История Ричарда Паркера

Середина октября 1993 года.

Манхэттен.

Зал для торжеств "Рiverside Garden"

Осень расстелила над Нью - Йорком свой золотисто - багряный ковёр, и именно под этим небом, в просторном, светлом зале с панорамными окнами на Гудзон, я взял в жёны Мэри Фицпатрик. Стал Ричардом Паркером, наконец - то разделившим свою фамилию с женщиной, которая стала моей вселенной. Гостей было очень много. Словно все миры, в которых мы существовали, решили в этот день слиться воедино. Коллеги из Озкорпа в строгих костюмах (некоторые — с едва скрываемым любопытством, другие — с искренними улыбками) смешались с учёными из и Колумбийского университета, чьи лица светились уважением к Мэри и мне. Были бывшие учителя из Мидтауна, помнившие нас юными. Были соседи по Квинсу, с которыми я почти не общался, но которых пригласил Бен, считавший, что "семья должна быть большой в такой день". И в центре этого пёстрого, гудящего радостью моря — наши якоря, наша настоящая семья: Бен и Мэй, Курт и Марта. Я стоял у арки, увитой осенними листьями и белыми розами, в идеально сидящем смокинге, и чувствовал, как привычное спокойствие, моя броня, тает под напором невероятных эмоций. Сердце колотилось, как в тот самый день, когда она впервые вошла в наш класс. И вот, под звуки виолончели, в зал вошла она. Мэри. Она шла ко мне, и весь зал замер, покорённый её красотой и достоинством. На её безымянном пальце уже сияло то самое кольцо — символ нашего завтрашнего дня. Мои ладони внезапно стали ледяными и влажными. Привычное спокойствие, моя броня, моя защита от мира и собственных чувств, рассыпалась в прах. Сердце колотилось так бешено, что я боялся, что его стук услышат в последних рядах. Дыхание перехватило. Я видел только её — Мэри, идущую по белому ковру сквозь море лиц, которые сливались в размытое пятно. Она остановилась рядом. Её рука легла на мою. Прикосновение было тёплым, живым, якорем в море головокружительного волнения. Я сжал её пальцы, возможно, слишком сильно, искажая кружевную перчатку, но она лишь чуть сильнее сжала мою руку в ответ. Её карие глаза, полные любви и понимания, словно говорили: "Я здесь. Я с тобой. Дыши." Священник начал говорить — слова о любви, верности, единении. Они доносились до меня как сквозь толщу воды — приглушенные, далёкие. Я кивал автоматически, пытаясь сконцентрироваться, но мой взгляд не отрывался от её лица. От лёгкой дрожи её губ, выдававшей, что она тоже волнуется, хоть и держится с королевским достоинством. От сияния в её глазах, которое было важнее любых слов. Потом наступил момент. Священник повернулся ко мне. Его голос прозвучал чётко и громко, разрезая туман в моей голове: — Ричард … — он на секунду запнулся. Должно было прозвучать имя моего отца, но его не было в записях церемонии. Я слегка прикусил внутреннюю правую щёку задними зубами, почувствовав себя виноватым перед всеми. Мэри аккуратно сжала мою руку, почувствовав моё волнение из - за конфуза. — …Паркер, — выкрутился священник, — …желаете ли Вы взять в жёны Мэри Грейс Фицпатрик? Любить её, уважать, хранить верность ей в горе и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? Вопрос. Простой. Вечный. Но в этот момент он обрушился на меня всей своей невероятной тяжестью и значимостью. "Желаешь ли ты?" Это был не просто ритуал. Это был итог семи лет навёрстывания, шести лет разлуки, страхов, стен, лабораторных провалов и тихих вечеров под абажуром. Это был выбор на всю жизнь. И я сделаю его правильно. Я открыл рот. Сухие губы слиплись. Сердце колотилось, где - то в горле. Я видел, как Бен наклонился вперёд на своем стуле в первом ряду, его лицо было напряжено от сопереживания. Видел, как Курт замер, перестав шептать что - то Марте. Видел доброе, ободряющее лицо Мэй. И видел — главное — её. Мэри. Её взгляд, полный абсолютной веры и терпения. Она знала меня. Знала мои страхи. И ждала. — Да. — вырвалось у меня наконец. Голос был хриплым, но громким и чётким, как удар молотка по наковальне. — Желаю. Больше всего на свете. Облегчение, тёплое и всепоглощающее, разлилось по телу. Ярче, чем от любой формулы, решённой на бумаге. Я сделал это. Сказал самое главное. Священник повернулся к Мэри. — Мэри Грейс Фицпатрик, желаете ли Вы взять в мужья Ричарда Паркера? Любить его, уважать, хранить верность ему в горе и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? Её ответ прозвучал сразу, ровно, с той самой непоколебимой уверенностью и теплотой, что всегда были в ней: — Да, желаю. — ответила она, и посмотрела на меня с обожанием. Затем — кольца. Простое платиновое