fate.

Чонвон больше не чувствовал времени. Солнечные лучи уже не обжигали, но и не грели. Его кожа была холодной, как мрамор, но под ним бурлило нечто, напоминающее жизнь — или, точнее, остатки того, что когда-то была его. Сила, растекающаяся по венам, была чужой, но знакомой до боли. Он знал, откуда он. Чьей кровью он был скреплён. Чьим именем запечатан. Сону. Он звал его во снах. В голосах теней. В отражениях воды, которую больше не пил. Он помнил, как всё начиналось. Их встречу, как знак. Его глаза — искренние, человечные. Рука, дрожащая, когда он протянул его в сторону чудовища. И поцелуй — первый и последний, до того, как Сону впился зубами в его шею, ломая их судьбы, переплетая их кровь. Тогда он чувствовал всё. Любовь. Преданность. Цель. Он верил, что стал бессмертным, чтобы защищать. Чтобы дойти до конца ради них обоих. Чтобы быть рядом, когда всё рухнет. Но вместо этого он потерял всё. И себя — тоже. С годами любовь стала одержимостью. Желание — жаждой. А нежность — голодом, который невозможно было насытить. Чонвон тянулся к нему всё сильнее, всё яростнее, пока тот не начал отдаляться. Пока его свет не стал тускнеть. — Ты всё испортил, — однажды сказал Сону, глядя на него, как на нечто незнакомое. — Я любил тебя, пока ты не решил, что можешь владеть мной. Чонвон стоял в той же комнате, где всё закончилось. Разбитое зеркало. Кровь на полу. Проклятие, сработавшее, когда Сону попытался уйти. Он не умер. Не исчез. Просто стал тенью. Как и он сам. — Теперь ты — во мне, — прошептал тогда Сону, обнимая его в последний раз, прежде чем раствориться в воздухе, в заклятии, в судьбе, которую сам же и вызвал. С тех пор Чонвон ходил по миру один. Гонялся за призраками. Искал способ вернуть его. И теперь… он чувствовал это. Призыв. Тот же свет, что однажды озарил его путь. Сону. Где-то — в другом теле, с другой жизнью. Но всё ещё он. Он нашёл его. Не сразу подошёл. Сначала наблюдал. Смотрел, как тот улыбается, как смеётся с друзьями, как кидает волосы со лба, когда читает. Всё было иначе, но всё было тем же. И когда они встретились взглядами, что-то дрогнуло. — Ты… — выдохнул Сону. — Я не знаю тебя, но… будто помню. Чонвон шагнул ближе. Его голос был сдержанным, как всегда, но внутри него всё пылало. — Потому что я твой. И ты — мой. Это было решено раньше, чем ты родился. — Ты сумасшедший, — прошептал Сону, но не отступил. — Возможно, — кивнул Чонвон. — Но даже в безумии я зову только тебя. Он коснулся его пальцев. Лёгкое прикосновение — как первый снег, как последний шанс. И тогда знак загорелся. На запястье Сону — огненно-красным, как обещание. Как клятва, данная в крови. — Что это?.. — Судьба, — прошептал Чонвон. — Наше проклятие. И наш дар. Он знал: у него нет права на прощение. Он знал, что сломал всё. Но кровь снова звала. И он был готов пройти этот путь заново. Ради Сону. Ради любви. Ради искупления.