Я стала хозяйкой двух волков

      Поместье Ноттов пахло пылью и забвением. Не тем драматическим запустением Малфой-мэнора, а тихим, равнодушным упадком дома, в котором просто перестали жить. Я провёл тут один последний месяц, и за это время успел оценить масштаб катастрофы: вывезенные ценности, распроданные с молотка фамильные безделушки, атмосфера, пропитанная отчаянием последних владельцев перед крахом. Моя комната была единственным островком порядка в этом море хаоса. И именно туда я притащил бесчувственное тело Драко.       Всё сделал по инструкции, которую когда-то, кажется в другой жизни, вбивал в себя на случай ранений: остановил кровь, очистил раны, наложил мази и бинты. Домовик, древний и подслеповатый, принёс горячей воды и чистых простыней, бормоча под нос что-то о «позоре рода» и «юных негодяях». Я велел ему заткнуться и уйти, оставив Малфоя одного в спальне. Шум в ушах от её проклятий и его криков наконец начал стихать, оставляя после себя вакуумную, звенящую тишину. Я спустился в главный зал, опустился в кресло у холодного камина и уставился в потолок с осыпающейся лепниной.       В тишине мысли наконец собрались вместе и просто текли, холодные и тягучие, как та смола, что сочилась из трещин в фамильном склепе.       Она перешла черту. Не ту, абстрактную, моральную — с ней мы все давно простились. А черту эффективности. Довести живой, полезный актив до состояния неработоспособной развалины в первый же день — это не стратегия. Это истерика. В её хладнокровии на суде, в её продуманных условиях была скрытая трещина, и сегодня мы все в неё провалились. Она действовала как загнанный зверь, который наконец добрался до обидчика. Показательно. Поучительно. И чертовски неудобно.       Мне было… неприятно. Не больно, не страшно — именно неприятно. Как от вида неумелой, но слишком усердной работы. Особенно когда эта работа ведётся над твоим единственным, пусть и насквозь токсичным, союзником по этой пиздецовой ситуации. Её ненависть к Драко была чистой, личной, почти физической. Ко мне она относилась как к сопутствующему ущербу, не забывая, чьими руками пытали её подруг. Она использовала меня, как палача Драко, а потом ставила последствия моего послушания мне же в пример, мол: смотри, Нотт, что будет, если ослушаешься.       Её методы были примитивны: боль, унижение, стравливание. Классика для ломки. Но она била по Драко с такой яростью, что не оставила ему даже клочка того холодного высокомерия, за которое он всегда цеплялся. Она вывернула наружу то, что он десятилетиями замораживал. Она заставила его плакать. И в этом была её главная победа и её главная ошибка. Потому что сломанный до основания инструмент — бесполезен. А ядро его гордости, пусть обугленное, всё ещё тлело. Я это видел в его глазах перед самым отключением. Ненависть — отличное топливо для выживания.       И как бы не злился Малфой, я… Я сделал правильный выбор. Я не сопротивлялся, когда она приказала. Я ударил его, когда она приказала. Я бил до тех пор, пока она не сказала «стоп». Я спас свою шкуру. И тем самым подписал себе другой приговор. Драко будет ненавидеть меня теперь ещё сильнее. И будет прав. Но эта ненависть — единственное, что может не дать ему окончательно распасться. И мне, блять, придётся с этим работать. Потому что если он сломается окончательно, я останусь с ней один на один. А одиночная цель всегда привлекательней для удара.       И это «спасибо» от меня. Попытка выслужиться, да и просто подметить очевидное: сегодня мне повезло. Она выбрала главную цель. Она была избирательна. И глупо было бы не заметить это. А благодаря моей слабости теперь она знает, что у меня есть кнопки. Слабые места. Предсказуемость в подчинённом — это хорошо. Но предсказуемость в слабости — это риск.       