Следуя за тобой

      Смерть — это не страшно. Стелла смотрит ей в лицо, как старому другу, не боясь обжечься. Смерть — это нечто почти родное, что всегда присутствовало в её жизни. Смерть… Что есть она на самом деле для сосуда? Стелла не человек, а потому концепция смерти для неё должна быть незнакомой, непонятной. И она не понимает её. Не понимает той боли, что испытывает, когда её ранит оружие и когда кости её трещат. Она, в общем-то, старается не обращать внимания на то, как щекочет конечности от каждого удара меча. Ей не важно… Теперь она и не ощущает ничего… Даже боль и страх превращаются в нечто спокойное, как водная гладь. Ты смотришь на своё отражение и видишь лишь решимость защищать то, что стало таким дорогим. Ведь это принцип освоения, с которым она так сроднилась. Смерть — это давно не больно, быть может, немного страшно. Страшно, что не откроешь глаза, не сможешь защитить друзей. Страшно подвести всех вокруг и в том числе себя. Страшно не увидеть мир вновь. Но это больше не больно. Просто щекотно. Смерть для Стеллы не имеет значения. Она всё так же лезет вперёд, в самый эпицентр бойни. Её не остановить. Всё равно не умрет. Не человек же.       Смерть в каком-то смысле становится веселой и значимой, и она делает широкий шаг в её объятья, ощущая, как в очередной раз отрывает конечности. В конце концов боль смешивается, пульсирует и тут же затихает. В конце концов перед глазами вновь всё чернеет, а из раны течёт золото. Ха, даже кровь у неё не человеческая. Что уж тут говорить о её человечности.       Позади слышатся крики. Взволнованные, полные ужаса. И чего они все так волнуются?       Почему они все так удивляются её смерти? Должны были давно привыкнуть. Понять, что для неё это пустяки. Ей не стоит труда умереть за товарища. Всё равно оживёт.       Но эти самые товарищи всё время смотрят на неё с ужасом. Всё время стараются защитить. И это так странно каждый раз. Почему эти существа из плоти и крови так… Боятся за неё, сосуда, что вновь восстановится? Стелла не понимает. Она не скажет, что ей неприятна забота Химеко или Вельта, что ей не нравится, как Март пытается всегда её подбодрить, остаться рядом. Ей приятно ощущать спокойствие рядом с Дань Хэном, его мягкую молчаливую заботу. Ей приятно ощущать себя членом большой семьи.       И теперь она тоже может представить, какой ужас написан на лицах компаньонов. У неё даже хватает сил с весельем подумать, как бедная перепуганная Март вновь прижимает её к своей груди. Как всегда спокойный Дань Хэн хмурится. Нет, даже не так, на его лице полное отчаяние!       Всё погружается в черноту. Не то чтобы блаженную. Стелла никогда не любила ни тишину, ни тем более мрак. Скорее была тем самым незатыкающимся существом, которое городит откровенный бред. Она и сама это прекрасно знает. Но что поделать, молчание для неё слишком невыносимо.       Стелла не боится смерти. Но она не любит то, что она за собой несёт — одиночество и темноту.       Когда она приходит в себя, все как обычно. Конечности восстановлены, тело перебинтовано, а рядом на её кровати лежат Дань Хэн и Март совсем у краюшка. Вот же чудные. Кровать-то большая. Могли бы лечь ближе.       Она усмехается. Кожа, или то, что должно было быть ею, натягивается, неприятно зудит. Она выдыхает, пытаясь пошевелить на пробу пальцами. Не выходит. Те лежат мертвым грузом на мягкой постели. Что ж. Похоже, опять придется проваляться в постели пару дней. Вот же! Она, конечно, любит полениться, но сейчас ситуация не та. Нужно спасти мир, и всё такое. Надвигающаяся катастрофа явно не будет ждать того, когда она спокойно отлежится в постели.       