История Ричарда Паркера

Два года. Срок, брошенный мне в лицо, как приговор. Фраза "я очень хотел это всё делать во благо людям" звучала в моей голове горьким, пустым эхом. Она рассыпалась в прах под тяжёлым, обезумевшим взглядом Озборна. Он не видел в моих изысканиях блага для человечества. Он видел лишь отсрочку для собственной агонии. И когда я предстал перед ним с очередным провалом – с историей о необъяснимой смерти пауков в стерильных условиях Озкорпа – его последние нити самообладания порвались. — Ты… ты саботируешь, Паркер! — его голос был не криком, а скрипучим, ядовитым шипением, вырывающимся из повреждённых лёгких. Он не встал с кресла, лишь его трясущаяся рука указала на меня. — Ты тянешь время! Ждёшь, когда я сгнию заживо, чтобы похоронить всё это вместе со мной! Думаешь, твой гений останется невостребованным? Нет! Он сгниёт вместе с тобой! Со всей твоей… твоей идеальной семьей! Он выдохнул, и его плечи сгорбились ещё больше. Слова, последовавшие дальше, были уже не криком ярости, а ледяным, методичным обещанием. — Два года, Паркер. Последний шанс. Не лекарство. Не теория. Готовый результат. Или ты сам узнаешь, что такое скорость распада. Не на клеточном уровне. На… бытовом. Угроза была понятна без объяснений. Пожар. Несчастный случай. Нечто, что может стереть с лица земли один дом в Квинсе и всех его обитателей. Я вышел из его кабинета, и мир вокруг потерял цвет и звук. Я был машиной, автоматом, выполняющим рутинные действия: спустился в лабораторию, собрал вещи, ответил, что - то невнятное Курту. Курт… Он видел. Видел, как я прячу в портфель исписанные формулами листы, как запираю ящик стола на ключ, как отвожу взгляд на его прямые вопросы. Он не упрекал меня. Его молчание было хуже упрёков. В его глазах читалось не столько любопытство, сколько… понимание. Понимание того, что я отдаляюсь. Что я что - то скрываю. И боль. Глубокая, тихая боль от того, что его друг, его брат по оружию в этой научной битве, больше не доверяет ему. Он видел себя обузой. "Калекой", как он когда - то сказал. Человеком с недостатком, которому нельзя доверить финишную прямую. И это ранило меня больнее, чем истерики Озборна. Я предавал не только Мэри. Я предавал его. Его веру. Нашу общую мечту. Но я не мог остановиться. Формула была так близка! Она была здесь, в этих цифрах, в этих данных о разнице между "Roosevelt" и Озкорпом. Мне нужно было только время! Всего два года… *** Вечером я вернулся домой. Дом пах ужином и детством. Питер, услышав мои шаги, с визгом помчался ко мне навстречу, крича "Папа". Я подхватил его на руки, прижал к себе так сильно, что он засмеялся. Мэри стояла на кухне и улыбалась, но в её глазах я увидел ту усталую тревогу, что и все эти годы. Она видела напряжение в моих плечах, тень за моей улыбкой. Я играл с Питером, укладывал его спать, читал сказку. Слушал его ровное дыхание. И смотрел на него, на это чистое, беззащитное существо, чья жизнь теперь измерялась двумя годами. Двумя годами, которые дал мне безумец. Я вышел из детской. Пошёл на кухню. Мэри мыла посуду. Её спина была ко мне повернута. Я остановился в дверном проёме, опершись о косяк. В горле стоял ком. — Мэри. – мой голос прозвучал хрипло, чужим. Она обернулась, смахнула тыльной стороной ладони прядь волос со лба. Увидела моё лицо, и улыбка исчезла с её губ. — Ричард? Что - то случилось? Озборн снова…? — оначала было она, но я прервал. — Не только Озборн. — я оборвал её. Перевёл дух. Говорить было невыносимо больно. Каждое слово – гвоздь