом движении, и та самая тиара с изумрудами — единственная уступка королевскому этикету.       Я остановилась у двери в кабинет Торина. Она была вырезана из темного дуба, узоры копировали наброски истории — сцены из прошлого Эребора, батальные сюжеты, фигуры предков. Рука сама потянулась к резной ручке, и я толкнула дверь от себя. Та открылась без единого звука — искусная работа гномьих мастеров, позаботившихся о тишине королевских покоев.       Торин сидел в кресле спиной ко мне, напротив камина. Языки пламени отбрасывали танцующие тени на каменные стены, и в этом теплом, живом свете его силуэт казался одновременно и властным, и каким-то... уставшим. Домашним.       Я подошла к нему тихой поступью, стараясь не нарушать тишину, и мягко положила ладони на его плечи, начав массировать напряженные, словно каменные, мышцы. Он вздрогнул от неожиданности — видимо, настолько погрузился в свои мысли, что не слышал моего приближения, — но уже через мгновение расслабился, плечи его опустились, и он откинул голову назад, прикрывая глаза.       — Я скучал, — произнес он тихо, и в этом низком голосе слышалась такая искренняя, почти мальчишеская тоска, что сердце сжалось.       — Я тоже скучала, — прошептала я в ответ, наклоняясь ближе.       Он взял мою правую ладонь в свою большую, мозолистую руку и, не открывая глаз, начал целовать каждый палец — медленно, бережно, словно они были сокровищем. От этих прикосновений по коже бежали мурашки, а в груди разгоралось тепло, куда более сильное, чем от камина.       Затем он прижал мою ладонь к своей щеке — колючей, горячей, живой. Я вышла из-за спинки кресла, и он сразу же притянул меня к себе, обхватив за талию и уткнувшись лицом мне в живот. Он сделал глубокий, почти судорожный вдох, словно пытался вобрать в себя мой запах, моё тепло, само моё присутствие.       Я улыбнулась этому — ощущение было невероятным. Таким правильным. Таким уютным. Таким... домом.       Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, темные волосы, гладя, перебирая пряди, успокаивая. Я наклонилась и поцеловала его в макушку, чувствуя, как он еще сильнее прижимается ко мне, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в воздухе, как утренний туман.       Так мы и стояли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Король под Горой и девушка из другого мира, нашедшая здесь не просто приключение, а нечто гораздо большее.       — Тяжелый день? — тихо спросила я, продолжая гладить его по голове.       Он хмыкнул, не разжимая объятий.— День как день. Но без тебя он был длиннее.       Аккуратно он потянул меня к себе, и я послушно опустилась на его колени, чувствуя, как кресло слегка покачнулось под нашим общим весом. Его правая ладонь легла на мое бедро — тяжелая, горячая, обжигающая даже сквозь плотную ткань синего платья. Левая рука обхватила талию, притягивая ближе, почти вплотную к его широкой груди.       Это вызвало жар где-то внизу живота — тягучий, томный, расползающийся по телу медленными волнами.       Я замерла на мгновение, боясь лишним движением разрушить эту хрупкую магию момента. Но Торин не отпускал. Напротив, его пальцы на бедре чуть сжались, словно проверяя, настоящая ли я, здесь ли, с ним ли.       — Ты напряжена, — тихо заметил он, и в его голосе проскользнули нотки, которых я раньше не слышала — низкие, вкрадчивые, опасные в самом приятном смысле этого слова.       — Я... — мой голос предательски дрогнул, и я прикусила губу, пытаясь собраться с мыслями. — Просто не привыкла. К этому.       Он повернул голову, и теперь его лицо было совсем близко. Синие глаза в свете камина казались почти черными, глубокими, как ночное небо над Эребором. В них плясали отблески пламени — или это было что-то другое?       — К чему? — спросил он, и это слово прозвучало как приглашение. Как вызов.       — К тому, чтобы быть... твоей, — ответила я честно, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Здесь. Сейчас. Всем этим.       