Вентиляция

***

Мерный гул космического корабля, двигавшегося на автопилоте сквозь пояс астероидов, обычно успокаивал. Но не сегодня. Сегодня этот гул накладывался на нервный треск в голове Джимми. Только что закончившаяся работёнка прошла под знаком бесконечных провалов и раздражения — то Аня со своими медицинскими проверками, то Дайске вновь угодивший в неприятности, а Кёрли… а этот золотистый ретривер, как всегда, был невыносимо компетентным и правильным. Джимми шагал по узкому служебному коридору, ведущему к жилому сектору, его шаги гулко отдавались по металлической решетке пола. Именно тогда он услышал это. Сначала – глухой удар металла о металл за следующим поворотом, потом – сдавленное, отчаянное ругательство, слишком для него знакомое. Пилот замедлил шаг. Уголок его губ, обычно поджатый в недовольной складке, дрогнул, вытягиваясь в едва уловимую, холодную усмешку. Он замер у развилки. Кёрли стоял на коленях перед зияющим отверстием в стене, откуда была снята вентиляционная решетка. Его широкая спина, обычно такая прямая и уверенная под формой, была сгорблена, напряженные мышцы плеч и рук выпирали под тонкой тканью комбинезона. Капитан яростно копошился у края отверстия, его пальцы скользили по гладкому металлу обшивки, явно пытаясь что-то нащупать внутри темного канала. — Проблемы, капитан? — голос Джимми прозвучал неестественно громко в узком пространстве и нарочито вежливо. Кёрли вздрогнул, резко обернувшись. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, было раскрасневшимся от усилия, а светлые волосы прилипли ко лбу. В руке он сжимал отвёртку, а рядом валялась снятая решетка. — А, Джим… — он попытался улыбнуться, но у него это получилось слишком напряженно. — Да так… мелочь. — Мелочь? — Джимми сделал шаг ближе, держа руки в карманах, а глаза полуприкрытыми. Тень от карниза вентиляционной шахты падала на его лицо, делая серо-зеленые глаза почти черными и непроницаемыми. — А похоже на человека, который добровольно станет пробкой для воздуховода. Кёрли фыркнул, отводя взгляд. Его пальцы вновь скользнули по холодному краю отверстия, пытаясь найти для себя опору. — Да ладно, всё нормально. Просто… медальон. Выпал, черт бы его побрал. Я его почти… Он сделал еще одно отчаянное движение плечом вперед, глухо крякнув. Комбинезон натянулся, подчеркивая мощный рельеф спины, неожиданно уязвимой в этой неестественной позе. Джимми наблюдал, как мышцы под тонкой тканью напрягались в тщетной попытке продвинуться глубже или отступить. Каждая линия, каждый изгиб тела Кёрли были ему знакомы до мельчайших деталей – с детства, с тех пор, когда он был просто его другом, а не символом всего, чего Джимми жаждал и ненавидел одновременно. — Хм, почти? — Джимми звучал более низким, без прежней язвительности, почти задумчивым. Он сделал еще шаг, остановившись в полуметре от торчащих из вентиляции ног капитана. — Видимо, твоё «почти» обернулось в «совсем». Кёрли замер. Движения прекратились. Тишину коридора нарушал только гул корабля и его собственное, чуть учащенное дыхание, глухо отраженное от стенок шахты. — Да, — выдохнул он наконец, приглушенный вентиляционной шахтой. — Ты прав, я застрял. Плотно. Не могу… ни вперед, ни назад. Джимми не спешил. Он медленно обошел застрявшую фигуру, изучая ее, как инженер изучает сложный, заклинивший механизм. Его взгляд скользил по линии бедер, плотно стиснутых краями вентиляции, по спине, все еще напряженной и сдавленной металлом. Он не мог сдержать улыбки. Это было… идеально. Не в смысле ситуации – ситуация была идиотской. А сам Кёрли. Та самая физическая оболочка, которая казалась Джимми воплощением всего, чего он лишен: силы, которая была не грубой, а функциональной; пропорций, которые выглядели выверенными до миллиметра самой природой или каким-то высшим чертежником; даже сейчас, в этом нелепом положении, оно не выглядело смешным, лишь трагически ограниченным холодной сталью корабля. — Ну что ж, — Джимми присел на корточки рядом с бедром Кёрли. — Видимо, придется вытаскивать. Джимми не собирался его освобождать.