Обратно в Азкабан я не вернусь. Ни за что. Значит, придётся играть. Балансировать. Не стать вторым Драко, но и не превратиться в бездушное орудие, которое она сломает в следующий раз для устрашения уже самого Малфоя. Нужно найти свою нишу в этом новом, ублюдском порядке вещей. Быть полезным, но не незаменимым. Покорным, но не сломленным.       Характерный хлопок раздался у меня за спиной. Я не обернулся. –Молодой господин проснулся, — просипел домовик. — Бредит. Зовёт то отца, то… ту самую грязнокровку.       В его голосе сквозило отвращение, но не к нам — к ситуации, позорящей дом.       Интересно. Уже не Грейнджер, и даже не «хозяйка». Инстинкты, прорывающиеся сквозь морок. Очень показательно. –Спасибо, — сказал я, не отрывая взгляда от потолка. — Принеси бульон. И коньяк.       Домовик исчез с тихим ворчанием. Я медленно поднялся из кресла. Коньяк, который он принёс через минуту, оказался выдержанным и обжигающе крепким. Как и всё в этом доме — когда-то хорошее, теперь горькое. Я сделал глоток, почувствовав, как тепло разливается по груди, но не достигает того холодного комка, что засел где-то под рёбрами.       «Расслабься, Нотт, — пробормотал я сам себе, направляясь к лестнице. — Самый страшный день, скорее всего, уже позади».       Я почти поверил в это. Почти.       Дверь в спальню была приоткрыта. Я вошёл без стука. Драко лежал в той же позе, но теперь его глаза были открыты и смотрели в потолок с таким сосредоточенным, пустым вниманием, будто он пытался разглядеть в трещинах штукатурки ответы на все вопросы. – Малфой? – спросил я тихо, останавливаясь в двух шагах от кровати.       Он медленно, с видимым усилием, перевёл на меня взгляд. Сначала в нём не было ничего. Потом, словно из глубокого, тёмного колодца, начала подниматься знакомая субстанция. Узнавание. Осознание. И следом, наливаясь густотой, поднималась та самая, чистая, неразбавленная ненависть. Та, что могла согреть лучше любого камина. – Уёбище, – хрипло выдавил он. Голос был сорванным, измочаленным, но интонация – та самая, презрительная и надменная. Как будто он лежал не в потрёпанной постели в доме Ноттов, а на своём позолоченном ложе в Мэноре.       Уголок моего рта сам собой дёрнулся. Слава Салазару. Ядро цело. – Приветствую в мире живых, – ухмыльнулся я, подходя ближе и садясь на край кровати. Он попытался отодвинуться, но тело его не слушалось, отозвавшись резкой болью. Он сжал зубы, заглушив стон. – Рад, что узнаёшь меня.       Драко закрыл глаза, с силой сжав веки. По его бледному, испачканному остатками крови и слезами лицу пробежала судорога. – Убирайся к чёрту, – прошептал он. – Не могу, – отозвался я, глядя, как неподвижны его руки на одеяле. Одна – туго забинтована. – Ты мой почётный гость. И, на секундочку, ты в моем доме.       Малфой открыл глаза и уставился на меня. Ненависть в них теперь подёргивалась усталостью и болью, но не гасла. – Ты ударил меня, – сказал он плоским тоном, констатируя факт. – Она приказала, – парировал я так же ровно. – А ты, если не забыл, только что получил наглядную демонстрацию того, что бывает за ослушание. Мне не хотелось стать следующим экспонатом в этой выставке. Ты бы на моём месте поступил точно так же.       Драко промолчал, отвернувшись к стене. Его дыхание снова стало неровным, но теперь не от физической боли – от ярости, которую некуда было выплеснуть. – Она сошла с ума, – пробормотал он в стену. – Нет, – возразил я. – Она просто наконец-то получила то, чего хотела. Власть. Над тобой. Контроль. Над тобой. Возможность причинять боль. Тебе. Так что она явно здоровая, целеустремлённая личность.       