The cure was You

31 год назад Коридор больницы был непривычно тихим для дневного времени. Белые стены отражали холодный свет люминесцентных ламп, и казалось, что каждый шаг альфы отдается в этом пространстве эхом, слишком громким, слишком отчетливым. Он шел быстрым, уверенным шагом, но его руки дрожали, как будто бессознательно пытались удержать что-то невидимое. Альфа с репутацией железного бизнесмена, привыкший к контролю и порядку, сейчас выглядел растерянным и уязвимым. «Что?» — громко, почти с ноткой недоверия, вырвалось у него, когда он столкнулся с врачом на углу коридора. Его голос был слишком громким для пустого коридора, срывался, и казалось, отражался от стен в пустоту. Врач, омега средних лет с усталым, но внимательным взглядом, слегка отступил, как будто его дыхание и спокойствие могли хоть немного смягчить удар слов. Он вздохнул и тихо повторил диагноз: — У вашего сына… аутоиммунное заболевание. Это хроническое. Альфа замер. Его глаза расширились, сердце будто остановилось на мгновение. Он с силой оперся о стену, пальцы вжимались в холодную плитку. — Вы… вы уверены? — голос дрожал, но пытался сохранять стальной оттенок, привычный в деловых переговорах. — Можно это… вылечить? Врач покачал головой, спокойно, без нотки жестокости, но с тяжелым чувством правды: — Нет. Лечения нет. Можно только поддерживать здоровье, замедлять прогрессирование болезни, облегчать симптомы. Но полностью… никогда не исчезнет. Слова будто упали тяжелым мешком на плечи альфы. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрывается привычная уверенность, как весь мир вокруг рушится, оставляя только страх. Он вошел в палату тихо, почти бесшумно, но сердце билось так, что казалось, слышно его стук даже в стенах. На руках у омеги лежал его сын, еще совсем крошечный, спящий, мирно дышащий в объятиях любящего родителя. Свет лампы мягко ложился на лицо ребенка, на крошечные ладони, которые сжаты в кулачки. Альфа подошел ближе. Его взгляд был смешанным: растерянность, паника, горечь, любовь, безысходность. Он стоял возле кровати, наблюдая, как папа ребенка нежно поправляет одеяло, как легонько гладит волосы сына. — Он… он… — слова застряли у него в горле, голос дрожал, и он не мог заставить себя произнести полностью. — Он… серьезно болен. Омега, который держал сына на руках, сначала замер, его взгляд стал холодным и непроницаемым. Но затем он ощутил тяжесть происходящего, медленно, словно через сопротивление, понимание стало проникать в его сердце. И тогда его глаза наполнились слезами. Он прижал ребенка ближе, словно это могло защитить его от всего мира. Альфа подошел ближе и положил руку на плечо мужа, пытаясь поддержать, но сам едва сдерживал слезы. Омега тихо всхлипнул, прикрыв глаза, и начал бормотать сквозь слезы, словно шепча заклинание, чтобы удержать боль под контролем: — Чонгуки… бедненький… мой сынок… Чонгуки… боже мой…