Его рука на талии чуть ослабила хватку, но не убралась. Вместо этого он медленно, словно давая мне время отстраниться, провел ладонью вверх по позвоночнику, останавливаясь на затылке, и его пальцы зарылись в волосы, чуть оттягивая голову назад.       — Ты моя, — сказал он твердо, и в этом голосе не было вопроса. Только утверждение. Только клятва.       Его дыхание коснулось моих губ.       — И я не отпущу тебя. Никогда.       Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг. Может, мы оба просто перестали сдерживать то, что копилось между нами.       Его губы накрыли мои — требовательно, властно, но в то же время с такой бережностью, будто я была сделана из тончайшего стекла. Вкус металла и дыма, запах камня и кожи, тепло его рук, сжимающих меня все сильнее — мир сузился до этого поцелуя, до этого мгновения, до его дыхания, смешанного с моим.       Когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, его лоб касался моего, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце — или это мое?       — Останься, — прошептал он, и это было не приказом короля, а просьбой мужчины. — Сегодня. Останься со мной.       Щеки опалило жарким смущением, а сердце забилось словно бешеное, готовое выпрыгнуть из груди. Я набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь унять эту безумную дрожь, и тихо заговорила, положив ладонь на его грудь, пальцами теребя пуговицы его кафтана. Просто чтобы занять руки. Чтобы не выдать, как сильно они дрожат.       — Торин, я...       Взгляд сам поднялся вверх и остановился на его глазах. И слова застряли в горле.       Они были темнее, чем обычно. Почти черные. Только в самой глубине, в самой сердцевине этих омутов, горели отблески камина — или это было что-то другое? Что-то древнее, первобытное, то, от чего у меня перехватило дыхание и мысли разлетелись, как стая испуганных птиц.       Я сглотнула, пытаясь найти опору в этом тонущем мире, и тихо спросила:       — Разве мы не должны ждать бракосочетания?       Рука на бедре стала медленно поглаживать — круговые, успокаивающие движения, которые действовали с точностью до наоборот. От них по коже бежали мурашки, дыхание сбивалось, а мысли окончательно превращались в липкий, горячий туман.       Торин усмехнулся — низко, ворчливо, по-гномьи — и его дыхание коснулось моей щеки.       — У людей — да. У гномов — нет. Брак — формальность, на самом деле. — Его голос звучал глубже обычного, вибрируя где-то в груди, и я чувствовала эту вибрацию всем телом. — Ты станешь моей женой в тот момент, когда я возьму тебя.       От этих слов жар полыхнул где-то внизу живота с новой силой. Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела издать ни звука.       Его губы опустились на мою шею.       Я невольно запрокинула голову, открывая ему больше пространства, больше кожи, больше себя. Платье вдруг стало слишком тесным, сдавливало грудь, мешало дышать. Казалось, что температура в комнате поднялась на несколько градусов, хотя камин давно уже догорал.       Горячие губы медленно двинулись вверх по шее, оставляя за собой дорожку из мурашек и предвкушения. Я чувствовала каждое прикосновение, каждое дыхание, каждую миллисекунду между ними. Мой пульс бился где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       Он сжал мочку моего уха губами — легонько, почти невесомо, но этого оказалось достаточно.       Я не смогла сдержать выдоха.       Он услышал. Конечно, услышал. И в ответ его рука на бедре сжалась чуть сильнее, притягивая меня еще ближе, еще теснее, почти вплотную.       — Торин... — выдохнула я, и это имя прозвучало как мольба. Как просьба. Как согласие на все.       — Ммм? — отозвался он, не отрываясь от моей шеи, теперь спускаясь ниже, к ключице, к тому месту, где пульс бился особенно сильно.       — Я... — слова путались, мысли разбегались, и единственным, что оставалось реальным, было тепло его рук, жар его губ и этот безумный, пьянящий запах — дым, металл, он.       Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Его глаза теперь горели — не отраженным светом камина, а чем-то своим, внутренним, глубоким, как недра этой горы.       — Ты хочешь этого? — спросил он, и в его голосе не было приказа. Только вопрос. Только желание знать. — Скажи мне. Сейчас.       Я смотрела в эти синие глаза, ставшие почти черными от страсти, и чувствовала, как рушатся последние барьеры. Все сомнения, все страхи, все «правильно-неправильно» — все исчезало, таяло, как утренний туман под лучами солнца.       — Да, — выдохнула я. — Да. Я хочу.       Сквозь плотно сжатые зубы послышался громкий выдох и я поняла, насколько он был возбужден.       — Жди меня, — его голос был хриплым, чужим, полным той самой древней, первобытной силы, что горела в его глазах. — Я приду.       Он последний раз прижался к моим губам — жадно, глубоко, словно пытался запомнить этот вкус, это мгновение, этот вдох. А потом отпустил.       Я поднялась так быстро, что голова на мгновенье закружилась. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле, а тело горело в тех местах, которых касались его руки. Я не смотрела на Торина — не могла. Если бы я встретилась с ним взглядом сейчас, то никуда бы не ушла. Осталась бы. И плевать на все традиции, на все «правильно», на все формальности.       Развернувшись, я почти выбежала из кабинета, сжимая полы платья так сильно, что ладони побелели. Ткань мялась под пальцами, но я не замечала. Я не замечала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и жара, расползающегося по телу.       Коридоры Эребора тянулись бесконечной чередой факелов и каменных стен. Я почти летела по ним, не разбирая дороги, ведомая лишь инстинктом и желанием поскорее добраться до своих покоев. Несколько раз я едва не столкнулась с гномами, патрулирующими коридоры, но вовремя сворачивала в тень, прижимаясь к холодным стенам, чтобы прийти в себя.       — Госпожа Надежда? — окликнул меня чей-то голос, когда я проносилась мимо очередного поворота.       Я не остановилась. Даже не обернулась. Просто махнула рукой, давая понять, что все в порядке, и продолжила свой безумный спринт к спасительной двери.       Наконец, моя комната. Я влетела внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрывая глаза и пытаясь отдышаться.       Тишина. Только мое дыхание — громкое, рваное, не желающее успокаиваться — и стук сердца, который, казалось, слышен во всем коридоре.       Я сползла по двери вниз, садясь прямо на холодный каменный пол, и обхватила голову руками.       «Что я творю? Что мы творим?»       Мысль была панической, но сквозь нее пробивалась другая, более сильная: «Я хочу этого. Я хочу его. И плевать на все последствия».       Я подняла голову и посмотрела на свои руки. Ладони все еще были белыми от напряжения, пальцы дрожали. Я медленно разжала их, рассматривая следы от ногтей, впившихся в кожу.       Платье — мое прекрасное синее платье — было безнадежно измято. Жемчужное ожерелье сбилось набок, тиара чуть съехала с головы. Я, наверное, выглядела так, будто только что убегала от дракона. Или наоборот — бежала к нему.       Я тихо рассмеялась — нервно, счастливо, не веря до конца в реальность происходящего.       Мне повезло в том, что мои покои были смежны с ванной комнатой, что было не у каждых. Там в ванну из гранита уже была набрана горячая вода — видимо, ее наполнили пока я была у Торина. Забота прислуги, к которой я все еще не могла привыкнуть, сейчас оказалась как нельзя кстати.       Я медленно сняла с себя платье, позволяя тяжелой ткани упасть на пол лужей синего шелка. Пальцы дрожали, когда я расстегивала жемчужное ожерелье — оно с тихим звоном легло на резной столик рядом с серьгами. Тиара отправилась следом, и я наконец почувствовала облегчение — голова словно стала легче на несколько килограммов.       Распустила волосы. Темные, тяжелые пряди упали на спину, достигая уже ниже талии. Они всегда оттягивали голову, когда были собраны, и сейчас, освобожденные, дарили почти физическое наслаждение.       Я подошла к гранитной ванне. Пар поднимался над поверхностью воды тонкими, причудливыми завитками, в воздухе пахло травами — кто-то из прислуги уже добавил ароматный настой. Я опустила руку в воду. Горячо. Идеально.       