1945 год. После Войны!

Два года. Целых два года прошли с того дня, когда мир раскололся на «до» и «после». Два года с того кровавого рассвета, когда школа превратилась в бойню, и они чудом вырвались из лап ада. Теперь Тяпе было шестнадцать, а Коту – семнадцать. Они всё ещё жили в той самой глухой деревне, в старенькой избе дяди Паши. Он ушёл, призванный обратно на службу, оставив им ключи, несколько мешков муки и невысказанное напутствие, которое читалось в его уставших, но добрых глазах. С тех пор ни слуху ни духу. Школу закрыли. Доходили смутные слухи, что половина воспитанников погибла в той бойне, что проверки нахлынули, как голодные волки, и от «образцового» заведения не осталось и камня на камне. Тяпу и Кота, по какой-то неведомой причине, записали к погибшим. Может, это был немой подарок от Георгия Николаевича, его запоздалое прощение, или попытка скрыть свои собственные ошибки. Кто знает? В мире, где людей стирали в порошок, две лишние мёртвые души ничего не значили. Зато они получили шанс жить. И они жили. В гармонии с природой, с деревенщинами, которые приняли их, как своих. Утром Тяпа, высокий и теперь уже крепкий, но всё ещё с той внутренней хрупкостью, что цепляла Кота, доил корову. Его пальцы ловко скользили по вымени, а голова была склонена к теплому, парному боку животного. Он наблюдал за Котом, который неподалёку, у кромки леса, рубил дрова. Топор свистел, врезаясь в древесину, оставляя в воздухе острый запах смолы и свежей зимы. Кот был выше и шире в плечах, его движения стали уверенными, мускулистыми. Он вырос, но в его глазах всё ещё читалась та давняя, дикая преданность. Их связывали чувства. Что-то тёплое, приятное, что разливалось по жилам и оседало в груди, когда они были рядом. От этого порой в животе порхали бабочки, особенно у Тяпы. Он чувствовал это, чувствовал, как каждое прикосновение Кота, каждый его взгляд вызывает эту странную, сладостную волну. Да, Кот много раз говорил, что любит. «Я люблю тебя, Тяпа. Больше всех. Больше жизни». Но ведь любить можно и молоко. Или сахар. А Кот? Он был лучше. Лучше всего, что Тяпа знал в своей короткой жизни. Но как это описать? Как объяснить? Тяпа, в связи с бурлящими в нём гормонами и возрастом, хотел большего. Он не знал, как это выразить, как объяснить Коту, что эти бабочки означают что-то большее, чем просто дружба. Кот же, в свои семнадцать лет, никогда не целовался. Единственным человеком, к которому он был привязан так глубоко, был Тяпа. Его Тяпа. Ему было достаточно того, что он рядом. Этого спокойствия, этой тишины, этой возможности наблюдать, как Тяпа смеётся, как он ест, как спит рядом на соседней лавке. Этого ему хватало. Но всё же, где-то глубоко внутри, он тоже хотел большего. Хотел, чтобы это тепло в груди стало чем-то осязаемым, чтобы их жизни переплелись ещё крепче, навсегда. Но он не знал, как это осуществить. Он не знал, как. Так и жили эти ребята. В гармонии с природой, с взаимоуважением с деревенщинами, которые видели в них лишь двух трудолюбивых, тихих парней. Сейчас был именно тот миг после войны, когда люди наконец жили без фашистов. Медленно, по крупицам, восстанавливали жизнь. Они думали, что худшее позади. Это был обычный, ничем не примечательный день. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в малиновые и оранжевые тона. Кот и Тяпа возвращались домой после работы в поле, неся на плечах мешки с картошкой. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выехал старенький военный УАЗик. Он остановился прямо перед ними. Из машины вышел человек в отутюженной военной форме, уже не такой новой, как два года назад, но всё ещё внушающей уважение. Это был Георгий Николаевич. Он постарел. Морщины пролегли глубже, волосы поседели сильнее, но взгляд оставался таким же пронзительным. Он молча смотрел на них, и в его глазах читалась какая-то глубокая, невысказанная печаль. Кот и Тяпа напряглись. Вся деревенская безмятежность вмиг исчезла, уступив место животному страху. Они узнали его. Человека, который был и тюремщиком, и, как оказалось, спасителем. Георгий Николаевич медленно подошёл к ним. Его голос был глухим, лишённым привычной строгости. — Константин. Валентин. Я вас нашёл. Кот сжал кулаки. — Зачем вы здесь? Полковник тяжело вздохнул. — У меня... две новости. Две очень неприятных новости. Его взгляд остановился на Тяпе, затем перешёл на Кота. — Первая... — Он замялся, словно подыскивая слова. — Паша погиб. Мир вокруг ребят словно остановился. Деревенские звуки, шелест ветра, скрип телеги вдалеке – всё разом заглохло. — Как... — выдавил Кот, его голос дрожал. — Как погиб? — Его... обвинили в краже, на службе. Ошибочно. И застрелили при задержании. — Георгий Николаевич отвёл взгляд. — Это... ошибка системы. Его просто подставили. Он не был вором. Слова полковника обрушились на них, как снежная лавина. Паша. Их дядя Паша. Человек, который спас их. Который дал им эту жизнь. Мёртв. — Вторая новость... — продолжил Георгий Николаевич, и его голос стал ещё мрачнее. — Макс... Макс Морозов жив. Эти слова прозвучали как удар грома в ясный день. Тяпа ахнул. Кот вздрогнул, его глаза расширились от шока и ужаса. Макс. Жив. Человек, который был воплощением их кошмаров, их самым страшным демоном. Он не умер. Он вернулся. Мир, который они строили два года, их тихое убежище, их маленькое счастье – всё это рухнуло в одно мгновение. Эхо прошлого вернулось, чтобы забрать их. И на этот раз оно было ещё страшнее.