Он фыркнул – сухим, беззвучным смешком, больше похожим на предсмертный хрип. – А ты… ты её благодарил, – в его голосе прозвучало омерзение, настоящее, физическое. – Я констатировал факт. Она могла пытать нас обоих. Она выбрала одного. Это рациональное решение, и я оценил его здравый смысл. Как оценил бы и обратное. – Я помолчал, давая словам впитаться. – Тебе стоит последовать моему примеру. Не благодарности. А трезвому расчёту. Пока она сосредоточена на тебе, у меня есть пространство для манёвра. И если я буду достаточно полезен ей, но не слишком, я смогу это пространство использовать. В том числе, чтобы ты не сдох здесь от сепсиса или сам не сошёл с ума.       Он снова повернулся ко мне. Его серые глаза, потускневшие и воспалённые, изучали моё лицо с холодным интересом. – Какой благородный порыв, Нотт. Ты заботишься обо мне, – язвительно протянул он. – Я забочусь о системе, – поправил я его. – В которой мы сейчас оба находимся. Ты – её главная мишень и главный раздражитель. Я – вспомогательный инструмент. Если главная мишень развалится, инструмент станет следующей мишенью. Мне это не нужно. Поэтому, как ни цинично это звучит, твоё психическое и физическое здоровье сейчас в числе моих приоритетов.       Я встал, подошёл к столику, где стояли склянки с зельями, и налил в чашку мутного, пахнущего полынью отвара. – Пей, – сказал я, возвращаясь к кровати и протягивая чашку. – Обезболивающее и успокоительное. Снотворного туда не подмешал, можешь не дергаться.       Он с недоверием посмотрел на жидкость, потом на меня. Взял чашку здоровой рукой, пальцы дрожали. Сделал глоток, сморщился. – Гадость, – выдохнул он. – Как и всё в этой жизни, – согласился я, возвращаясь к своему креслу в углу комнаты. – Привыкай. У нас впереди три года подобной гадости. И лучшее, что мы можем сделать – это не дать ей превратиться в абсолютный ад. А для этого нам нужно хотя бы сотрудничество.       Он допил отвар, поставил чашку на тумбочку и снова уставился в потолок. Ненависть в его глазах понемногу замещалась тяжёлым, беспросветным пониманием. –Блять, Нотт. Вот ответь мне: ну как ты можешь так жить?!       Голос Малфоя сорвался на хрип, но в нём не было уже той прежней, всесокрушающей ярости. Было что-то другое: отвращение, смешанное с искренним, животным недоумением.       Я откинулся в кресле, нащупывая в кармане пачку сигарет, которую прихватил из зала. Закурил не торопясь, давая себе необходимую паузу. Дым щекотал горло, заполняя пространство между нами едкой, успокаивающей пеленой. Как так жить? Интересный вопрос. Особенно от того, кто только что жить чуть не перестал. – Ты про что конкретно? – спросил я на выдохе, наблюдая, как дым клубится под потолком с облупившейся росписью. – Про то, как я не сломался под ней? Или про то, как я ударил тебя? Или про то, как сейчас сижу тут и рассуждаю о стратегии, пока ты страдаешь на кровати? – я надавил специально, но, казалось, даже слегка перегнул. – Про всё! – Драко рванулся было приподняться, но боль швырнула его обратно на подушки. Он застонал, сжав зубы. – Про эту твою… ебучую систему! Про расчёты! Про «полезность»! Ты же как робот, сука! У неё глаза горели, она нас… она меня чуть не убила, а ты – «рациональное решение оценил»! Да ты хоть что-нибудь чувствуешь?!       Вот оно. Корень вопроса. Он не про тактику. Он про душу. Вернее, про её отсутствие. Драко, разодранный в клочья, вывернутый наизнанку, требовал доказательств, что я – такой же. Что где-то под холодным расчётом есть такая же трещина, такая же боль.       