Медленно, с тихим вздохом, я погрузилась в воду. Горячая влага обволокла тело, проникая в каждую пору, смывая напряжение, усталость и тот липкий жар, что еще несколько минут назад заставлял сердце биться где-то в горле.       Я откинула голову назад, закрывая глаза, позволяя воде нести меня. В ушах шумело, но это был приятный, успокаивающий шум. Мысли текли лениво, как мед, ни на чем не задерживаясь надолго. Только ощущения. Только этот момент. Только я и тишина.       Спустя время, когда вода начала чуть остывать, я взялась за мочалку. Тело требовалось привести в порядок — не столько от грязи, сколько от волнения. Я терла кожу почти до красноты, методично, сосредоточенно, словно пыталась стереть с себя все сомнения, все страхи, все «а что если».       Вода стала чуть мутной, и я поняла, что пора выходить. Но прежде чем покинуть ванну, я взяла с полки небольшой глиняный флакон. Масло — пахнущее хвоей, смолой и чем-то далеким, напоминающим горный лес после дождя. Его подарила мне одна из гномьих женщин, сказав, что «для королевской кожи нужно только лучшее».       Я начала наносить масло на разгоряченную кожу — медленно, тщательно, позволяя рукам скользить по плечам, рукам, животу, ногам. Запах хвои окутал меня, смешиваясь с чистым, влажным воздухом ванной. Это было почти ритуальное действо — подготовка себя к чему-то важному, неизбежному и желанному.       Волосы я мочить не стала — не хотелось тратить время на их сушку. Вместо этого я лишь слегка промокнула влажные пряди у лица и накинула на себя длинный, струящийся халат из тончайшей шерсти. Мягкий, теплый, он обнял тело, не скрывая, но подчеркивая.       Я вышла из ванной и остановилась перед зеркалом. На меня смотрела девушка с влажными глазами, разрумянившимися щеками и волосами, темными волнами, спадающими почти до пояса. Халат распахнулся на груди чуть ниже, чем следовало бы, но поправлять я не стала.       В комнате горели свечи — несколько десятков, расставленных по углам, создающих теплый, живой свет, танцующий на стенах. Кто-то позаботился и об этом. Я подошла к небольшому столику, где стоял кувшин с водой и пара бокалов — на всякий случай.       Сердце снова забилось чаще.       Я подошла к кровати, поправила покрывала, взбила подушки. Все должно быть идеально. Все должно быть правильно.       А потом я села в кресло у камина — точнее, у небольшого очага, что грел мои покои — и стала ждать.       Время тянулось резиново-медленно. Каждая минута казалась вечностью. Я прислушивалась к шагам в коридоре, ловила каждый звук, каждый скрип. Но было тихо. Только потрескивание дров и мое собственное дыхание.       «Жди меня. Я приду».       Я верила. Я ждала.       И когда в коридоре наконец раздались шаги — тяжелые, уверенные, неспешные — я замерла, боясь дышать.       Три удара в дверь. Коротких. Четких.       — Надежда, — его голос, приглушенный камнем, но такой родной, такой желанный. — Я пришел.       Я медленно поднялась с кресла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Подошла к двери, положила ладонь на холодное дерево. Один сантиметр разделял нас. Одна дверь.       Глубокий вдох. И я открыла.       Он стоял передо мной. На нем была уже другая одежда — более легкая, домашняя, но я заметила, что кончики его волос были влажными. Он тоже мылся. Готовился. Ко мне.       Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, открывая полоску смуглой кожи на груди, и когда я посмотрела на этот едва оголенный участок, щеки вспыхнули жаром. Я отвела взгляд, но было поздно — он уже заметил.       Я открыла дверь шире и прошла вперед, в комнату, слыша, как Торин заходит следом и закрывает за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно в тишине.       Я не могла заставить себя повернуться. Стояла спиной к нему, вцепившись пальцами в край халата, и слушала, как за спиной шуршит одежда. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а мысли разбегались, как мыши по углам.       