История Ричарда Паркера

Парк Линкольна. Жара прилипала к коже, как вторая одежда. Мы сидели на скамейке в тени всё того же дуба, и мир сузился до хруста булок, шипения горчицы и тяжёлого молчания, между нами. Бен поглощал первый хот - дог с животной жадностью, не глядя на меня. Я ел медленно. "Алгоритм помощи" требовал следующего шага. Но какой? Предложить ещё еды? Дать денег? Это было временное решение. Анализ его состояния ("ночую в гараже", "чищу рыбу за еду") указывал на системный кризис. И тогда фраза сформировалась сама, обойдя все фильтры рациональности: — У меня есть квартира. Однокомнатная. Маленькая. Но есть матрас на полу. И душ. — я сказал это ровно, глядя не на него, а на крошки на своей бумажной обёртке. — Ты можешь… переночевать. Или… остаться. Пока не найдешь что - то получше. Он замер с половинкой второго хот - дога у рта. Карие глаза, внимательные и настороженные, уставились на меня. Жевательные мышцы застыли. — Шутишь? — выдохнул он, крошки сыпались из угла рта. — После всего? После того, как я тебя… — Он не договорил, махнул рукой, снова указывая на невидимую стену, между нами. — Зачем? — Эффективность. — ответил я автоматически, но тут же поправился, вспоминая уроки Курта. — Ты… нуждаешься в базовых условиях для выживания. У меня они есть. — логично предложить. Не хватало теплоты, но хоть что - то. Бен медленно доел хот - дог, выпил остатки лимонада залпом. Он смотрел куда - то вдаль, за забор парка, где высились коробки домов Квинса. — В приют… — начал он вдруг, голос хриплый и странно беззвучный. — Я думал… может, туда. На пару ночей. Пока… — он замолчал, бумажный стаканчил так, что он хрустнул. — Но они там… они меня не ждут. — Он горько усмехнулся. — Никто не ждёт. Как тогда. Помнишь? Никто не ждал нас тогда. — Я помню, — сказал я тихо. — Они не ждали. Никого. Особенно… — я запнулся, не решаясь произнести "особенно таких как мы". Бен резко повернулся ко мне. Его пальцы впились в колени, суставы побелели. В его глазах, только что тусклых от усталости, вспыхнул старый, детский огонь ярости, смешанной с непрожитой болью. — Особенно детей Эвелин Паркер. — прошипел он. Имя прозвучало не как слово, а как плевок, вырванный из самого нутра. Горько. Ядовито. Я вздрогнул. Воздух словно вырвало из лёгких. Эвелин Паркер. Два слова. Шестнадцать лет пустоты, без имени, без лица — только "мать отказалась" в холодных строчках карты. И вот теперь — оно. Звучало чужое, но от него по коже побежали мурашки. Моя мать. Наша мать. У неё было имя. — Ты… ты знаешь её имя? — спросил я, и голос мой предательски дрогнул, срываясь на полушёпот. Я не планировал этого вопроса. Он вырвался сам, обойдя все фильтры контроля. Бен фыркнул, откинувшись на спинку скамейки, словно имя его обожгло. Его взгляд был устремлён куда - то в прошлое, полное гнева. — Миссис Гроув, старая карга из приюта, иногда злобно трепалась. Особенно когда злая была или выпивши. Мол, мамаша твоя — Эвелин Паркер, дочь какого - то богатого стервятника. Узнал про нас — пригрозил вышвырнуть её на улицу, если не "избавится от позора". — он передразнил чей - то голос, гадливо скривив губы. — Вот она и избавилась. От нас. Как от мусора. Хотя, что это я?.. Мы для неё и были мусором. — Бен горько улыбнулся. Мне было больно от его слов. Я чувствовал в душе пустоту. А ведь действительно... Она ничего не сделала. Только оставила нас… Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось не только презрение к той женщине, но и какая - то дикая, недетская обида. — Эвелин. — прошипел он. — Эта… кукла. Шестнадцать лет. Родила не пойми от кого и бросила. Бросила нас, как мусор! Даже имена толком не дала. Только Бенджамин. Тебя… тебя вообще не назвала. — в его голосе кипела старая, детская ярость, смешанная с горечью. — А потом запретила нам знать друг друга. Разделила. Зачем? Из - за чего? Из - за своего стыда? Из - за какого - то её проклятого отца? — он ударил кулаком по скамейке. Дерево глухо стукнуло. — Она даже не попыталась! Ни для одного из нас! Просто сбежала! Я наблюдал за его болью. Она была оголённой, кричащей. Моя собственная была иной — холодной пустотой, заполненной вопросами без ответов. Но в его словах прозвучало нечто новое. Бен тем временем продолжал. — А про отца нашего… ничего. Ни