Рядом нечто шуршит, мычит. Март просыпается первой. И Стелла бы съязвила, заметив, что она первой никогда не просыпается. Напротив, им с Дань Хэном приходится её будить и чуть ли не самостоятельно одевать и чистить зубы. И это ещё Стеллу называют соней! Как бы не так. Когда нужно, она очень даже собранная. Не без помощи Дань Хэна, конечно. Но всё же!       Март пыхтит, её глаза широко раскрыты. И в них столько боли читается, что Стелле становится не по себе. Она было хотела разомкнуть губы, выпалить какую-нибудь новую шутку. Она что, зря собирала сборники шуток с каждой планеты? Теперь анекдотов у неё с запасом. Правда, многие их не понимают… Но да ладно.       Глаза Март увлажняются, она громко всхлипывает, отчего будит Дань Хэна. И тот подскакивает тут же. Настороженно озирается по сторонам, успевает вытащить своё копьё, но успокаивается только тогда, когда взгляд его падает на них. И теперь Стелла может разглядеть его лучше. Бледный, похудевший, с серыми тенями под глазами и лохматыми совершенно неопрятными волосами. Это точно их Дань Хэн? А ей-то казалось, что он и по утрам выглядит опрятнее. Стелла всегда поражалась этой способности его волос не спутываться. Вот её волосы по утрам как гнездо. Да такое, что еле причешешь. — Чего вы такие хмурые? Прекращайте.       Никто ожидаемо не улыбается. Хмурится только сильнее. Март же вдобавок заливается ещё больше слезами. — Ты дурная, — через всхлипы слышно бульканье. Её руки подрагивают, они тянутся ближе к рукам Стеллы в желании коснуться, как прежде переплести пальцы, но замирают. Не касаются. Словно Март теперь боится коснуться её. А вот это, пожалуй, обидно. Она же не из стекла сделана! А из… А из чего она собственно создана? Ну вот, стелларон. А ещё что? Кости, мышцы? Не похоже. Похоже, но это не совсем они. Ладно. Возможно, с этим вопросом стоит разобраться потом. — Тебя разорвало на части, — хрипит Дань Хэн. Голос у него грудной, почти рычащий. И глаза на миг вспыхивают бирюзой. Он дышит тяжело, постоянно разминает пальцы и смотрит на неё почти не мигая. Вот-вот глаза вывалятся! — Да ладно вам. Живая же. И по-другому нельзя было.       Разумеется, можно было. Можно было пожертвовать товарищами, только бы остаться самой в живых. Можно было пожертвовать миром, только бы не быть убитой. Но разве есть в этом прок? Это натурально уничтожает всё то, что они делают. Обезличивает все их труды. — Ты умерла, — вновь холодно, почти отрешённо говорит Дань Хэн. — В конце концов, я всегда оживаю.       Те взгляды, которыми её одарили, были ни чем иным, как обреченное горе. Они уходят понурые, с сутулыми плечами и переплетенными мёртвой хваткой руками. Стелла провожает их пристальным уставшим взглядом, всё ещё думая о том, что товарищи её слишком волнуются. Придают значение тому, чему придавать не должны.       Когда к вечеру в её спальню заходит Химеко, первое, что она говорит: — Тебе стоит больше ценить себя, дорогая, — она осторожно гладит её по волосам. Почти по-матерински. У Стеллы родителей не было, но именно Химеко и Вельт кажутся ими. Но в этом она, разумеется, не признаётся. Схоронит свою тайну в могилу.       Стелла улыбается. Но в её улыбке больше веселья нет. Она ощущает себя на удивление серьёзной и собранной. Хотя слово "серьезная" явно ей не подходит. Да и на языке оно вертится иголками покалывает. Фу. Она точно не серьезная. Но отчего-то именно сейчас это слово как нельзя кстати. — Это был самый удобный вариант, — просто пожимает она плечами. — В конце концов, моя смерть ничего не значит. Я никогда не умру.       Химеко вздыхает тяжело, её руки на миг замирают над её одеялом. И Стелла замечает, как золотые глаза темнеют, в них проскальзывает всё та же пресловутая печаль, что горечью скатывается на языке Стеллы.       Химеко качает головой. Но ничего не говорит. Только вновь ласково гладит её по голове, желает доброй ночи и тихо выходит за дверь.