А потом я почувствовала его.       Горячие ладони легли на мои плечи — тяжелые, настоящие, живые. И начали медленно опускаться вниз, едва касаясь, но вызывая целый табун мурашек, разбегающихся по коже. Каждое движение его пальцев отдавалось дрожью где-то глубоко внутри.       Мои волосы были перекинуты на одно плечо, открывая шею. И я почувствовала его дыхание на коже — горячее, неровное, такое близкое. А затем его губы прижались к тому месту, где пульс бился особенно сильно.       Ноги перестали держать. Я покачнулась, но его руки вовремя обхватили меня за талию, прижимая спиной к его груди, не давая упасть.       — Ты уверена? — его голос был наполнен хрипотцой, низкой, вибрирующей, от которой внутри все сжималось в тугой, сладкий узел.       Я закрыла глаза, откидывая голову назад, на его плечо, полностью отдаваясь этому моменту, этому теплу, этому мужчине.       — Да, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо, но искренне. — Да… да, уверена.       Он развернул меня к себе.       Я наконец посмотрела в его глаза. В свете свечей они казались почти жидким серебром с синими прожилками — глубокие, бездонные, полные той самой древней силы, что жила в нем, и еще чего-то, что принадлежало только мне.       — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как клятва. — Всем, что я есть. Всем, что у меня есть. Всем, чем я стану.       Я подняла руку и коснулась его щеки — колючей, горячей, живой. Провела пальцами по линии скулы, по шраму над бровью, по губам, которые тут же поцеловали подушечки.       — Я люблю тебя, Торин, сын Траина, — прошептала я в ответ. — И я никуда не уйду.       Его руки скользнули по моей спине, притягивая ближе, и ткань халата стала единственной преградой между нами. Он наклонился, и наши губы встретились — не жадно, не торопливо, а так, будто у нас была вся вечность впереди.       Медленно. Глубоко. Правильно.       Его пальцы нашли завязки халата и потянули, и я позволила ткани соскользнуть с плеч, открывая себя ему — всю, без остатка. Его взгляд скользнул по мне, и в этом взгляде было столько восхищения, столько голода, столько нежности, что у меня перехватило дыхание.       — Ты прекрасна, — выдохнул он, и это не было комплиментом. Это было утверждение факта, против которого не поспоришь.       Я потянулась к его рубашке, расстегивая оставшиеся пуговицы, проводя ладонями по горячей коже, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как бьется его сердце — так же сильно, как мое.       Он подхватил меня на руки, и я обвила его ногами за талию, прижимаясь ближе, чувствуя, как его дыхание сбивается, как напряжено каждое движение.       — Я люблю тебя, — снова прошептала я, когда он опустил меня на кровать, на мягкие меха и подушки, нависая сверху, закрывая от всего мира.       — Я знаю, — ответил он, и в его глазах плясали отблески свечей. — Я всегда знал.       Он обрушился на меня неудержимой лавиной.       Его губы терзали мои — словно он хотел выпить меня всю, без остатка, до последнего вздоха, до последней капли. Жадно, глубоко, неистово. Прижимались к моей шее, оставляя следы — горячие, влажные, и ему нравилось их оставлять. Я чувствовала, как он наслаждается этим, как каждое прикосновение губ к коже заставляет его дыхание сбиваться, а руки сжиматься сильнее.       Он опускался ниже — на ключицы, на грудь, и я не могла сдержать стонов. Они вырывались сами, тихие, хриплые, полные того самого жара, что разгорался между нами с каждым мгновением.       Мои руки все время сжимали его волосы — темные, густые, такие живые под пальцами. То впивались в плечи, оставляя следы ногтей на смуглой коже. А ноги с трудом находили опору, скользя по ткани простыней и мехов, не в силах устоять перед мощью его тела, его страсти, его самого.       Кратковременная боль — острая, но мгновенная — сменилась чувством наполненности, таким глубоким и правильным, что я зажмурилась, откидывая голову назад, полностью отдаваясь этому ощущению.       А потом он начал двигаться.       