у меня и платиновое с бриллиантом огранки "изумруд", окружённый россыпью мелких камней у неё. Мой самый дорогой на свете подарок, для самого дорогого на свете человека, о котором я не жалел ни секунды. Мои пальцы дрожали, когда я надевал её кольцо на палец Мэри. Оно скользнуло легко, как будто всегда там и было. Она сделала то же самое, её рука была гораздо устойчивее моей. Прикосновение её пальцев к моей коже было электрическим. — Объявляю вас мужем и женой! — провозгласил священник, и его голос, казалось, пробил последние остатки льда вокруг моего сердца. — Мистер Паркер, можете поцеловать свою жену. Забыть обо всем на свете? Это было не то слово. Мир перестал существовать. Не было зала, гостей, священника, Озборна, алгоритмов, прошлого или будущего. Была только она. Мэри. Моя жена. Жена. Это слово эхом отозвалось, где - то в глубине сознания. Я наклонился. Увидел, как её глаза закрылись. Увидел лёгкую улыбку на её губах. Почувствовал запах её духов — ваниль и что - то древесное, знакомое до боли. И коснулся её губ своими. Поцелуй. Это не было похоже на тот поцелуй в 11 классе, неумелый, робкий. Этот был взрослым, таким, который я так хотел понять в 11 - ом. Не первый, между нами. Но первый как мужа и жены. Он был нежным, но глубоким. Обещанием. Подтверждением. Слиянием. В нём была вся наша история — боль разлуки, радость воссоединения, горечь неудач и сладость надежды. Я чувствовал её дыхание, её руку на моей щеке, её сердцебиение рядом со своим. Время остановилось. Это был не момент, а вечность, выкованная нами из упорства и любви. Аплодисменты, сначала робкие, потом громоподобные, вернули меня в реальность. Свист Бена прорезал зал, как сирена. Я оторвался от губ Мэри, но не отпустил её. Мы стояли, лоб к лбу, дыша одним воздухом, улыбаясь друг другу сквозь слёзы радости, которые я даже не пытался сдержать. В её глазах я видел то же самое — абсолютное, всепоглощающее счастье и любовь. Мы сделали это. Мы были вместе. Навсегда. За нашими спинами грянула музыка, и зал взорвался голосами, смехом, поздравлениями. Но для меня в тот момент существовала только она. Моя Мэри. Моя жена. И этот поцелуй, который стёр все страхи и стены, оставив только чистую, сияющую радость начала. После церемонии мы расселись за огромный стол, накрытый всевозможной едой и напитками. На банкете царила атмосфера искреннего веселья. Речи были тёплыми и немного сентиментальными. Коллеги говорили о нашем уме и упорстве. Друзья — о том, как долго мы шли друг к другу. Бен встал, постучал ножом о бокал (неловко, но громко) и сказал просто: — Ричард... брат. Мэри. Я не учёный, насколько вы знаете, формул ваших не знаю. Но знаю, что такое крепкая семья. Это когда двое становятся одним целым. Как я и моя Мэй. Как вы двое теперь. Любите друг друга. Держитесь друг за друга. И помните — дом там, где вас ждут и любят любыми. Мы с Мэй всегда ваша гавань. Поздравляю! Будьте счастливы! — немного подумал, Бен сказал мне. — Ричард, и ещё. Запомни… С великой силой, приходит великая ответственность. Я понял, о чём он. Я должен нести ответственность за всё то, что делал. За Мэри, за наше будущее. Его речь вызвала самые громкие аплодисменты и слёзы у Мэри. Курт тоже произнёс тост. Он был, конечно, менее связным, более научно - метафоричным (сравнил наш брак с удачной стабильной реакцией), но в конце просто громко сказал: "За Ричарда и Мэри! Они доказали, что самое сложное уравнение — уравнение любви — имеет решение! И оно — вечное!". И поднял бокал так высоко, что чуть не расплескал шампанское на Марту, на что я тихо посмеялся. Он был абсолютно счастлив за нас, его энергия заряжала всё вокруг. Мы танцевали наш первый танец — вальс, который я учил в одиночку перед свадьбой Коннорсов, и который мы учили уже вместе последние две недели. Я не наступил ей на ногу. Она смеялась, положив голову мне на плечо, а я чувствовал, как каждый слой льда, каждая стена, которые я возводил годами, окончательно растаяли в тепле её любви и в этом кругу близких людей. Мы летали по паркету, а вокруг нас кружился весь мир — смех Курта, счастливые лица Бена и Мэй, умиротворённая улыбка Марты, аплодисменты друзей. Это была не просто свадьба. Это было торжество обретения. Обретения друг друга вопреки всему. Обретения семьи — кровной и выбранной. Обретения веры в то, что счастье возможно даже для таких сложных, замкнутых и израненных прошлым людей, как мы. Как я. Осеннее солнце, заглядывавшее в окна, казалось, благословляло наш союз, обещая, что даже после золота и багрянца придет новая весна. Наша весна. Вместе.