***

      Смерть — это не страшно. Страшны обеспокоенные взгляды товарищей, паника в голосе и их подрагивающие руки после. Страшно, когда вечерами она видит в баре унылого Дань Хэна, запивающего горе крепким кофе… кофе, который он терпеть не может! Страшно видеть опустошённую Март 7, когда та не притрагивается к фотоаппарату, слоняется по вагонам, пусто глядя на звезды. Страшно видеть Химеко и Вельта, обеспокоенно качающих головами.       Страшно ощущать порой усталость от собственной смерти. Тяжесть в теле, точно тело её набито железом. Ком в горле, не позволяющий словам выбраться наружу, только лишь заставляющий их царапать глотку и вновь скатываться вниз. И так по новой. Временами у Стеллы дрожат руки, она не знает почему. Просто смотрит. Просто пытается сжать их сильнее.       И такие моменты её компаньоны всегда замечают, всегда берут её с двух сторон за руки, нежно поглаживая большим пальцем по костяшкам, водят кругами.       Стелла чужие руки сжимает крепко. Было бы сердце, точно бы сжалось от переполняющего счастья и благодарности. Но сердца у неё нет, зато есть пульсирующий внутри Стелларон.       Март обычно в таких случаях прижимается ближе, обхватывает второй рукой её за предплечье. — Я такое место нашла. Пойдём, — шепчет обычно Март и тянет их всех за собой.       Стелла никогда не против! Ей нравится видеть новые места. Ей нравится видеть, как вдохновлённо об этих местах рассказывает Март. Нравится ощущать, как и Дань Хэн, обычно шедший чуть дальше, крепко сжимает её ладонь. Становится тепло. Её тело не кажется холодной каменной могилой.       Стелла правда благодарна им всем за это.       Она благодарна за то, что по утрам Дань Хэн обязательно приходит проверить её. Ей нравится, что Химеко всегда готовит и для неё этот отвратительный кофе. Стелла же никогда не жалуется. С улыбкой пьёт всё предложенное. Нравится, когда Март спрашивает её о самочувствии, заплетает ей волосы по утрам и тихо поёт вечерами. Нравится, как Вельт по-доброму улыбается и ласково касается плеча.       Ей нравится эта забота.       Но не нравится видеть их лица опустошёнными и мёртвыми. Такими до ужаса бледными. Словно это не Стелла недавно умерла, а они сами. Ей не нравится видеть чужую дрожь в руках. Не нравится слышать дрожь в голосе и прорывающиеся наружу всхлипы. — Дурная, — губы у Март всегда дрожат больше. Она рыдает громче. Так и наровит коснуться её рук, обнять. Но почему-то всегда останавливается, прикусывает губу до крови и не двигается.       Дань Хэн обычно не говорит. А если и говорит, то мало. Смотрит своим опустошённым взглядом, да руки сжимает в кулаки. — Зачем? — только и шепчут его губы.       Стелла не понимает их. Кажется, никогда не поймет. Всё так же улыбается. Тяжело, почти устало вздыхает. Ей тоже порой не в радость умирать. Умирать тяжело. После тело такое вялое и нерасторопное. Совершенно невозможное. Ей не нравится та пустота, что прорастает внутри, тот холод, поднимающийся выше и сковывающий её. Но разве она может иначе? — Потому что я всегда возвращаюсь, — из раза в раз говорит Стелла, улыбаясь потрескавшимися, всё ещё окровавленными губами.       Золотое нечто жжёт её кожу. Раны пенятся, кипят. Золотое нечто колышется внутри, то и дело норовит взорваться.       Но Стелла продолжает улыбаться, тянется к товарищам ближе, да тянет обоих на себя, заставляя упасть в её объятья. Март барахтается, кричит, смертельной хваткой цепляется за одежду. — Даже не пытайся меня подкупить этим! Дань Хэн же напротив, опирается на ладонь, так чтобы основная часть веса была смещена на руки. Чтобы не ранить, не раздавить. Сам он молчит долго. Лишь утыкается лицом ей в шею. Вздыхает тяжело, опаляя кожу жаром. Дань Хэн ничего не говорит, но прижимается носом ближе и, кажется, считает её пульс.       Стелла ненавидит смерть. Но если она может так защитить других, она, разумеется, пожертвует собой.       В конце концов, её тело вечное.