***

Тишину коридора разрезал резкий звук расстегивающейся молнии на комбинезоне капитана. Холодный металлический зубья разошлись с характерным рвущимся звуком. — Джим… — Голос Кёрли был приглушен шахтой, но в нем прозвучало нечто новое – не командная интонация, а сдавленное предупреждение. — Что ты делаешь? Джимми проигнорировал его. Его руки, обычно проворные у штурвала, теперь двигались с холодной, методичной точностью. Пальцы впились в пояс комбинезона Кёрли и потянули вниз, стягивая плотную ткань вместе с подкладкой с бедер капитана. Кёрли резко дернулся, пытаясь отшатнуться, но металл шахты сжал его талию и бедра как тиски, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Его мощные ягодицы, напряженные от попыток высвободиться, обнажились в прохладном воздухе коридора. Мышцы под гладкой, загорелой кожей резко выделились рельефом – напряженные, словно высеченные из камня, но абсолютно беззащитные. — Джимми! — Крик Кёрли был резким, полным ярости и паники, но тут же захлебнулся, когда он понял бесполезность своего сопротивления. Его тело содрогнулось от усилия, плечи и спина выгнулись дугой в тщетной попытке сжаться, уйти глубже в шахту, но вентиляция держала его мертвой хваткой. Джимми наблюдал. Его серо-зеленые глаза, лишенные обычной злобной искры, были холодны и сосредоточены, как у хирурга перед операцией. Он видел, как напряглись длинные мышцы спины Кёрли, как дрожь пробежала по его бедрам. Видел, как кожа покрылась мурашками от холода и адреналина. Слышал его прерывистое, хриплое дыхание, отраженное металлом шахты. Без слов, с той же методичностью, он расстегнул ширинку своих собственных рабочих брюк. Звук падающего на решетчатый пол ремня прозвучал неожиданно громко. Кёрли замер. Его тело стало абсолютно неподвижным, застывшим в немом ужасе. Только мышцы спины продолжали мелко, неконтролируемо подрагивать. Он понял. Осознал все происходящее без лишних слов. — Нет, — выдохнул он, и это было не приказ, не угроза. Это было признание собственной беспомощности. Голос сорвался на шепоте. — Пожалуйста… Джим… Мольба повисла в воздухе, встретившись с ледяным молчанием. Джимми придвинулся вплотную. Его колени уперлись в решетку пола по бокам от бедер Кёрли. Он почувствовал тепло его кожи, дрожь, пробегающую по мускулатуре. Одной рукой он грубо раздвинул ягодицы капитана, обнажая анус – маленькое, сжатое от страха и напряжения отверстие. Кожа вокруг него была бледнее, тонкой. — Расслабься, капитан. — прошипел Джимми, его голос был низким, лишенным всякой интонации, кроме холодного приказа. Его пальцы, сухие и шершавые от работы, скользнули вниз. Большой палец с отвратительной, клинической точностью уперся в напряженное мышечное кольцо и надавил. Кёрли взвыл. Звук был диким, вырывающимся из самой глубины. Его тело рванулось вперед с нечеловеческой силой, плечи ударились о стенки шахты, но металл не поддался. Мышцы пресса и спины напряглись до предела, вырисовывая каждый рельеф под тонкой тканью комбинезона на торсе. Анус под пальцем Джимми сжался еще сильнее, став твердым и неподатливым. Джимми не собирался отступать. Его лицо оставалось каменным. Он просто усилил давление. Палец, смазанный лишь слюной, которую он нанес секундой ранее, впивался в сопротивляющуюся плоть. Мышцы Кёрли бешено пульсировали под кожей бедер и ягодиц, пот выступил мелкими каплями на пояснице. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых всхлипов. Боль была острой, унизительной, разрывающей. Пальцы Кёрли вцепились в металл шахты так, что побелели костяшки. — Перестань… сопротивляться, — сквозь зубы процедил Джимми, ощущая, как кольцо мышц под его пальцем наконец, с мучительной медленностью, под этим невыносимым давлением и болью, начало уступать. Палец провалился внутрь на первую фалангу. Кёрли застонал – долгий, прерывистый звук, полный отчаяния и физической муки. Его тело обмякло на мгновение, сломленное этой инвазией, голова беспомощно упала вперед. Джимми почувствовал жар и плотность внутренних стенок прямой кишки, сжимающихся в спазме вокруг его сустава. Он двинул пальцем глубже. Кёрли задрожал всем телом. Глухой стон, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из его сдавленной грудной клетки. Пальцы Джимми, холодные и неумолимые, работали внутри него с жестокой эффективностью. Большой палец, преодолев сопротивление сфинктера, скользнул глубже по иссушенной, сопротивляющейся слизистой. Внутри было тесно, горячо и невероятно сухо. Мускулатура прямой кишки рефлекторно сжималась в болезненных спазмах вокруг вторжения, пытаясь вытолкнуть чуждое тело. Каждое микродвижение пальца Джимми вызывало новый виток мучительного напряжения в зажатых ягодицах Кёрли, заставлял его бедра судорожно дергаться в безнадежной попытке отодвинуться. — Хватит… черт, Джим, ради всего святого… — Голос Кёрли был разбитым, захлебывающимся, лишенным прежней силы. Слезы, смешанные с потом, катились по его вискам, падая на металл шахты. — Ты же… д-друг… — последнее слово сорвалось в шепот, полный непонимания и предательства. Джимми усмехнулся, коротко и беззвучно. Его дружба давно перегорела в горниле зависти. Он наблюдал, как внутренние мышцы Кёрли бешено пульсируют вокруг его пальца, как сухожилия на задней поверхности бедер выпирают, натянутые до предела. Свободной рукой он схватил себя за основание эрегированного члена. Кожа натянулась, обнажая темно-багровую головку. Он направил его туда, где его палец все еще работал – к растянутому, покрасневшему и слегка кровоточащему от насильственного вторжения отверстию. Нащупав сопротивление, Джимми уперся головкой в сжатый, воспаленный сфинктер. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по всему телу Кёрли, услышал его сдавленный вопль. Не было смазки, только сухое, жесткое трение. Он надавил. Боль была неописуемой. Кёрли закричал – высоко, пронзительно, как загнанное животное. Его тело взорвалось яростным, но абсолютно бесполезным спазмом. Ягодицы сжались до каменной твердости, спина выгнулась дугой, ноги затряслись в судороге. Но вентиляция держала его бедра и таз неподвижно. Он был зажат, как в капкане. Джимми игнорировал крик. Его лицо оставалось маской холодной концентрации. Он ощущал, как резиноподобная мышца под головкой члена отчаянно сопротивлялась, как кожа вокруг ануса растягивалась до красноты, как лопались тонкие капилляры. Он навалился всем весом вперед, используя рычаг своего тела. Раздался глухой, влажный хрустящий звук – разрыв ткани. Головка члена, преодолев отчаянное сопротивление, резко провалилась внутрь на сантиметр. Кёрли захлебнулся, его крик оборвался, превратившись в беззвучный, удушливый хрип. Глаза закатились, тело обмякло на мгновение, шокированное невыносимой болью. Внутри было тесно и обжигающе, стенки кишки, неподготовленные, судорожно сжимались вокруг вторгшегося члена, пытаясь его вытолкнуть наружу. Джимми почувствовал это сумасшедшее давление, жар, пульсацию. Он видел тонкие струйки крови, выступившие на растянутой коже и стекающие по внутренней стороне бедер Кёрли, смешиваясь с потом. Видел, как кожа на ягодицах капитана покрылась гусиной кожей от шока и боли. Не давая Кёрли опомниться, Джимми двинул бедрами резко вперед. Его член, толстый и жесткий, проник глубже, растягивая узкий проход с мучительной силой. Мышцы Кёрли снова бешено сократились в ответ, пытаясь сомкнуться, но уже не могли – он был внутри, растягивая его изнутри. Джимми услышал, как Кёрли снова начал задыхаться, его дыхание превратилось в короткие, хриплые всхлипывания. Тело капитана больше не дергалось – оно лишь мелко, неконтролируемо дрожало, как в лихорадке. Джимми замер на секунду, ощущая всю плотность, жар и отчаянные