Ирония

      Врачи отпустили Джона менее чем за пятнадцать минут, вручив пачку чистых бинтов, оставшийся антисептик и сухо бросив рекомендацию «дать телу отдых», что звучало как издевка и непозволительная роскошь, о которой в их профессии было не принято даже мечтать. Да и как тут отдохнешь, когда они даже не на своей родной базе, а на какой-то, ну, временной, что ли. Вместо нормальных комнат со строгим проверяющим — огромные шатры с выстроенными в ряд раскладными кроватями. Конечно, не ему жаловаться — военный должен быть привычен ко всему, но все-таки в таких условиях соблюдать данную рекомендацию практически невозможно.       К тому же, надо бы навестить Гоуста и спросить, как он там и что говорят врачи по поводу его слепоты. Соуп надеялся, что с ним ничего критичного: все-таки, несмотря на нечастые разногласия, сержант привязался к компании снайпера и явно не хотел бы променять его на кого-то другого. В конце концов, они довольно хорошо сработались, так, что время от времени, можно сказать, понимали друг друга с полуслова. У Джона даже иной раз получалось предугадывать, что скажет лейтенант в ответ на его фразу.       Но сначала нужно навестить Прайса и отчитаться о выполнении задания, если у него сейчас есть время на это, конечно. Поэтому, покинув импровизированный полевой госпиталь, который тоже был в виде одной большой палатки, Соуп отправился к шатру, куда, как он видел, в последний раз зашел капитан. Этот шатер был приоткрыт. Подойдя к нему, МакТавиш постучал по металлической стойке, привлекая внимание.       — Капитан? Сержант МакТавиш для отчета.       Из глубины шатра донеслось знакомое ворчание:       — Входи, сержант.       Капитан сидел за складным столом, заваленным исчерченными картами и рациями. Он не поднял головы, продолжая что-то сосредоточенно помечать на схеме. Его сигара дымилась в пепельнице рядом с рукой, наполняя шатер едким запахом курева.       — Докладывайте, — коротко бросил он, наконец взглянув на сержанта. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, но ни в коем случае не осуждающим — тем более, осуждать было, пожалуй, не за что, так как его отряд справился с порученным заданием. Он смотрел на перебинтованные руки сержанта, его уставшее лицо, и ждал сухих фактов.       Джон вытянулся по стойке «смирно», отработанным движением отдавая честь.       — Задание выполнено, сэр. Цель ликвидирована, данные из терминала извлечены и уничтожены на месте, — его голос звучал ровно, официально. — При отходе попали под минометный обстрел. Снаряд попал в склад с боеприпасами. Лейтенант Райли получил контузию с временной потерей зрения и множественные некритичные ранения.       Он сделал небольшую паузу, прежде чем добавить фразу уже от себя.       — Его раны обработаны на месте. Состояние стабильное, но... — Джон запнулся, подбирая слово, которое не прозвучало бы как слабость. — Но требует наблюдения. Сейчас им занимаются врачи.       Прайс молча слушал, пальцами свободной руки постукивая по столу. Он не выражал эмоций, просто принимал информацию. Однако хоть он и не показывал это, он переживал за судьбу его лучшего снайпера.       — Данные? — уточнил он, тяжело вздохнув.       — Уничтожены, как и приказано, сэр.       — Хорошо. — Прайс откинулся на спинку складного стула и внимательно посмотрел на Соупа. — Ваше состояние, сержант?       — Годен к исполнению обязанностей, сэр, медики подтвердили, — практически на автомате ответил Джон, даже не особо задумываясь.       Капитан хмыкнул, выпустив струйку дыма.       — «Годен» не значит «необходимо немедленно бежать на следующее задание». Отчет принят. — Прайс помедлил, его взгляд скользнул по направлению к лазарету, а потом вернулся к сержанту. В его глазах мелькнуло что-то понимающее и теплое. — Отдохните пару часов, пока они возятся с лейтенантом. Это не предложение, это приказ.       Джон хотел было возразить, сказать, что он не устал, что ему нужно быть там, рядом с лейтенантом, который находился в полной зависимости от него, но встретил твердый, не терпящий возражений взгляд Прайса, сжал зубы и выдохнул, собираясь уходить.       — Так точно, сэр.       — И еще... — голос капитана остановил его у выхода. — Вы хорошо справились. Оба. А теперь свободен.       Это было признание наивысшей степени, которое можно было от него получить. Джон снова кивнул, чувствуя странное облегчение. Отчет был окончен, все формальности соблюдены. Он вышел из шатра, и его ноги сами понесли его обратно к лазарету, а не к выделенной для него койке. Приказ «отдохнуть» он, конечно, выполнит, но только там, где будет уверен, что с его напарником будет все в порядке.       Вообще он очень редко шел наперекор начальству, особенно капитану Прайсу. И не только потому, что Прайс капитан, а МакТавиш — подчиненный. Он уважал капитана, считая его истинным лидером: нередко бывали случаи, когда божья кара в лице, например, Шепарда должна была прилететь по ним с лейтенантом, но Прайс брал удар на себя, не давая подчиненных в обиду. Конечно, он и сам мог раздать люлей как моральных, так и физических, кому хочешь, но в обиду Соупа и Гоуста никогда не давал.       И тем не менее...       Мысль вместо отдыха навестить напарника была слишком соблазнительной.