имени, ни лица. Только доктор Шоу что - то знал, но молчал как партизан. Всегда молчал. — в его глазах вспыхнуло подозрение. — А ты? Ты что - нибудь узнал? В своей школе для умников? Я отрицательно покачал головой. — Нет. Мои ресурсы… были направлены на другое. На учёбу. На выживание. — я поправил очки. — В Мидтауне… было сложно. Первое время. Бен хмыкнул, но без злости. — Угадал. "Сложно". — он имитировал мой ровный тон, но беззлобно. — Там же все такие… надутые? Снобы? Должно быть, тебя там как кость в горле держали. Воспоминание ударило с неожиданной силой. Не формулы, не книги. Боль. Хруст очков под ботинком. Запах пыли и собственной крови. Хриплый смех Картера. Силуэт Курта в тени, застывший от страха. — Да. — выдохнул я, и голос мой предательски дрогнул. Я не планировал этого признания. Оно вырвалось само. — Было… физическое воздействие. Группой. В первый год. Сломали рёбра. Разбили очки. Уничтожили записи. Тишина повисла густая, тяжёлая. Бен замер. Его взгляд, только что жёсткий, стал пристальным, изучающим. Он смотрел на меня, будто впервые видел. Видел не "умника", не "кусок льда", а… жертву. Такую же, как он сам. — Сломали… рёбра? — он повторил тихо. Его рука непроизвольно потянулась к своему боку, где, вероятно, тоже были старые или свежие следы драк. Потом его пальцы коснулись свежего синяка под глазом. — Били… — он не спрашивал. Констатировал. — И тебя били. В его голосе не было ни жалости, ни триумфа. Было странное, хриплое понимание. Связь, проросшая сквозь годы разлуки и ненависти. — Да. — подтвердил я снова. Говорить об этом было невыносимо. И… освобождающе. — Они были сильнее. Я не смог дать отпор. Алгоритм… не сработал. — я замолчал, глотая ком в горле. Признание собственной слабости было самым трудным. Бен долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул. Его лицо потеряло агрессию, стало каким - то… устало примиренным. — Меня тоже. — сказал он просто. — И в приюте. И в Сент - Игнатиусе. И на улице. Всегда. Сначала — за то, что приютский. Потом — за то, что тупой. Потом — просто за то, что посмотрел не так. Или занял чьё - то место. Или… просто, потому что я есть. — он посмотрел на свои грубые, в ссадинах и застарелых шрамах костяшки пальцев. — Я научился давать сдачи. Жёстко. Иногда слишком. Поэтому и выгнали в конце. Один парень… ему сломали челюсть. Я не хотел так сильно. Но… — он пожал плечами. — Когда тебя бьют, мозг отключается. Остаётся только… ярость. И страх. Мы сидели молча. Цикады трещали в листве дуба. Детский смех доносился из - за поворота. Два мальчика, брошенные одной женщиной, избитые разными людьми, в разных мирах, но с одинаковой болью под рёбрами и страхом в глазах, сидели на скамейке в парке. Лёд не просто треснул. Он растаял. Обнажив раны, которые были зеркальным отражением друг друга. Бен вздохнул, глубоко и шумно, как будто вынырнул из воды. — Квартира… — начал он нерешительно, вспомнив мои слова. — Ты серьёзно? Просто… переночевать? Я не буду мешать. И… — он потупился. — …постараюсь не вонять рыбой. Я утром уйду рано. Я посмотрел на него. На синяк. На дрожащие руки. На глаза, в которых теперь читалась не только злоба, но и робкая, почти невероятная надежда на передышку. — Серьёзно. — сказал я. Встал. Скомкал свою обёртку от хот - дога. — Матрас на полу. Душ работает. Правил нет. Кроме одного: не ломать мои вещи. — я попытался добавить, что - то вроде шутки. Получилось неуклюже. Но Бен усмехнулся. Коротко, беззвучно. Но это была усмешка. — Договорились, умник. Вещи трогать не буду. — он поднялся, потянулся, и тень от его широких плеч легла рядом с моей худой тенью на асфальте. — Покажу тебе свой дворец. Гараж. Там… крыса есть. Размером с кошку. Может, приручим? — в его голосе пробивался слабый, хриплый намёк на что - то, что могло быть братским подкалыванием. Мы пошли. Не рядом плечом к плечу — дистанция оставалась. Но уже не пропасть. А мост. Хрупкий, как паутина, сплетённая из боли, голода и неловко произнесённых слов. Мост через годы одиночества. И первый шаг по нему мы сделали вместе, направляясь не к приюту, не в прошлое, а в тесную, душную квартирку в Квинсе, где, возможно, начиналось что - то новое. Что - то, не вписывающееся ни в один алгоритм Ричарда Паркера. Что - то под названием "брат".