В лаборантской

      Лаборантская факультета магических артефактов погрузилась в тишину, нарушаемую лишь ровным, почти гипнотическим гудением запертых магических приборов. Воздух был густым и пыльным, пахло старой бумагой, засохшими чернилами, холодным металлом и едва уловимой, но едкой озоновой ноткой — призрачным дыханием недавних экспериментов. Длинные тени, порождённые угасающим днём, сливались в углах, превращая знакомые очертания столов и шкафов в таинственные, неясные силуэты.       Лололошка аккуратно, с привычной педантичностью, сложил последние чертежи в папку из грубого картона. Его синие глаза за стёклами очков в синей металлической оправе с тихим, ненавязчивым любопытством скользнули по фигуре Эграсселя. Тот, прислонившись к высокому шкафу с ячейками, где в бархатных ложах покоились древние кристаллы, смотрел в запылённое окно. За ним садилось солнце, окрашивая небо в сиреневые, персиковые и угасающие пурпурные тона. Длинные, почти белые волосы эльфа, заплетённые в сложную косу, казались жидким, струящимся золотом в последних лучах, а тонкие, длинные уши нервно подрагивали, улавливая тишину. — Кажется, нас закрыли, — спокойно, без тени тревоги, констатировал Лололошка, демонстративно проверяя ручку массивной дубовой двери. Она не поддалась, щёлкнув замком с окончательным, металлическим звуком.       Эграссель вздрогнул, словно вернувшись из очень далёких краёв, и обернулся. Его зелёные глаза, обычно ясные и безмятежные, как лесные озёра, были сейчас полны лёгкой, животной паники. В них читался немой вопрос, обращённый к стенам, к потолку, к этой внезапной клетке.       Лололошка тихо хмыкнул. Снял очки, затуманенные дыханием и пылью, тщательно протёр их шёлковым платком, вынутым из кармана жилета, и снова водрузил на переносицу. Его густые каштановые кудри мягко легли на лоб. Движение его было медленным, обдуманным, создававшим свой собственный, неспешный ритм в застывшем времени. — Ничего страшного. Сторож совершает последний обход около полуночи. Услышит, если мы пошумим. Или если что-нибудь громко взорвётся, — сказал он рассудительно, подходя к эльфу. Его голос, низкий и ровный, был успокаивающим гудением в унисон с приборами.       Они стояли рядом в наступившем молчании, слушая, как их дыхание — одно чуть сдавленное и частое, другое глубокое и размеренное — становится частью симфонии тихого гула лаборатории. Луч заката, пробиваясь сквозь пыльную преграду окна, выхватывал из полумрака детали: край реторты, позолоту на корешке фолианта, бледную кожу Эграсселя.       Лололошка наблюдал, как свет играет на высоких, изящных скулах эльфа, ложится на ресницы, отбрасывая длинные тени, подсвечивает влажную линию губ. Он видел, как кадык нервно вздрогнул, когда Эграссель сглотнул. Они уже так давно танцевали вокруг этого невысказанного чувства, этого натянутого, как струна, напряжения между ними, избегая прямых взглядов, случайных прикосновений, пряча всё за научными спорами и профессиональной вежливостью. Но сейчас, в этой тихой, пыльной ловушке, время остановилось, отменив все правила и условности внешнего мира.       Воздух сгустился, стал сладким и тяжёлым, как мёд. Лололошка сделал ещё один шаг, сократив дистанцию до нуля. Он уловил лёгкий аромат, исходящий от эльфа, — свежей хвои и чего-то цветочного, может быть, ириса. — Боишься? — тихо спросил Лололошка, и его голос прозвучал неожиданно хрипло.       Эграссель покачал головой, не в силах отвести взгляд. Паника в его зелёных глазах стала уступать место чему-то другому — предвкушению, любопытству, желанию. — Нет, — прошептал он. — Теперь уже нет.       Лололошка медленно, давая тому время отстраниться, поднял руку. Пальцы в грубоватых кожаных перчатках, испачканных чернилами, коснулись щеки эльфа. Кожа под прикосновением оказалась невероятно нежной и прохладной. Эграссель замер, лишь его уши снова мелко задрожали, выдавая внутреннее напряжение.       