      ***

      Медсестра — женщина с лицом, которое не выражало ничего, кроме вселенской усталости — молча поставила поднос с двумя тарелками на стул рядом с койкой и в такой же тишине удалилась, даже не взглянув на пациента. Впрочем, её можно было понять: у нее таких пациентов вагон и маленькая тележка, и к тому же, этому солдату уже оказали первую помощь. Уходя, она скользнула взглядом по Джону, который замер у входа, но даже не замедлила шаг: потерь было много, руки не доходили до тех, кто стабилен и просто ждет, пока лекарства не помогут.       И ей было абсолютно всё равно, что лейтенант, которому она только что принесла еду — если какие-то непонятные макароны с тушенкой, которые выглядят так, будто их уже прожевали и выплюнули назад, вообще можно назвать едой, — не может даже поесть без посторонней помощи. Ну или разделит свою великую трапезу с простыней и одеялом.       Джон сжал кулаки, чувствуя, как в груди вздымается знакомая волна гнева от подобной бесчеловечности. Но спорить было совершенно бессмысленно. Тем более, он видел количество носилок в проходе и отчасти понимал медсестру. Он молча подошел к койке. Гоуст лежал на кровати с повязкой на глазах, и судя по тому, что он слегка повернул голову в сторону, откуда пришел Джон, он не спал.       Только сейчас Джон осознал, что наконец, впервые за долгое время, видит Саймона без маски — его последнего оплота защиты от мира. И похоже, тот не в восторге.       Что там он однажды ответил на вопрос про возможность снять маску и показать, насколько он страшный? Джон не мог вспомнить наверняка, но смысл был в том, что... а в чем в действительности был смысл? Что, увидев его лицо, Джон влюбится? Ну-у, близко, близко... Наверное, не будь он сейчас в настолько беспомощном состоянии, он бы уже как минимум испепелил Соупа взглядом, а как максимум, уже давно бы закопал где-нибудь около базы.       — Похоже, придется тебя кормить, пока ты не восстановишься, — вздохнув, произнес сержант, садясь на кровать рядом. Его голос прозвучал неестественно громко в этом уголке, окруженном тканевыми перегородками.       Гоуст лишь мычанием дал понять, что слышит. Попытка самостоятельно сесть прямо вызвала у него приступ головокружения, и он с глухим стоном откинулся на подушку.       — Не двигайся, — голос Соупа прозвучал резче, чем он планировал, и он тут же поспешил исправиться: — Тебе стоит поберечь свои силы.       Джон взял тарелку с едой и ложку. Неловкая тишина повисла между солдатами. И тем не менее, поколебавшись секунду, Соуп мысленно махнул на все рукой — какая разница, кто и что там будет говорить, если увидит?       — Знаешь, наверное, хорошо, что ты не видишь, что в тарелке, — без задней мысли ляпнул Соуп. В первый момент его настигла волна стыда за собственные слова. Даже несмотря на временную потерю зрения лейтенанта, он буквально ощутил, как в нем прожигают дыру. Ну, можно было успокоить себя тем, что сказанное было отчасти правдой — эти макароны с тушенкой выглядели ужасно. Оставалось надеяться, что это было хотя бы съедобно.       — Очень смешно, — ледяным голосом ответил Саймон, но, понимая свое положение, ограничился только этим язвительным ответом. Не хватало еще, чтобы Джонни обиделся и оставил его тут голодным.       — Открывай рот, — вздохнул Соуп, зачерпывая ложкой немного тушенки и макарон, часть из которых все равно упала обратно в тарелку, и поднес ложку с едой к губам лейтенанта.       