После страстных, почти звериных прелюдий он был невероятно нежен. Каждое движение — медленное, глубокое, наполненное такой бережностью, словно я была сделана из тончайшего стекла. Он смотрел на меня — в глаза, не отрываясь, и в этом взгляде было все: любовь, нежность, обещание, вечность.       Я ловила его взгляд и понимала, что влюбляюсь в него еще больше. С каждой секундой, с каждым движением, с каждым вздохом. Это было невозможно, невероятно, но это происходило прямо сейчас, со мной, с нами.       Между нами словно появилась связь. Невидимая, но осязаемая — тонкая нить, что тянулась от его сердца к моему, пульсируя в такт нашим движениям, нашим дыханиям, нашим душам.       И когда я была близка к концу, когда мир вокруг начал терять очертания, плавясь в золотистом свечном свете, эта связь завязалась в крепкий, нерушимый узел.       Мир в моей голове взорвался.       Я выгнулась в его руках, впиваясь ногтями в его спину, и волна наслаждения накрыла меня с головой — горячая, всепоглощающая, бесконечная. Я не слышала своего крика, но чувствовала, как он вибрирует где-то в горле. Я не видела ничего, кроме его глаз — синих, бездонных, любящих.       А потом я почувствовала, как он напрягся, как его руки сжали меня до боли, как глухой, рваный стон вырвался из его груди прямо мне в губы, и он рухнул на меня, утыкаясь лицом в изгиб шеи, тяжело дыша, дрожа, живой.       Мы лежали так долго. Минуту. Вечность. Я не знаю. Я гладила его по голове, по спине, чувствуя, как постепенно выравнивается его дыхание, как расслабляются напряженные мышцы, как он становится тяжелым, но эта тяжесть была желанной, правильной, родной.       — Надежда, — прошептал он куда-то в мою шею, и его голос был хриплым, охрипшим, но таким счастливым.       — Ммм? — отозвалась я, не в силах сказать ничего больше.       — Я люблю тебя, — снова сказал он, и эти слова были лучшей музыкой, что я слышала в своей жизни.       — Я знаю, — улыбнулась я, повторяя его же слова. — Я всегда знала.       Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было той первобытной страсти, что горела там совсем недавно. Теперь они были мягкими, теплыми, полными такой нежности, что у меня сжалось сердце.       — Ты моя, — сказал он, и это было утверждением. — Моя жена. Моя королева. Моя жизнь.       — А ты мой, — ответила я, касаясь губами его лба, его носа, его губ. — Мой король. Мой дом. Моя любовь.       Он улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, ради которой хотелось жить. И поцеловал меня — легко, нежно, обещая.       Свечи догорали, комната погружалась в мягкий полумрак, но нам не нужен был свет. Нам вообще ничего не нужно было, кроме друг друга.              Той ночью король имел надо мной власть такое количество раз, что я потеряла счет времени, потеряла себя, потеряла связь с реальностью — и обрела все это заново в его руках. Раз за разом, движение за движением, вздох за вздохом. Он брал меня с нежностью и с жадностью, с почтением и с первобытной страстью, словно не мог насытиться, словно боялся, что я исчезну, растворюсь в утреннем свете.              Я забылась. Забыла, где заканчивается комната и начинается бесконечность. Забыла, что где-то там, за толщей камня, есть другой мир, другие заботы, другая жизнь. Был только он. Только его руки, его губы, его голос, шепчущий мое имя так, будто это самое священное слово в его языке.              Простыни — те прекрасные, вышитые гномьими мастерицами простыни — были безжалостно смяты, сбиты в комки, спутаны с мехами и подушками в единое ложе страсти. А тяжелый балдахин, что венчал кровать, не выдержал нашего неистовства. В какой-то особенно яркий момент, когда я вцепилась в него в поисках опоры, а Торин рванул меня на себя, деревянное крепление жалобно хрустнуло, и балдахин рухнул вниз, накрыв нас тяжелой тканью.              Мы замерли на мгновение, а потом я расхохоталась — нервно, счастливо, не веря, что это происходит на самом деле. Торин зарычал что-то неразборчивое, откидывая ткань в сторону, и его глаза, сверкающие в полумраке, сказали мне все, что нужно. Балдахин был забыт. Он остался лежать на полу смятой кучей, безмолвным свидетелем нашей страсти.              