***

Пациент страдает хронической первичной надпочечниковой недостаточностью (болезнь Аддисона, E27.1), получает заместительную терапию… Чонгук дочитал эти строки с чувством, будто кто-то ткнул его пальцем в самое слабое место. Бумаги, аккуратно сложенные в стопку, пахли стерильностью и строгостью, лишённой тепла. Он тяжело положил их в самый нижний ящик своего большого, массивного стола в кабинете вице-председателя. Щелчок закрытия ящика прозвучал как маленький выстрел в тишине, и Чонгук откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его плечи медленно расслабились, но напряжение в груди не отпускало. На часах — двенадцать дня, почти обед. Мгновение облегчения — возможность хотя бы ненадолго забыться среди бесконечной гонки по работе и проектам. Документы были результатом осмотра, проведённого два дня назад. Чонгук никогда особенно не любил свою особенность — болезнь, которая требовала постоянного контроля. Раньше это казалось лишь раздражением, мелочью, которую можно игнорировать. Но за последний год она превратилась в настоящую слабость, которая отвлекала от того, что для Чонгука было важнее всего — работы и карьерного роста. Болезнь, от которой нельзя было полностью избавиться, стала для него источником постоянного давления. Ему приходилось тратить часы на осмотры, анализы, медицинские приёмы, которые не приносили ни денег, ни власти, ни продвижения по должности. Всё это мешало работе, отвлекало от проектов, от возможности быть на вершине корпоративной лестницы. Болезнь была его слабостью, которая вечно висела на шее и мешала становиться тем, кем он хотел быть — идеальным руководителем, человеком, который управляет бизнесом и не знает поражений. И вот ты сидишь в огромном кабинете, в кресле за тяжёлым столом, опираешься руками, и чувствуешь: каждая минута, проведённая за медицинскими справками и анализами, — это потеря драгоценного времени для карьерного роста. Каждая минута, потраченная на заботу о себе, — это удар по планам, по амбициям, по цели, ради которой ты живёшь. Именно в этот момент дверь кабинета чуть приоткрылась. В помещение вошёл омега. На вид ему было лет сорок, но тонкие морщины у глаз, чуть поседевшие волосы и мягкая, но уверенная походка выдавали за плечами куда больше лет. Он был одет в классический тёмно-синий костюм с едва заметной полоской, белую рубашку без галстука и аккуратные коричневые кожаные туфли. Всё в нём говорило о том, что он всегда следит за собой, даже в простых деталях — точность, порядок, спокойствие. Это был Чон Вонхо — папа Чонгука. — Что-то ты снова приуныл, — его голос был мягким, но в нём ощущалась привычная теплая энергия, которая умела разрядить напряжение. — Пап… — губы Чонгука дрогнули, он чуть приподнял голову. — Ну что «снова, пап»? Я что, не могу зайти к своему сыну поболтать? — Вонхо шагнул внутрь, и сразу же его руки обхватили Чонгука, чуть приподняв его с кресла. — Мой милый Чонгуки. Чонгук невольно ответил тихим «пап…», плечи расслабились на мгновение, хотя он понимал: этот момент скоро прервётся. — Ну что «снова, пап и пап»? — продолжал Вонхо, слегка усмехаясь. — Видел, сколько времени, тебе пора обедать. — Мне надо закончить с некоторыми документами, и сразу пойду обедать, — с лёгким раздражением отмахнулся Чонгук, возвращаясь к столу. Он притворялся, что ищет бумаги, хотя прекрасно знал: отец пришёл не напоминать о еде, а за тем, чтобы проверить его. И предсказание альфы оказалось правдой через две минуты: — Тебе уже отправили информацию по поводу осмотра? — голос Вонхо стал чуть серьёзнее, но всё ещё мягким, внимательным. Чонгук утомлённо вздохнул. Ему казалось, что эта бесконечная игра «нянька для взрослого человека» повторяется снова и снова. Ему, мать его, 31. Почему отец до сих пор считает, что ему нужна чрезмерная забота? Он вспомнил, каким Вонхо был всегда. Даже когда умер его муж, омега не переставал быть чрезмерно заботливым. Каждый вечер он приходил к сыну, проверял, что тот поел, не перегружен ли, звонил несколько раз в день, иногда доходило до десяти звонков, каждый — по часу. Он всегда знал, где Чонгук, что делает, и с каким настроением. Альфа понимал, что это проявление любви и нежности, но иногда оно казалось невыносимым: он уже мог справляться сам, у него была своя жизнь, свои обязанности, свои цели. — Может хватит уже так заботи… — начал он, но не успел договорить. В глазах потемнело, внезапно разразилась нестерпимая головная боль. Он резко оперся о стол двумя руками, ощущая, как мир вокруг превращается в размытую серую тень. Вонхо мгновенно подошёл ближе. Один бок сына он поддержал крепко, другой — обхватил, словно боясь потерять. Его лицо выражало смесь тревоги, решимости и нежности, глаза бегали по комнате, проверяя, нет ли чего-то, что могло усилить состояние Чонгука. — Где эта бумажка, Чонгук? — голос отца стал твёрже, но всё ещё был полон заботы. Чонгук не смог ответить, лишь указал рукой на нижний ящик. Вонхо без промедления открыл его и вытащил результат осмотра. Лицо омеги побледнело, глаза расширились от шока. — У тебя низкий уровень натрия и частые падения в обмороки. Чонгук, зачем ты мне весь месяц лгал?! — Вонхо смотрел на сына смесью разочарования, тревоги