пульсирующие сокращения, обволакивающие его член внутри тела своего капитана. Его собственное дыхание стало ровным, глубоким. Он обхватил бедра Кёрли своими сильными руками, пальцы впились в напряженные мышцы, оставляя белые отпечатки на загорелой коже. Он наклонился чуть вперед, его губы почти коснулись вспотевшей плоской спины капитана. — Вот так лучше, — прошептал он, и его голос звучал низко, почти ласково, но с ледяной ноткой торжества. — Ты всегда был слишком… тесен для этого корабля, Кёрли. Пора расширить горизонты. И с этими словами он рванул бедрами назад, почти до конца выйдя из сжатого прохода, а затем с жестокой силой и окончательной точностью двинулся вперед, вгоняя себя до самого основания. Тело капитана вздрогнуло всем корпусом, издав глухой, захлебнувшийся стон. Джимми вошел в него до конца. Кёрли не мог дышать. Голова гудела, как перегруженный реактор. Каждый нерв кричал о нарушении, о насилии, о невыносимой боли, разрывающей его снизу и расходящейся белыми молниями по позвоночнику. Он впился лбом в ледяной металл шахты, пытаясь найти хоть каплю ясности в этом хаосе ощущений. Но Джимми не давал ему этого сделать. Его ритм был неумолим, механически точным – толчок, глубокое вхождение до самого основания, и снова толчок. Каждое движение вгоняло Кёрли глубже в металлические тиски вентиляции, сдавливая ребра, выкручивая плечевые суставы. Казалось, кости вот-вот треснут под давлением. Боль. Она была всепоглощающей. Острая, режущая – там, где грубая плоть растягивала и рвала нежную слизистую, где воспаленные ткани протестовали против вторжения. Тупая, давящая – от сжатия металлом его бедер и таза, от невозможности сдвинуться ни на миллиметр. Но в этой агонии, где-то в самой глубине, куда достигал каждый жестокий толчок Джимми, произошёл извращённый сдвиг. Волна невыносимого жжения, прокатившаяся после очередного глубокого вхождения, вдруг растеклась, трансформировалась. Не ослабла – нет. Она стала плотной, всеобъемлющей, заполняющей. Слезы все текли по его щекам, смешиваясь со слизью из носа на металле под лицом, но новый крик застрял в горле. Он чувствовал это с невероятной, мучительной отчетливостью. Чувствовал каждую прожилку, каждый сантиметр чужой плоти внутри себя. Жжение растянутого до предела сфинктера сплелось с глубоким, пульсирующим жаром где-то внутри, в самой точке, где Джимми терся о что-то, отчего по телу Кёрли пробежали мурашки – не от холода, а от этого жгучего, незваного ощущения. Что… за черт? Его собственное тело предавало его. Мышцы таза, безумно напряженные от боли и инстинктивной попытки защититься, вдруг дрогнули. Не расслабились – сдались. Отпустили на долю секунды. И это… это было хуже любого удара. Глубокая внутренняя мышца, сжимавшаяся как кулак вокруг вторгшегося члена, разжалась. Джимми тут же воспользовался этим, протолкнувшись еще глубже, с силой, заставившей Кёрли выгнуться в дугу. Новый прилив жгучего трения, но теперь к нему примешивалось что-то иное. Что-то теплое, волнообразное, исходившее из самой точки, где боль была наиболее острой. Это тепло расходилось по низу живота, заставляя его непроизвольно сжаться. Он почувствовал, как его собственный член, до этого сморщенный и беспомощный от страха, отозвался тупой, постыдной пульсацией у самого основания. Нет. Нет, нет, нет! Мысль билась, как пойманная птица. Это боль. Только боль! Но тело не слушалось разума. С каждым новым, более уверенным теперь толчком Джимми, эта волна тепла и давления внутри нарастала. Она сталкивалась с жжением, с чувством разрыва, с унижением – и… не побеждала их. Нет. Она смешивалась. Создавала чудовищный, невыносимый коктейль ощущений, где граница между агонией и чем-то иным, физиологически непреодолимым, стиралась. Кёрли застонал – низко, протяжно, влажно. Не от боли, которая никуда не делась, а от этого