Теперь, когда буря утихла, моя голова покоилась на его крепком плече. Я чувствовала, как медленно поднимается и опускается его грудь, как ровно бьется сердце — уже не бешено, а спокойно, умиротворенно. Его пальцы лениво пробегались по моей обнаженной спине, вырисовывая невидимые узоры, от которых по коже все еще бежали слабые мурашки.              Я приподняла голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — те же резкие черты, тот же волевой подбородок. Но сейчас, в этот момент, в нем не было ничего от сурового короля. Только мужчина. Только мой мужчина.              — Ты сломала балдахин, — тихо сказал он, и в его голосе слышалась усмешка.              — Это ты его сломал, — возразила я, касаясь губами его плеча. — Я только держалась за него.              — Держалась? — его пальцы на мгновение замерли. — Ты чуть не оторвала его с корнем.              — У меня были веские причины.              Он тихо рассмеялся — низко, ворчливо, — и прижал меня крепче, целуя в макушку.              — Я люблю тебя, — прошептал он, и эти слова уже не требовали ответа. Они просто были. Как воздух. Как камень этой горы. Как сама жизнь.              Мы уснули вместе, сплетясь так тесно, что невозможно было понять, где заканчиваюсь я и начинается он. И из своих объятий он не выпускал меня ни на мгновение. Даже во сне его руки оставались на мне — собственнические, защищающие, любящие.              Снилось мне что-то теплое и светлое. Может быть, солнце над полями, которых я давно не видела. Может быть, детство, которого у меня не было. А может быть, просто отражение того счастья, что наполняло меня здесь и сейчас, в этом камне, в этой тьме, в его руках.              Утро наступило слишком быстро. Сквозь дремоту я чувствовала, как его губы касаются моего виска, как рука сжимает плечо, как он медленно, нехотя выбирается из сплетения наших тел.       — Ммм? — промычала я, пытаясь разлепить веки.       — Тише, — его голос, низкий и хриплый со сна, прозвучал как ласка. — Спи. Мне пора.       Я все же заставила себя открыть глаза. Он сидел на краю кровати, уже наполовину одетый, и смотрел на меня с такой нежностью, что сердце пропустило удар.       — Уже? — мой голос прозвучал жалобно, почти по-детски.       Уголок его губ дрогнул в улыбке. Он наклонился и поцеловал меня — долго, глубоко, с обещанием.       — Дела короля, любовь моя, — прошептал он, касаясь губами моих губ. — Эребор не подождет. Но я вернусь, как только смогу.       Он поднялся, застегивая последние пуговицы, и бросил взгляд на комнату. На смятые простыни. На сломанный балдахин, так и лежащий на полу. На меня, полуобнаженную, в его кровати. В его глазах мелькнуло что-то — гордость? собственническое удовлетворение? нежность? — и он улыбнулся той редкой, теплой улыбкой, что принадлежала только мне.       — Отдыхай, — сказал он на прощание. — Я приду вечером.       Дверь закрылась, и я осталась одна.       Несколько минут я просто лежала, вдыхая запах, что остался на подушках — дым, металл, он. Тело ломило приятной, сладкой усталостью, на коже горели следы его губ и рук. Я улыбнулась в подушку, как девчонка.       Но пора было вставать.       Я вылезла из постели, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, и накинула длинный струящийся халат. Подошла к креслу у потухшего камина и села, кутаясь в мягкую ткань, глядя на остывшие угли. Мысли текли лениво, как мед, ни на чем не задерживаясь надолго. Только воспоминания прошедшей ночи — яркие, горячие, такие живые.       Стук в дверь вывел меня из задумчивости.       — Госпожа? — раздался робкий голос. — Мы прибраться.       Я откликнулась, и в покои вошли две гномки — молодые, круглолицые, с любопытными глазами, которые тут же округлились при виде открывшейся картины.       