Проклятие Атлантики

Над атлантическим океаном стелился туман, сквозь которой разглядеть что-либо не представлялось возможным. Да и что могло быть интересным для глаза в этом спокойствии толщи воды, которая простиралась так далеко, что казалось, будто она бесконечна. Как и небо такого же непередаваемого синего оттенка, который, если бы президент только мог видеть сквозь непроницаемую белизну, напомнил бы Джефферсону о человеке, которого он по той или иной причине не смог спасти. Пожалуй, такого цвета были его глаза, которые прожигали Джефферсона при каждой их встрече и наверняка видели его насквозь. Спустя год после смерти Гамильтона у президента скопилось множество вопросов, которые хорошо было бы задать своему оппоненту, и будь Джефферсон сентиментальнее, будь он глупее и моложе, то он непременно бы пришел к Тринити Черч, и задал бы эти вопросы про себя или даже вслух. Но ему было уже 64, и его возраст, как и пост, не позволял ему таких вольностей. Не позволял узнать о дуэли заранее, не позволял предотвратить ее, не позволял поддаться урагану эмоций, который накрыл его, когда он узнал о смерти Александра. О смерти Гамильтона - даже мысленно он не мог себе позволить признать то, что могло бы спасти тому жизнь и погубить его самого.  Джефферсон вышел на палубу со своей извечной тростью и медленно зашагал. Он совершал трансатлантическое путешествие с дипломатами, чтобы закрепить мирное соглашение. По сложившейся традиции главы стран редко совершали такие путешествия, но Америка всегда была исключением из всей плеяды правил. Вот и теперь президент настоял на личном присутствии, что было не похоже на него, так жаждущего проводить больше времени в излюбленном Монтичелло. Но люди меняются. Особенно после большим потрясений.  Должно быть тем же потрясением объяснялся странный голос, который Джефферсон вдруг услышал. Тихий, будто продирающийся сквозь пелену не только тумана, но и времени, он что-то шептал. Президент прислушался и чуть не выронил трость. Голос принадлежал никому иному, как Александру Гамильтону.  — Джефферсон, вы понимаете, что ваше избрание на второй срок не входило в мои планы? — вдруг вполне отчетливо произнес голос. Джефферсон заозирался по сторонам. На палубе больше никого не было. Только всплески воды разрезали тишину. Он был бы безумцем, если бы вступил в диалог. — Я должен извиниться? — не удержался Джефферсон. — За то, что в который раз обогнали мою партию? — усмехнулся голос, — или вы бы хотели извиниться за что-то совсем иное? Мурашки пробежали по коже президента. Быть может, у него горячка? Он слышал, что на кораблях большой шанс заболеть чем-то, и наверняка это всё галлюцинация и он сейчас вещает в пустоту, а возможно и вовсе лежит у себя в каюте, ворочаясь в беспокойном сне. Тут же его осенила мысль. А что если это его шанс исповедаться? Пусть всё это его сон, пусть иллюзия, скорее всего так и есть. Но тогда что ему терять?  Ещё раз оглядевшись по сторонам, Джефферсон тихо-тихо произнес — Я хотел бы извиниться за то, что не остановил дуэль. Голос закашлялся. — Извините, что вы только что сказали? Президент наморщил лоб, но повторил — Извините за то, что дал Бёрру вас убить. Тишина окутала Джефферсона. Казалось, даже волны перестали биться о судно. — Я, кажется, понимаю, что вы хотите этим сказать. И прощу вас только в одном случае. Джефферсон сделал шаг ближе к борту. Им овладело какое-то наваждение, корень которого несложно было найти. Он алкал этого диалога не меньше года, каждый день каждого месяца. В первые недели он плохо спал, а когда смыкал глаза, видел такой же как сейчас туман, но над Гудзоном и слышал выстрел, сопровождающийся характерным звуком попадания в цель. И несмотря на то, что прощение у мертвых получить никому не под силу, он может попробовать. — Я вас слушаю, — как можно суше сказал Джефферсон. Голос молчал, будто размышляя о чем-то. Если вы спуститесь к воде, мистер президент. Джефферсон сделал ещё один шаг к борту. Его голова странно потяжелела, и мысли почему-то отказывались течь. Он вгляделся в океан, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь туман, но не преуспевал в этом занятии. — Я предпочту вести диалог отсюда, если вы не возражаете, — Джефферсон сделал паузу, взвешивая следующие слова. С ватной головой получилось плохо, и потому у него врывалось, — мистер Гамильтон. Голос вдруг стал настолько нежным и сладким, что президент даже в своих самых дерзких снах не мог представить себе такие интонации. — Вы всегда были таким упрямым, Томас. Но хоть раз поддайтесь своим желаниям.  Джефферсон закрыл глаза. Ему казалось, что мир, созданный им самим, рушится вокруг него. Но все отошло на второй план, когда голос продолжил — Спуститесь к воде, и я уверен, мы уладим все наши разногласия. — Мистер президент, что вы делаете у самого края борта? — послышался другой голос. Джефферсон повернул голову и увидел Лира, консула-генерала, замершего в паре футов от него. Он перевел взгляд на океан и тут же отпрянул, выяснив, что чуть не свешивался вниз пару секунд назад.  — Дышу свежим воздухом, мистер Лир, — сдерживая дрожь в голосе отозвался Джефферсон. В его голове вспыхнули всевозможные рассказы о существах, обитавших в морях и океанах. Неужто он чуть не пал жертвой одного из них? Или же он все-таки сходит с ума? Вдруг он услышал легкий всплеск за бортом, не похожий на обычные волнения океана. — Я не прощаюсь с вами, мистер Джефферсон. И знаете… Если есть рай, то мы свидимся с вами не там.  И голос исчез, будто его и не было.