Плечи в веснушках

Тик-так. Тик-так. — Не надо, пожалуйста. Собственный голос показался Серёже слабым, едва слышным. Он отчаянно напрягал связки и сглатывал вязкую, отдающую горечью слюну. — Сергей, это важнейшая часть нашей работы. Серёжа дёрнулся. Смирительная рубашка противно стягивала руки. Солнце било в высокие окна. За последние месяцы он так редко покидал полутёмную палату, что теперь глазам становилось больно от яркого света. Серёжу приводили сюда раз в несколько дней, оставляли в кожаном кресле с подлокотниками, а потом Софа запирала дверь. Кабинет погружался в тишину. Рубинштейн закатывал рукава, отпирал дверцу часов и запускал маятник. Тик-так. Тик-так. — Пожалуйста… Вениамин Самуилович встал у него за спиной. Шершавая ладонь сжала Серёже подбородок, в нос ударил ненавистный запах табака. — Сергей, не надо сопротивляться. Тик-так. От обманчивой мягкости в голосе доктора пробирала дрожь. Серёже на макушку опустилась тяжёлая ладонь. — Всё внимание вот сюда. Тик-так. Маятник неумолимо раскачивался. Сергей втянул носом воздух. В уголках глаз собралась солёная влага, он моргнул и почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Тик-так. Из горла вырвался мучительный всхлип. Хотелось вцепиться в подлокотники и ощутить хоть какую-то опору. По коже прошёл озноб. Тик-так. Пожалуйста, пусть это скорее закончится. Над ухом раздался щелчок пальцев.

***

Серёжа резко выпрямился и повёл плечами, сбрасывая оцепенение. Он сидел напротив распахнутого настежь окна. Мягкий ветер задувал в комнату. Вечернее небо мерцало у самого горизонта. Сергей утомлённо потёр виски. Голова гудела, он с трудом отогнал от себя тяжёлые воспоминания. Перед глазами так и стоял раскачивающийся маятник. Он как сейчас помнил, какими зловещими бликами играло на корпусе часов солнце. — Серый? Олег положил руку ему на плечо, а потом уселся напротив. Ладони у него были слегка влажные, на тёмной футболке были заметны следы муки. Он с тревогой заглянул Серёже в глаза. — В чём дело? С кухни шёл запах свежеиспечённого хлеба. Олег любил приготовить что-то простое и вкусное, а потом накрыть на стол на террасе. Они могли просидеть там до поздней ночи, держась за руки и глядя, как вспыхивают первые звёзды. Серёжа думал, что никогда не был так счастлив, как в эти тёплые летние вечера. — Вспомнил кое-что… нехорошее. Олег вздохнул. Разумовский уронил голову ему на плечо и зажмурил глаза. — Рубинштейна. В комнате замерла тишина. Стало слышно, как на крыше щебечет какая-то птица. При других обстоятельствах Сергей непременно высунул бы голову из окна, чтобы её рассмотреть, но сейчас только осторожно погладил Олега по загривку. — Я с ним разберусь, — твёрдо пообещал Волков, на что Серёжа только покачал головой и уткнулся носом в тёплую шею. — Родной, в его бумажках может быть что-то про… того, второго. Ты же сам говорил, что боишься, что он снова проснётся. Сергей несчастно усмехнулся. Взгляд его скользнул в сторону и коснулся покалеченного уха. Олег поспешил поцеловать костяшки дрожащих пальцев. — Перестань, ты ни при чём. Разумовский опустил глаза. Грудь всё равно сдавило чувство вины. Олег был прав, если у Рубинштейна есть какая-то информация — она может помочь, и Серёжа наконец будет принадлежать только себе. — Если… когда ты к нему пойдёшь, — он рассеянно коснулся клейма на загорелой коже. — У него в кабинете стоят часы с маятником. Такие… у них золотой корпус, — Серёжа вскинул подбородок, глаза его вспыхнули ярким сосредоточенным блеском. — Я прошу тебя, Олег. Разбей часы.