и глубокой заботы. Это было последнее, что Чонгук видел перед тем, как полностью провалиться в обморок. Яркий белый свет бил прямо в глаза. Чонгук моргнул, зажмурился, и лишь через несколько секунд осмелился снова открыть веки. Всё казалось размытым и слишком светлым, будто сам воздух здесь был вымыт до блеска. «Больница», — автоматически пронеслось в голове. Он медленно повернул голову и увидел белые стены, идеально ровные, без единого пятна. Над головой тихо шумел кондиционер, а в воздухе витал характерный запах дезинфицирующего раствора, от которого хотелось морщиться. VIP-палата выглядела так, словно её обставляли дизайнеры: мягкое кожаное кресло у окна, занавески из плотной ткани приглушённого зелёного цвета, деревянный столик с вазой, в которой стояли свежие белые лилии. На прикроватной тумбочке — стакан воды и несколько блистеров с таблетками, аккуратно разложенных. Он медленно приподнялся на локтях, плечи отозвались слабостью. «Ну конечно же… Чон Вонхо не упустил случая отправить меня в больницу», — с едкой усмешкой подумал Чонгук. Опустив взгляд на себя, он отметил голубую больничную рубашку и свободные штаны. Чужая ткань неприятно чесалась на коже, лишая ощущения собственной жизни. Сразу же внутри поднялась волна раздражения. Он не мог терпеть больничные запахи, больничную одежду, больничные взгляды. Всё это напоминало ему о том, что он «больной», «особенный», а значит — слабый. Поднявшись, он почти сразу нашёл свои вещи в шкафу: чёрный костюм, выглаженная рубашка, галстук. Всё лежало так аккуратно, будто кто-то только что приготовил его для важного мероприятия. Он переоделся быстро, без лишних движений. Одежда обволакивала знакомым ощущением: плотный воротник, тяжесть ткани, прохладный металл запонок. Подойдя к зеркалу у стены, Чонгук пригладил волосы, отразившиеся блестящими прядями, поправил узел галстука, выровнял пиджак. Здесь, в отражении, снова был он сам — Чонгук, вице-председатель, а не пациент. Он нажал на кнопку вызова. Прошло около трёх минут. В дверь несмело постучали, и в палату вошёл молодой омега-медбрат. Его движения были чуть угловатыми, будто он сам ещё не привык к новой форме: белый халат был чуть великоват в плечах, а бейджик поблёскивал новым пластиком. Улыбка вышла неловкой, глаза бегали от пола к альфе и обратно. — Вызывали? — осторожно спросил он. — Меня можно выписывать, — холодно сказал альфа, застёгивая манжет. — Я уже опаздываю на важную встречу. Медбрат растерялся. Он открыл рот, словно хотел возразить или уточнить, но так и остался стоять, молча глядя на уверенную фигуру Чонгука, которая уже направлялась к двери. В коридоре пахло свежим бельём и кофе, принесённым кем-то из персонала. Чонгук быстрым шагом дошёл до лифта и набрал номер водителя. Да, именно это он и имел в виду, когда говорил, что здоровье мешает работе. Потеря сознания — внеплановое нарушение графика, которое способно снести тщательно выстроенный день. У подъезда уже ждал автомобиль. Чёрный, массивный седан, с блестящим корпусом и слегка тонированными окнами. Машина казалась продолжением имиджа Чонгука: строгая, дорогая, идеальная. Салон пах дорогой кожей и лёгким ароматом цитруса. Чонгук открыл заднюю дверь и сел. — Добрый день, Кёнсу. За рулём сидел До Кёнсу, старший альфа, седой мужчина лет шестидесяти с мягкими морщинами у глаз. Его голос всегда был спокойным, тёплым. Для Чонгука он был чем-то большим, чем просто водителем: почти как родственник. — Добрый, Чонгуки, — ответил Кёнсу, трогая с места. Обычно они разговаривали в дороге, и Чонгук даже мог позволить себе улыбнуться, но сегодня он лишь молча смотрел в окно. Тени от высоток скользили по его лицу, и Кёнсу тут же заметил перемену. — Всё в порядке? — спросил он осторожно, словно не хотел ранить. — Да, — коротко ответил Чонгук. — Просто день не задался. Кёнсу вздохнул, но больше не настаивал. В тишине они доехали до здания компании. Чонгук вышел, кивнув водителю. В этот момент телефон в кармане ожил мелодией. На экране: Чон Вонхо. Конечно. Папа уже знал, что его бедненький сынок сбежал из больницы. Чонгук не стал отвечать. Вместо этого набрал сообщение: «Со мной всё в порядке. Сейчас важное совещание. Позвоню позже.» Отправив, включил беззвучный режим. Холл первого этажа встретил суетой. Высокие потолки, мраморный пол, отражающий блеск люстр, звон каблуков и шелест бумаг. Слева — ресепшен, где несколько омег в строгой форме вежливо приветствовали входящих. Справа, чуть в глубине, — маленькая столовая для гостей и сотрудников ресепшена. Лифт прибыл с тихим звуком, и Чонгук вошёл внутрь вместе с сотрудниками. Те сразу поклонились, их движения были чуть робкими, словно сам его вид заставлял держать дистанцию. На нужном этаже он вышел, быстрым шагом прошёл к кабинету, коротко кивнул секретарю, открыл дверь и подошёл к столу. Документы ждали его. Но взгляд зацепился за рамку с фотографией, которой утром не было. На ней — альфа лет тридцати, крепкий, уверенный, с улыбкой, держащий на руках маленького мальчика лет пяти. Рядом — омега того же возраста, с мягкими глазами, полными счастья. Все трое смотрели в камеру и улыбались. Простая домашняя одежда, кухня на заднем плане. Чонгук застыл.