предательского, неконтролируемого физиологического отклика. Джимми почувствовал это изменение. Не только ослабление сопротивления, но и едва уловимое подрагивание внутри, новый ритм пульсации, обхватывающей его член. Его тёмные глаза сузились в полумраке коридора. Он замедлил свои толчки, став почти неподвижным, но глубоко введенным. Концентрация на его лице сменилась хищной, будто исследовательской. Он слегка изменил угол, наклонив свои бедра чуть ниже, потом чуть вперед, и после чего начал медленно, с жестокой осознанностью, двигаться короткими, но глубокими толчками. Нашел. Неожиданно резкий, сдавленный вопль Кёрли был другим. В нем прозвучал шок, почти паника. Его тело дернулось в тисках вентиляции с новой, безумной силой, как рыба на крючке. Спина выгнулась неестественно, голова откинулась назад, ударяясь затылком о верхний край шахты. Звук удара был глухим, но Кёрли, казалось, этого даже не почувствовал. Джимми ощутил под собой нечто новое. Твердый, гладкий выступ размером с крупный орех, скрытый в передней стенке прямой кишки. Он с силой уперся в него головкой своего члена. Реакция Кёрли была мгновенной и невероятной. Первая волна накатила острой, режущей болью, смешанной с подавляющим, императивным позывом к мочеиспусканию. Казалось, он вот-вот опорожнится прямо здесь, от этого невыносимого давления. Его живот сжался спазмом, мышцы пресса стали каменными под комбинезоном. Звук, вырвавшийся из его горла, был хриплым, захлебывающимся стоном ужаса. Почти сразу за первой, началась вторая фаза, накрывая ее, как теплая, густая волна. Это было не удовольствие. Это был физиологический взрыв. Глубокий, пульсирующий жар, разливающийся из таза в живот, в пах, в бедра, повсюду. Волна чистого, неконтролируемого стимула. Его собственный член, прижатый к металлу, вздрогнул и налился кровью с пугающей, мгновенной твердостью, пульсируя в такт ударам Джимми по простате. Из щели головки выступила прозрачная капля предэякулята, смачивая холодный металл под ним. Мышцы вокруг вторгшегося члена бешено фонтанировали серией быстрых, непроизвольных спазмов – не для выталкивания, а как судорожная реакция на невыносимую стимуляцию. — Ага... — Голос Джимми был низким, удовлетворенным. Он допёр, что это за источник новой, неожиданной реакции. Его пальцы, впившиеся ногтями в бедра Кёрли, сжались еще сильнее, пришпиливая капитана к месту. — Вот она. Твоя слабая точка. Капитан не мог ему ничем ответить. Его дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Слезы текли ручьями, но он их не чувствовал. Весь его мир сузился до двух точек: невыносимой боли в растянутом, разорванном отверстии – и этого глубокого, пульсирующего жжения внутри, которое заставляло его тело предательски отзываться. Каждый целенаправленный толчок Джимми теперь бил прямо в эту точку. Боль от растяжения и трения никуда не делась, она горела ярким пламенем, но теперь ее пронзали электрические разряды этого насильственного удовольствия. Оно было густым, липким, всепоглощающим и абсолютно нежеланным. Его разум кричал от отвращения, от унижения, от предательства собственной плоти. Но тело... тело сжималось вокруг члена Джимми новыми, влажными спазмами, бедра мелко дрожали, а собственный орган пульсировал, требуя облегчения, которого он стыдился больше самой боли. Джимми усилил натиск. Его движения стали короче, быстрее, целенаправленнее. Он уже не просто трахал – он долбил эту точку внутри Кёрли с садистской точностью. Он наблюдал, как спина капитана выгибается в конвульсивных дугах, как его пальцы скребут по металлу шахты, как из его горла вырываются нечленораздельные, хриплые звуки – смесь стонов, всхлипов и подавленных криков. Джимми видел, как капли пота стекают по напряженным икрам Кёрли, как дрожат его ягодицы под каждым ударом, как его собственный член, твердый и беспомощный, оставляет