Гоуст послушно открыл рот, после чего обхватил губами прохладный металл и уже остывающую, но еще достаточно теплую еду. Это было неловко, глупо и невероятно интимно, и эти ощущения давили на обоих солдат. Джон следил за его реакцией и движениями, исправно подавая ему новые порции. И в этой молчаливой, неловкой процедуре, в этом простом акте заботы, который нарушал все неписанные армейские правила о субординации и личных границах, было что-то большее. Было установление доверия не через слова, а через действия, через безмолвное предложение помощи и ее принятие.       Когда тарелка опустела, Джон отставил поднос и вытер салфеткой уголки губ Гоуста. Они оба замерли, осознавая, что только что произошло. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым и звенящим от невысказанного.       Первым нарушил молчание Саймон, его голос был довольно тихим и хриплым:       — Если кому-то расскажешь об этом, я прикончу тебя лично, как только начну видеть.       — Считай, что я уже забыл, — тут же отозвался Джон, но в его голосе слышалось облегчение. Раз начал показывать зубы, значит, силы есть.       Соуп откинулся на спинку стула, и впервые за много часов напряжение в его плечах спало. Немного подождав, пока напарник уснет, он встал и отправился к выделенной ему койке. Физическая усталость валила с ног, но несмотря на это, он не мог уснуть. Он ворочался на армейской кровати, и если бы она еще и скрипела, другие солдаты уже давно бы выставили его за пределы палатки. Но, благо, единственный шум, который от него исходил, это шум ткани его одежды и одеяла.       Перед его глазами снова и снова проносились кадры прошедшего дня: беспомощное тело Гоуста в пыли, его сдавленные стоны и... тепло кожи лейтенанта под пальцами Джона. А уж воспоминание о том, как он кормил Саймона с ложки, заставляло Джона сгорать от стыда и какого-то еще чувства, о котором он даже боялся подумать.       Фраза Саймона про ледяное сердце сама по себе всплыла в памяти. Да, у лейтенанта и впрямь был дар отталкивать всех ледяной насмешкой и непробиваемым сарказмом. Но то, что Джон увидел, было другим. Он увидел, как то самое ледяное сердце колотилось в животном страхе от беспомощности. Чувствовал, как оно оттаивало, позволяя хозяину принять помощь.       И вот это «что-то» внутри Джона, эта глупая, непрошенная теплота, которая заставляла его руку задерживаться на плече на секунду дольше необходимого, а сердце сжиматься от вида его спокойного спящего лица... это было опасно. Это нарушало все правила. Они были солдатами, напарниками. И ничего более.       Но он боялся.       Боялся не смерти или ранения — к этому он всегда был готов, он же солдат. Он боялся выглядеть глупо, что один неверный шаг, одно неосторожное слово или взгляд разрушат хрупкое доверие, которое они, казалось, выковали сегодня в огне и продолжают ковать. Что его заботу примут за слабость или, что еще хуже, за жалость. А Гоуст ненавидел жалость больше всего.       «Он твой командир», — напомнил себе Джон, переворачиваясь на другой бок. — «И ты здесь не для того, чтобы... чтобы...»       «Чтобы что?» — ответил более тихий, другой голос. — «Чтобы чувствовать что-то к лейтенанту?»       Джон провел руками по лицу, пытаясь стереть образ спящего Саймона. Но он не стирался, он был теперь будто выжжен на подкорке, как и чувство тяжести тела, когда Соуп почти на руках затаскивал его вертолет, и вид Саймона, покорно принимающего пищу буквально из его рук. Соуп боялся, что это «что-то» читалось в его глазах, когда он смотрел на Гоуста. Боялся, что все видели это — и Прайс, и Газ, и эта медсестра. Боялся, что это сделает его уязвимым.       Снаружи доносились ночные звуки базы: шаги патрулей, отдаленные радиопереговоры. Привычный, предсказуемый, даже в какой-то степени спокойный мир. А внутри него бушевал настоящий шторм из страха, нежности и полнейшей, оглушительной растерянности. И, что самое страшное, Соуп совершенно не знал, что с этим делать.