в гроб нашего доверия. Но молчать – значило хоронить нас заживо. — Мне нужно тебе кое - что рассказать. Всю правду. Я повёл её в гостиную. Мы сели на диван, как тогда, три года назад, когда она показала мне тест. Только теперь это была моя исповедь. Я начал с самого начала. Со станции "Roosevelt". О своём тайном ходе, о своём подземном царстве. Я говорил о годах лжи, о своих ночных бдениях среди ржавых рельсов и запаха смерти. Я рассказал ей о пауках. О своём творении – Araneus Oscorpus. О том, как оно работало под землёй и как умирало на поверхности. Я не искал оправданий. Я просто вываливал перед ней всю грязь, весь страх, всё отчаяние. Она слушала, не перебивая. Её лицо постепенно бледнело. Руки сжались в коленях так, что костяшки побелели. В её глазах читался шок, недоверие, а потом – леденящий ужас. — Все эти годы? – наконец прошептала она, и её голос дрожал. – Ты… ты рисковал всем? Таскал Бог знает что в этот… этот склеп? Дышал этой гадостью? И приходил сюда, к нам? К Питеру? Целовал его, держал на руках… после этого? — её возмущению не было предела. Я принимал это. Я заслужил. – Я всегда менял одежду, мылся… – слабо попытался я оправдаться, но это прозвучало жалко и ничтожно. – Одежду? – она резко встала, отступив от меня, как от прокажённого. – Ричард, ты понимаешь, о чём ты говоришь!? Ты создал новый биологический вид! Ты экспериментировал с тем, чего не понимаешь! Ты приносил сюда, Боже знает какие вирусы, мутации! Ты мог… ты мог заразить его! Заразить меня! – её голос сорвался на крик, и она тут же прикрыла рот рукой, испуганно взглянув в сторону детской. Я видел, как её мир рушится. Тот самый мир, который мы с таким трудом выстроили. Доверие, которое было для неё священным. — Я хотел защитить вас! — вырвалось у меня. — Озборн угрожал! Он сказал, что… что с вами случится несчастный случай, если я не найду решение! Мне нужно было время! Ресурсы! Я не мог доверить это Курту, его метод слишком медленный, а Озборн… — Озборн! Озборн! – она скрестила руки на груди. — А мы? Мы для тебя что? Разменная монета в твоей больной игре? Прикрытие? Ты лгал мне в лицо каждый день! Все эти "задерживаюсь", "работа с Куртом"… Боже, какой же дурой я была! Я так тебе верила! Я оправдывала тебя перед собой! Говорила, что ты просто устал, что работа тяжёлая… А ты… ты был на своей проклятой станции! — кричала она на меня. Из детской донёсся плач. Она заплакала. Тихими, безнадёжными слезами, от которых сжималось сердце. Я хотел обнять её, протянул руку к ней, но она отшатнулась. — Не подходи ко мне. Не смей. — резко отрезала она мне. — Мэри, прости… – это было всё, что я мог выжать из себя. — Прости? – она горько усмехнулась, смахивая слёзы. — Ты поставил под угрозу жизнь нашего сына! Ради чего? Ради своей мании величия!? Ради того, чтобы доказать что - то Озборну? Или самому себе? Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни капли прежней любви. Только боль, разочарование и леденящий страх. — Я не знаю, кто ты, Ричард. — тихо она сказала мне в глаза. — Я не знаю человека, который способен на такое. И я не знаю… смогу ли я когда - нибудь снова тебе доверять. Она развернулась и ушла в спальню, защёлкнув замок. Звук щелчка прозвучал громче любого хлопка двери. Я остался стоять посреди гостиной, в полной тишине, раздавленный грузом своего предательства. Спасения не было. Ни снизу, из - под земли. Ни здесь, дома. Путь назад был отрезан окончательно. А впереди, в кромешной тьме, отсчитывали секунды последние два года.