мокрый след на холодном полу. Пилот почувствовал это первым. Не крик, не стон – а внезапно глубокое, внутреннее сжатие. Мышцы вокруг его члена, уже измученные и воспаленные, вдруг спазмировали с новой, невероятной силой. Это был мощный, волнообразный пульс, идущий из самой глубины, оттуда, куда он так методично и жестоко бил головкой. Ритм его собственных толчков сбился на мгновение – тело Кёрли буквально всосало его глубже, сжимаясь влажными толчками. Он замер, глубоко введенным, прижатым всем весом к дрожащим ягодицам капитана. Его пальцы, впившиеся в бедра Кёрли, ощутили, как все крупные мышцы под кожей – бицепсы бедер, ягодицы, даже икры – напряглись до каменной твердости в едином, тотальном сжатии. Глухой, захлебнувшийся стон вырвался из шахты, переходя в высокий, сдавленный визг, который тут же оборвался, словно Кёрли вот-вот лишится сознания от перегрузки. Джимми видел. Видел, как спина капитана выгнулась в неестественную, почти болезненную дугу, плечи рванулись вперед, упираясь в стенки шахты с такой силой, что послышался скрежет металла. Его лицо, обращенное вниз, было скрыто, но Джимми видел, как дрожат его затылок и шея, как струйки пота и слез смешиваются на коже. Видел главное – как бедра и таз Кёрли, зажатые вентиляцией, все же совершили короткое, судорожное движение вперед, навстречу его члену, в попытке получить еще больше этого разрушительного трения. И затем – разрядка. Не оргазм в привычном смысле. Это был взрыв чистой физиологии, сметающей свободу. Тело Кёрли вздрогнуло всем корпусом в последней, мощной конвульсии. Из прижатого к холодному металлу члена капитана, вопреки его отчаянному внутреннему протесту, хлынула струя. Сперма, горячая и густая, брызнула на решетчатый пол с приглушенным звуком, ритмичными толчками, смешиваясь с потом и кровью. Это длилось несколько секунд – унизительное, неконтролируемое извержение, сопровождаемое прерывистыми, хриплыми выдохами, больше похожими на рыдания. Его мышцы, обхватывающие член Джимми, бешено зафонтанировали серией быстрых, мелких спазмов – посмертная агония нервной системы, перегруженной до предела. Джимми с интересом наблюдал за этим процессом. Его собственное дыхание стало резким, прерывистым. Вид этого – абсолютной потери контроля, полного физиологического подчинения, даже в агонии, – был сильнее любого удара. Он чувствовал, как горячие внутренние стенки Кёрли продолжают судорожно сжиматься вокруг его члена, выжимая последние капли его собственного семени. Это было влажное, пульсирующее объятие. Триумф был острым, как удар ножом. Он сделал это. Сломал не только сопротивление, но и саму волю к защите. Заставил этот идеал, эту выверенную машину, извергнуть себя по его прихоти. — Вот и все, — прошипел Джимми, его голос был хриплым от напряжения, но в нем не было ни капли сочувствия, только ледяное самоудовлетворение. Он не двигался, наслаждаясь последними подрагиваниями мышц Кёрли, ощущая, как внутренний жар капитана смешивается с его собственным нарастающим возбуждением. Тело впереди него обмякло, превратившись в тяжелую, дрожащую массу. Стон, доносящийся из шахты, был слабым, разбитым, полным пустоты и шока. Кёрли кончил. Не от удовольствия, а от невыносимой перегрузки, которую устроил ему Джимми. И для второго пилота это было лучше любой победы. Теперь настал его черед. Он не стал ждать, пока дрожь в бедрах Кёрли окончательно стихнет. Ощущение было слишком мощным, слишком принадлежащим ему – это влажное, пульсирующее сжатие изнутри, эти последние судорожные подрагивания мышц, обхватывающих его член. Триумф был острым, металлическим на вкус, как кровь на губах после пощёчины. Он видел результат – лужицу спермы на полу, жалкое подрагивание прижатого к металлу члена капитана, слышал его прерывистые, захлебывающиеся всхлипы, доносившиеся из темноты вентиляции. Это