Взгляд Лололошки скользнул вниз, к его губам, а потом снова поднялся навстречу зелёным глазам, ища в них разрешения. И нашёл.       Гудение приборов стало громче, заполнив собой всё пространство, превратившись в биение собственного сердца. Где-то за стенами окончательно умер день, и в лаборатории погрузились в мягкий, интимный сумрак, где были только они двое и это непроизнесённое, наконец-то вырвавшееся на свободу чувство. — Эграсса, — тихо произнёс Лололошка, и его обычно ровный голос дрогнул. — Пока мы здесь…       Вместо продолжения фразы он подошёл ближе и нежно поцеловал эльфа, как бы указывая на свои намерения.       Воздух застыл. Эграссель широко раскрыл глаза, а его уши отклонились назад, словно у смущённого кота. Его бледная кожа залилась густым румянцем, таким же алым, как небо за окном. Он выглядел одновременно испуганным и прекрасным. — Я… Это… — Он запнулся, ища подходящую метафору. — Я буду нежен, — просто сказал Лололошка. Его собственное сердце билось где-то в горле. — Я всегда… очень хотел тебя.       Доверчивость и тихая, копившаяся месяцами любовь перевесили смущение. Эграссель медленно кивнул, его взгляд упал на губы Лололошки.       Этот кивок стал отправной точкой. Лололошка прикоснулся к его щеке, кожа была удивительно мягкой и прохладной. Он наклонился и коснулся его губ своими. Поцелуй был робким, вопрошающим. Эграссель ответил с той же осторожностью, его длинные пальцы вцепились в складки рубашки Лололошки.       Поцелуй стал глубже, увереннее. Лололошка прижимал его к шкафу, чувствуя под пальцами стройное, но сильное тело эльфа. Он отвлёкся лишь на секунду, чтобы снять очки и аккуратно отложить их на стол, а затем снова погрузился в его губы, в его вкус, напоминавший дождь и зелёные яблоки.       Его руки скользнули под лёгкую ткань туники, исследуя гладкую кожу на спине, рёбра, напряжённые мышцы живота. Каждое прикосновение заставляло Эграсселя вздрагивать и издавать тихие, сдавленные звуки. — Твои пальцы… они как язычки пламени, оставляющие следы из света на моей коже, — прошептал он, запрокидывая голову, когда губы Лололошки дотронулись до его шеи, до основания уха.       Воздух в комнате был густым и сладким, как мед, наполненным тихим шуршанием одежды и прерывистым дыханием. Лололошка, ведомый инстинктом и острым желанием, приблизился к Эграсселю, и его губы, обжигающе горячие, прикоснулись к нежной коже шеи эльфа. Это был не поцелуй, а тихий, сдерживаемый укус, оставляющий на перламутровой коже тёмно-багровый засос. Эграссель сладко и бессознательно простонал, его тело податливо прогнулось, и это стало самым искренним разрешением.       Прелюдия была неторопливой и осознанной. Лололошка, обычно такой резкий и стремительный, двигался с непривычной нежностью. Его пальцы, ловкие и точные, раз за разом находили пряжки и шнуровки на одежде эльфа, снимая её почти благоговейно, словно разворачивая самый ценный дар. Он обнажал его тело медленно, с наслаждением, задерживаясь на каждом новом участке кожи, открывавшемся его взгляду. Затем сбросил и свою простую одежду, стирая последние преграды между ними.       Он вел всё, но не властно, а уверенно, как опытный проводник, ведущий через неизвестность. Его ладони скользили по телу Эграсселя, изучая каждую реакцию, составляя его карту по учащенному пульсу, по вздрагиванию мышц, по тихим, сдавленным вздохам. Он покрывал его плечи, ключицы, грудь поцелуями — то легкими, как прикосновение крыла мотылька, то более влажными и настойчивыми, снова оставляя на память легкие отметины. Его касания были искусны и внимательны, он ласкал внутреннюю поверхность бедер, низ живота, пока Эграссель не закинул голову и не застонал тихо и пронзительно, вцепившись ему в плечи пальцами, в которых читалась вся его неопытность и переполняющее его волнение. — Ты… ты уверен? — его шепот был грубым от страсти, но в нем звучала забота, готовность отступить в мгновение ока.       