Их взгляды метнулись к кровати — к сбитым простыням, к сломанному балдахину, к следам бурной ночи. Потом ко мне — к моему халату, к моим растрепанным волосам, к моим припухшим губам. И на их лицах расцвели такие радостные, понимающие улыбки, что я невольно покраснела.       — Ох, госпожа, — выдохнула одна из них, прижимая руки к груди. — Король Торин… он, значит…       — Нисса, не смей! — шикнула на нее вторая, но в ее глазах плясали те же огоньки.       Я кашлянула, пытаясь сохранить остатки достоинства.       — Да, эм… спасибо, что пришли. Мне нужна помощь с уборкой и… ванна.       — Конечно, госпожа! — засуетились они, и через мгновение комната наполнилась деловой суетой.       Они работали быстро и ловко — сменили простыни, убрали сломанный балдахин, проветрили покои. А затем наполнили гранитную ванну горячей водой, добавив ароматных масел.       — Все готово, госпожа, — поклонились они, когда ванна наполнилась парящей водой.       — Спасибо вам большое, — искренне поблагодарила я, и девушки, снова переглянувшись с улыбками, покинули покои, тихо прикрыв за собой дверь.       Я скинула халат и погрузилась в горячую воду. Блаженство. Каждая мышца, каждая клеточка тела благодарно расслабилась, отдаваясь теплу. Я закрыла глаза и позволила себе просто побыть в тишине, вспоминая, переживая заново каждое мгновение прошедшей ночи.       Спустя время, когда вода начала остывать, я выбралась из ванны, вытерлась и накинула чистый халат. И в этот момент в дверь снова постучали.       — Госпожа? Это мы снова.       Я улыбнулась.       Те же две девушки вошли в покои, неся с собой нечто грандиозное — новое платье, расправленное на руках, сверкающее в утреннем свете.       — Подарок короля, — с придыханием произнесла та, что была посмелее, Нисса. — Он сказал, что это для его жены.       Платье было тяжелым — из плотной, глубокого синего цвета ткани, расшитой тончайшим серебряным узором, напоминающим горные ручьи и падающие звезды. Высокий ворот, длинные рукава, закрытый лиф — все это говорило об одном: Торин знал, что оставил на мне следы, и не хотел, чтобы их видели чужие глаза. Эта забота, это собственничество, это внимание к деталям — от него захватывало дух.       Рядом с платьем на подносе лежали украшения. Не жемчуг на этот раз — бриллианты. Мелкие, чистой воды камни, собранные в изящное ожерелье, серьги и браслет. Они переливались и искрились, словно вобрали в себя свет всех звезд над Эребором.       — Ох, — только и смогла выдохнуть я.       Девушки, сияя от гордости за своего короля и свою королеву, принялись за работу. Одна помогала мне облачиться в платье — тяжелое, величественное, оно сидело идеально, подчеркивая талию и скрывая все, что должно быть скрыто. Вторая взялась за мои волосы.       Пока Нисса колдовала над прической, заплетая сложные косы и укладывая их короной вокруг головы, ее подруга, Бруни, поправляла на мне украшения. Бриллианты холодили кожу, но этот холод был приятным, напоминающим о том, кто их подарил.       Когда они закончили, я подошла к зеркалу и замерла.       На меня смотрела не та девушка, что вчера вечером выходила из кабинета Торина. Не та, что убегала по коридорам, сжимая полы платья побелевшими пальцами. На меня смотрела королева. Настоящая королева под Горой.       Высокая прическа открывала шею, но платье закрывало все, что могло выдать тайны прошедшей ночи. Бриллианты горели на груди, в ушах, на запястье. Синий цвет делал глаза еще зеленее, еще глубже.       — Вы прекрасны, госпожа, — выдохнули девушки в унисон.       Я улыбнулась им в зеркало.       — Спасибо. Вы очень помогли.       Они поклонились и ушли, оставив меня наедине с моим отражением.       Я еще немного постояла, привыкая к новому себе, а затем собралась с духом и вышла в коридор. Впереди был очередной урок с Балином. И пусть голова все еще побаливала после бессонной ночи, а тело помнило каждое прикосновение Торина, я знала: жизнь продолжается. И она прекрасна.       Каменные стены Эребора встречали меня тишиной и холодом, но в груди горел теплый огонек. Огонек, который зажег во мне король под Горой. И который никто и никогда не сможет погасить.