был звук окончательной капитуляции. Не духа, может быть, но плоти. И этого для Джимми сейчас было достаточно. Он рванул бедрами назад, почти полностью выйдя из разорванного, воспаленного прохода. Кёрли вздрогнул всем телом, издав короткий, болезненный стон – боль вернулась с новой силой, без приглушающего эффекта шока и стимуляции. Но Джимми уже двигался вперед. Не для медленной пытки, не для исследования. Теперь его движения были резкими, зверскими, движимыми накопившимся напряжением и жаждой собственной разрядки. Толчки стали короче, сильнее, безжалостнее. Он вгонял себя в Кёрли с грубой силой, используя его тело как инструмент для собственной разрядки. Каждый удар бедер о ягодицы отдавался глухим шлепком в тишине коридора, смешиваясь с приглушенными хрипами, доносившимися из шахты. Джимми не искал больше простату, не пытался продлить агонию. Он просто брал. Глубоко, до основания, с силой, заставляющей вентиляцию скрипеть под давлением. Он чувствовал жар, липкую влажность внутри, ощущал, как разорванные ткани обжигающе сжимаются вокруг него в тщетной попытке защититься. Видел, как спина Кёрли напрягалась в последних судорожных попытках вырваться, как его пальцы в последнем отчаянии царапали металл. Но это лишь подливает масла в огонь. Унижение капитана, его абсолютная беспомощность, предательство его собственного тела – все это слилось для Джимми в один мощный, темный поток возбуждения, сжимающий его живот тугой, неумолимой пружиной. Его дыхание превратилось в резкие, свистящие вдохи. Пальцы, впившиеся в бедра Кёрли, впились так, что точно оставят синяки. Взгляд затуманился, сосредоточившись на точке где-то в пространстве перед собой, но не видя ничего, кроме этого нарастающего пика. Мысль о том, что он кончает в него, в этого идеального, ненавистного Кёрли, пока тот застрял и унижен, подбросила последнюю щепку в костер. Разрядка настигла внезапно и мощно. Не волна удовольствия, а скорее судорожный, почти болезненный спазм, вырывающийся из самого низа живота. Джимми резко вогнал себя в Кёрли до упора и замер, его тело содрогнулось в немом рывке. Губы сжались в тонкую белую линию, сдерживая любой звук – он не даст Кёрли услышать его уязвимость даже сейчас. Внутри капитана, в разорванной, обжигающей глубине, он ощутил пульсирующие толчки собственного члена. Горячая сперма вырывалась мощными струями, заполняя узкое пространство, смешиваясь с кровью, слизью и остатками насильственного семени самого Кёрли. Каждый спазм был глубоким, вытягивающим, оставляющим после себя пустоту и липкое удовлетворение. Он оставался неподвижным несколько долгих секунд, глубоко введенным, чувствуя последние подрагивания своего члена и ответную, слабую пульсацию внутренних мышц Кёрли вокруг него. Воздух в коридоре пахло потом, металлом, сексом и медью. Затем, без единого слова, Джимми резко вытащил себя. Член, влажный, покрасневший, вышел с легким, непристойным звуком. Он быстро застегнул ширинку, поправил брюки. Его лицо было бледным, покрытым испариной, но выражение – каменным, лишь в глазах тлели остатки адреналина и темного торжества. Кёрли не шевелился. Только тихие, прерывистые всхлипы и мелкая дрожь в обнаженных ягодицах и бедрах выдавали, что он в сознании. На полу под ним, рядом с лужей его собственной спермы, лежал серебряный медальон – компасная роза, выпавшая из его ослабевшей руки в самом начале кошмара. На его гладкую, холодную поверхность упала капля белой, вязкой жидкости. Джимми наклонился. Не к Кёрли. К медальону. Он поднял его пальцами, избегая липкого пятна. Серебро было холодным и тяжелым в его ладони. Он бросил беглый взгляд на застрявшего капитана, на дрожащие плечи, на жалкую картину его унижения. — Почти забыл, зачем ты туда полез, — его голос прозвучал хрипло, но уже обретал привычную язвительность.

***

Продолжение следует...?