***

— Давайте, раз, два, три… улыбаемся! — весело сказал Вонхо, прижимаясь плечом к мужу. Его глаза сияли счастьем, а голос звенел от радости. — Так, давайте посмотрим, что получилось, — улыбнулся омега, подходя к старенькой камере на кухонном островке. Минсик крепкий и высокий, подошёл ближе, держа маленького Чонгука на руках. Его волосы блестели от света, падавшего из окна, а улыбка казалась такой широкой, что освещала всё вокруг. — Какие прелестные мы получились, — с усмешкой сказал он, целуя сына в щёку. Маленький Чонгук заёрзал, уже потеряв интерес к фотографии. Он брыкался, тянул руки вниз. Минсик рассмеялся, поставил его на пол. — Чонгуки, иди поиграй, а потом позову тебя кушать твою любимую скумбрию, — сказал Вонхо, поправляя камеру. Мальчик радостно кивнул, звонко топая ножками, убежал в свою комнатку. На кухне Вонхо открыл холодильник, начал доставать овощи, готовиться к ужину. Минсик подошёл сзади, обнял его, уткнувшись носом в шею. Его руки крепко сомкнулись вокруг талии омеги. — Минсик, мне надо готовить, — тихо сказал Вонхо, но на губах мелькнула улыбка. — Ещё чуть-чуть… постоим так, — прошептал альфа, щекоча дыханием его кожу. Омега обернулся в объятиях, положил руки на шею, переплетая пальцы в замок, и поцеловал мужа. Поцелуй был мягким, тёплым, почти медленным, словно они оба боялись спугнуть это мгновение счастья. Минсик ответил, прижимая любимого ближе. Но внезапный грохот прервал момент. За ним раздался детский плач. Они тут же побежали в детскую. Минсик первым опустился на колени, поднял сына. Его руки дрожали, лицо было тревожным. — Что случилось, Чонгуки? — спросил омега, приближаясь к ним. — Я увидел птичку в окошке… я хотел тоже… — сквозь слёзы прошептал мальчик, показывая ушибленное место. Минсик мягко усмехнулся, дунул на царапину. Вонхо опустился рядом, трепля волосы сына. — Ну ты и чудик, — сказал Минсик, когда мальчик начал успокаиваться.

***

Реальность вернулась холодным ударом. Чонгук положил документы на стол, взял рамку и аккуратно вынул фотографию. На обороте был знакомый почерк:

«Чудик, будь счастлив. Твой отец, Чон Минсик. 1999.04.23»

Чудик