Зеленые глаза эльфа, блестящие в полумраке абсолютным доверием, были красноречивее любых слов. — Да… Пожалуйста... — это был не просто ответ, это была мольба, полная отдачи.       Лололошка был бесконечно терпелив, словно время растянулось и принадлежало только им двоим. Каждое его движение было обдуманным и полным благоговения. Он входил в него с таким трепетом, будто прикасался к чему-то не просто хрупкому, а бесценному — словно сквозь него проходила нить самой вечности, тонкая и сияющая. Это было медленное, почти невыносимое погружение, миллиметр за миллиметром, давая телу эльфа привыкнуть к новому, сокрушительному ощущению полноты, к каждому витку нарастающего удовольствия, смешанного с легкой болью.       Его шепот, тихий и хриплый от сдерживаемой страсти, был единственным звуком, кроме их дыхания. Он лился непрерывным потоком, ласковой речью, которая обволакивала Эграсселя лучше любых объятий: — Ты прекрасен… Всё хорошо… Я здесь, просто расслабься, отдайся мне. — Эти слова были якорем, удерживающим эльфа в реальности, когда его сознание уплывало в море ощущений.       Звуковая симфония их тел была приглушенной и интимной: влажное скольжение кожи о кожу, прерывистое, горячее дыхание, вырывающееся прямо в ухо, и глухие, мерные толчки, которые казались эхом бьющегося в унисон сердца.       Эграссель стонал, но эти звуки были приглушенными, утопленными в плече Лололошки. Он прижимался к нему лицом, как к единственному спасению, и каждый его сдавленный выдох, каждый вибрирующий стон, который Лололошка чувствовал кожей, был громче любого крика. Его пальцы впивались в спину партнера, то ослабляя хватку, то сжимаясь снова в такт движениям.       Шепот Лололошки был похож на колдовские заклинания, заклинания, полные ободрения и бездонного восхищения. Он шептал ему о его красоте, о его отзывчивости, о том, как он сводит его с ума.       Они двигались в унисон, их тела нашли свой собственный, древний ритм. Это не была дикая схватка; это был медленный, чувственный и нежный танец, где ведущим был Лололошка. Их пальцы переплелись, прижимая ладонь к ладони, как бы сливаясь в одно целое. Их губы постоянно находили друг друга в поцелуях — это были уже не робкие исследования, а жадные, но лишенные агрессии соединения, полные общего вкуса, дыхания и безоговорочного доверия. Вся поэзия, все метафоры, обычные для Эграсселя, распались под натиском чувств. От них осталось лишь сломанное, прерывистое дыханием имя, повторяемое как самая искренняя молитва, как заклинание, призывающее его высшее наслаждение: — Ло… Лололошка…       Когда кульминация настигла их, она пришла не как взрыв, а как нарастающая, неумолимая волна. Лололошка с силой, почти больно, вжался лицом в изгиб его шеи, и его собственный низкий, протяжный крик, больше похожий на стон освобождения, был полностью поглощен кожей эльфа, оставляя на ней лишь горячее дыхание.       В ответ тело Эграсселя под ним внезапно выгнулось в немом крике, каждую мышцу свело от экстаза. Он замер на пике, напряженный, как тетива лука, выпустившая стрелу, — беззвучный, прекрасный и абсолютно уязвимый. А затем это невероятное напряжение разом отпустило его, и он обмяк в полном, блаженном изнеможении, тяжело и сладко дыша, весь трепеща в объятиях Лололошки.       Тишину комнаты теперь нарушало лишь их синхронное, тяжелое дыхание, постепенно успокаивающееся в объятиях друг друга. Они лежали на разбросанной по полу одежде, дыша в унисон. Лололошка не отпускал его, проводя пальцами по его светлым волосам, по длинному чувствительному уху, заставляя эльфа слабо вздрагивать.       И они лежали так в темноте, слушая, как за дверью шаги сторожа наконец-то приближались к их запертой лаборатории. Но сейчас это уже не имело никакого значения.