***

      Джон влетел в палатку лазарета, едва не уронив содержимое двух подносов по дороге. Дыхание сбилось не столько от бега, сколько от странного, давящего ожидания в груди — он почти всю ночь промучился от своих мыслей. Лишь под утро он смог заснуть, и когда настала пора вставать, ему хотелось забить на все, спрятаться где-нибудь и спать дальше, но когда он вспомнил, что его наверняка ждет Саймон, мгновенно отогнал от себя остатки сна и, собравшись, побежал добывать им — в первую очередь лейтенанту, конечно, — еду.       Гоуст лежал, казалось, в той же позе, но повязку с его глаз сняли. Он не спал, а просто лежал и смотрел в потолок, и его взгляд был не таким остекленевшим, как вчера. Лейтенант медленно, с усилием повернулся в сторону вошедшего, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто расплывчатое узнавание.       — Джонни, — его голос был все еще хриплым. — Ты носишься по базе, как угорелый, хотя врага поблизости не наблюдается.       Джон застыл на пороге, застигнутый врасплох тем, что его напарник теперь может видеть, пусть и неидеально.       — Ваш завтрак, сэр, — нарочито деловым голосом наподобие британских дворецких из анекдотов произнес МакТавиш, после чего добавил: — Боялся, что остынет.       Саймон медленно, с видимым усилием приподнялся на локте. Мир все еще плыл перед его глазами, но очертания лица сержанта уже не были сплошным пятном. Было видно, как напряжены его плечи и насколько усталый у него взгляд.       — С учетом того, как ты бежал, неудивительно, если он уже остыл. Курьер из тебя никакой, если честно, — в его тоне прозвучала привычная слабая попытка сарказма, но она разбилась о тихую, почти неловкую серьезность, висящую в воздухе.       Джон пожал плечами, отводя взгляд.       — Кто-то же должен следить, чтобы ты не превратился в мумию.       Сержант поставил один поднос на стул рядом, после чего сел и поставил второй поднос к себе на колени. Он протянул лейтенанту ложку, но на этот раз не стал сразу кормить. Он дал выбор. Гоуст посмотрел на ложку, потом на расплывчатые, но полные искреннего беспокойства глаза Джона. Он видел его смущение, желание помочь и его страх переступить через какую-то грань. Медленно, будто проверяя собственную координацию, он поднял руку и принял ложку сам. Его пальцы ненадолго коснулись пальцев Джона.       — Не беспокойся, сержант, — тихо произнес Саймон, после чего сел на кровати и забрал у напарника поднос с едой. — Кажется, я уже могу справиться сам. Твою... заботу я оценил.       В этих словах чувствовалось признание, благодарность. И молчаливое разрешение остаться. Не как сиделке, а как тому, кто принес завтрак и кому не все равно.       Джон тихо вздохнул и взял поднос со стула, после чего так же поставил поднос к себе на колени. Они ели молча. Но это молчание было уже другим, не напряженным и вынужденным, а почти комфортным. Временами взгляд Гоуста задерживался на Джоне, будто заново выстраивая черты лица в собственном восстанавливающемся зрении. А Соуп ловил эти взгляды и чувствовал, как та самая пугающая теплота в его груди сжимается в твердый, уверенный комок.       Он не выглядел глупо, он просто был рядом именно в те моменты, когда нужно. Воздух в лазарете сгустился до предела. Завтрак был давно окончен, подносы убраны, но Джон не уходил. Он сидел на своем стуле, наблюдая, как Гоуст пытается прочитать рапорт — он поднес листок к лицу, прищурился, потом с раздражением отбросил его. Его беспомощность в этом деле была невыносимой.       — Черт, — тихо выругался Саймон, с раздражением потирая переносицу. — Вижу, будто сквозь толщу воды. Это сводит с ума.       — Врачи сказали, к завтрашнему утру все придет в норму, — тихо сказал Джон.       — Врачи много чего говорят, — отрезал Гоуст, и в его голосе звучала усталая горечь. Он откинулся на подушки, закрыв глаза. Его пальцы нервно барабанили по одеялу. — Ненавижу это чувство. Ненавижу быть обузой.       — Ты никогда и не был обузой, — достаточно твердо ответил ему сержант.       Гоуст открыл глаза. Его взгляд, все еще затуманенный, был направлен прямо на Джона. Он видел его силуэт, ссутулившиеся плечи, выражение неподдельной... верности? Преданности?       — Почему ты все еще здесь, Джонни? — спросил он тихо, и впервые за все время его голос звучал не как у командира, а как у уставшего обычного человека. — Дежурство окончено. Отчет сдан. Ты выполнил свой долг.       Соуп замер. Это был прямой вопрос и он требовал такого же прямого ответа.       — Я... потому что я не мог уйти, — выдохнул он, закрывая глаза. — Потому что я... — он запнулся, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы глупо.       Саймон не сводил с него пристального взгляда, пусть изображение перед ним было все таким же расплывчатым.       — Я должен быть уверен, что с тобой все в порядке, — наконец выдавил Джон, и это прозвучало жалко и неубедительно даже для него самого.       Саймон медленно, будто против своей воли, поднял руку. Его пальцы дрогнули в воздухе и коснулись кожи на запястье Джона, чувствуя бешеный пульс под ней.       — И все? — спросил он шепотом, но даже этот шепот прозвучал как раскат грома посреди тишины лазарета. — Только поэтому?       Соуп не ответил. Он не мог. Вместо этого его свободная рука медленно поднялась. Его пальцы, грубые, шершавые, коснулись щеки Гоуста. Тот вздрогнул, но не отстранился. Его пальцы на запястье напарника сжались сильнее.       — Джонни... — в его голосе прозвучало предупреждение, но в нем не было угрозы. Было что-то другое — напряжение, ожидание, смешанное с тем же немым вопросом, что висел в воздухе.       — Я видел все вчера. И сегодня, — тихо ответил Джон, проводя большим пальцем по скуле лейтенанта. — Не отталкивай. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» стало последней каплей. Что-то в строгом, холодном выражении Гоуста дрогнуло и рассыпалось. Он закрыл глаза — не чтобы спрятаться, а чтобы отдаться ощущению. Он убрал руку от запястья Джона и переплел собственные пальцы с его, прижимая ладонь еще плотнее к своему лицу.       Он кивнул. Коротко, незаметно.       Джон замер, завороженный. Он видел это лицо уже целый день — бледное, с резкими чертами и удивительно мягкими, даже чувственными губами, которые сейчас были плотно сжаты от напряжения. Но сейчас, прикасаясь к нему, видя, как лейтенант отзывается на его прикосновения, Джон видел его по-настоящему. Чертову красоту, резкую и беззащитную одновременно.       — Доволен? — голос Гоуста звучал хрипло, он все еще не открывал глаза, словно стыдясь.       В ответ Джон наклонился. Он не был нежен. Его поцелуй был таким же, каким был он сам — грубым, прямым, полным долго сдерживаемого чувства, которое не умело выражаться словами. Это был не вопрос, а утверждение, клятва.       Гоуст замер на мгновение, а затем ответил с той же яростной, отчаянной силой. Его рука вцепилась в волосы сержанта, притягивая его ближе, глубже. Это был поцелуй не нежности, а голода и тоски — по живому контакту, доверию, по тому, чтобы его наконец-то увидели настоящим.       Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, Джон прижался своим лбом ко лбу лейтенанта. Дыхание сбилось, а сердце бешено колотилось внутри.       — Идиот, — наконец выдохнул Райли, но в его голосе не было злости. Было лишь оглушенное, шокированное принятие.       — Ваш идиот, сэр, — с легкой усмешкой ответил Соуп, и его губы снова нашли его — уже не так грубо, но с той же уверенностью, что точка невозврата осталась позади.       Его рука все еще лежала на щеке Гоуста, а после поцелуя он легонько провел большим пальцем по нижней губе напарника, будто желая запечатлеть в памяти ее форму и тепло.       Маска была забыта. В ней больше не было нужды.