История Ричарда Паркера

Тишина за дверью была громче любого крика. Громче грохота поездов в тоннелях, громче шипения автоклава, громче безумного шёпота Озборна. Она была абсолютной, окончательной и беспощадной. Я не мог пошевелиться. Ноги стали ватными, предательски подкосились, и я сполз по стене, грузно осев на пол в тёмном коридоре. Паркет был холодным, как плитка станции "Рузвельт". Я подтянул колени к груди, обхватив их руками, и в этой позе — позе затравленного ребёнка из приюта, прячущегося от чужих и злых глаз — ко мне вернулось всё то давнее, забытое чувство полной, всепоглощающей вины. Я был никому не нужен. Тогда. И сейчас. Слова, которые я кричал ей в лицо всего час назад, теперь обернулись против меня самого жгучим, кислотным стыдом. "Защитить вас". Какая лицемерная чушь. Я защищал только свою одержимость, свою тайну, свою жажду доказать, что я могу всё. А их… их я просто поставил на кон. Как фигуры в своей больной игре. Дверь была, между нами. Всего несколько сантиметров дерева. И бездна. — Мэри… – мой голос сорвался с первого же слова, превратившись в хриплый, надтреснутый шёпот. Я прижался лбом к прохладной поверхности двери, словно пытался передать ей свою боль через этот барьер. — Прости… Прости, пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю. Знаю. Я говорил в щель под дверью, в надежде, что она услышит. Что хоть что - то пробьётся сквозь её гнев и отчаяние. — Я… я полный идиот. Ослеплённый, самовлюблённый ублюдок. – слова лились сами, вырываясь из самой гнили, что скопилась у меня на душе за эти годы. Я сыпал на себя проклятия, унижал себя, пытаясь хоть как - то уровнять свою внутреннюю боль с той, что причинил ей. — Я думал, что контролирую ситуацию. Что я умнее всех. А оказался просто трусом. Трусом, который боится признаться, что зашёл в тупик. Который готов рисковать самым дорогим, лишь бы не признать своего поражения. Голос срывался, переходил в надрывный шёпот. В горле стоял ком, мешающий дышать. — Ты права. Всегда права. Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Вышвырнуть меня отсюда. Я бы себя на твоём месте вышвырнул. — Я сглотнул солёную слизь, чувствуя, как по щекам текут предательские горячие струи. Я не пытался их смахнуть. — Я разрушил всё. Всё, что мы строили. Всё, ради чего я, казалось бы, жил. Ради чего выдержал приют, учёбу, всё… это… Ради тебя. Ради нас. И я… я сам всё сломал. Последние слова превратились в беззвучный, судорожный выдох. Голос окончательно покинул меня. Всё, что осталось — это тихий, сдавленный стон, вырывающийся из самой глубины грудной клетки. Я упёрся лицом в колени, в грубую ткань брюк, пытаясь заглушить его, спрятать этот звук собственного немого отчаяния. Плечи тряслись в такт рыданиям, которые не могли найти выхода, застревая где - то внутри, разрывая меня на части. Мне было плохо. Физически плохо. Голова раскалывалась, в груди всё сжималось чудовищной, тупой болью, по телу пробегала мелкая дрожь. Это была не просто душевная мука. Это была ломка. Ломка от внезапно оборвавшейся связи, от понимания, что её тепло, её вера, её любовь — всё то, что было моим настоящим воздухом все эти годы — больше не доступно мне. Я был отрезан. Отравлен самим собой. Я сидел так, может, минуту, может, час. Не слыша ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и бешеного стука сердца в ушах. Не видя ничего, кроме темноты под своими веками. И сквозь этот хаос ощущений сквозь щель под дверью пробился луч света. Не настоящий, а метафорический. Тонкий, едва уловимый звук. Не голос. Не слова. Просто… шорох. Тихий, осторожный вздох по ту сторону двери. Она была там. Она слушала. Она слышала мою исповедь, моё самоунижение, мои слёзы. И этого — этого одного лишь присутствия за дверью — было достаточно.