Я сделал затяжку. Чувствую ли я что-нибудь? Да. Я чувствовал тупое, сосущее ощущение под ложечкой, когда вёл его, окровавленного, к камину. Я чувствовал противный привкус страха на языке, когда её палочка была направлена на меня. Я чувствовал леденящее душу одиночество в этом проклятом доме за месяц до его прихода. Но всё это было… тихо. Не крик, а шёпот. Не пожар, а тление где-то глубоко внутри, где никто не увидит. Я затушил сигарету в пепельнице. – Чувствую, – сказал я наконец, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. – Просто не показываю, не даю плохим эмоциям разрастаться. Ярость – ослепляет. Страх – парализует. Отчаяние – убивает. У тебя сегодня всё вырвалось наружу. И это чуть не стало концом. А я… – я сделал ещё одну затяжку, – я просто держу это внутри. Ты тоже стараешься, я вижу. Но ты настолько долго скрывал абсолютно все чувства, что когда она вывела тебя на малейшую реакцию, плотину прорвало под слишком сильным для тебя напором. Я же давно учился маскировать лишь то, что требуется. Потому что так легче переживать такие вот ситуации. Потому что людям не нравится общаться с постоянно бездушной машиной и со слабаками. И потому что в мире и так слишком много дерьма.       Я вновь замолчал, подбирая правильные слова и наблюдая за меняющимся эмоциями на лице Драко. И, разглядев в его глазах сначала понимание, а потом спешно накатывающую волну негодования, прервал её первым. – Ей нужны и наши эмоции, из которых она черпает силы, и полезность. Это одинаково ценно, но первое подвергает человека большему риску. Я выбираю более надежное: быть рабочим инструментом, а не сломанной игрушкой, которую выбросят в окно при первом же треске.       Слизеринец молчал, уставившись на меня. В его потухших глазах мелькали осколки понимания, но принять это он не мог.        Я поднялся и снова подошёл к столику со зельями. Налил себе воды. Пил медленно, чувствуя, как холодная влага стекает внутрь, но не может погасить тот внутренний жар, что разгорелся после его вопросов.       Наконец, Драко заговорил. – Так это что же, по-твоему, я – слабый?– прошипел он. – Потому что сломался?!Потому что… – Потому что ты позволил себе быть человеком, – перебил я его. – В ситуации, где выживают либо монстры, либо очень тихие, хитрые твари. В этот раз ты попробовал быть человеком – и проиграл. Я же упорно стараюсь быть вторым. Твой верный способ – очевидно, первый. Оба – дерьмовые, но пока должны работать.       И тут Малфой выдал ту самую, прежде теплящуюся у него в груди все это время гневную тираду, которую он старательно выстраивал последние минуты. –Какой же ты, блять, бесчувственный робот, Нотт. Терпеть такое, бесприкословно исполнять каждый каприз, подчиняться по кивку, без сомнений прогибаться, почувствовав малейшую силу противника... Да ты просто жалок! Где твоя гордость? Где тот самоуверенный, наглый парень, которого я знал?! От моего друга осталась разве что жалкая, ничтожная, дешевая пародия, не способная даже...       Я с громким стуком поставил стакан на деревянную поверхность, на мгновение прервав его бешеный словесный поток. Мне этого хватило, и я начал свой:        – Ты хочешь, чтобы я рыдал в голос? – спросил я, оборачиваясь к нему. – Чтобы рвал на себе волосы и каялся? Чтобы мы вместе предались благородному саморазрушению? Это было честно, да. Возможно, даже приятно. А потом она бы пришла и добила нас обоих, потому что слабым и раздавленным тут не место. Я выбираю быть на поводке, а не в могиле. И мне плевать, кажется ли это бесчеловечным.       Малфой снова отвернулся к стене. Его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. – Я ненавижу тебя, – пробормотал он в стену. Но в этих словах уже не было той всепоглощающей силы. – Знаю, – кивнул я. – И это нормально. Ненавидь. Это тебя держит. Только, ради всего святого, не позволяй этой ненависти тебя съесть. Она нам ещё пригодится. Как горючее.       В комнате повисло тяжёлое молчание. – Значит, ситуация такова, – наконец сказал Драко, не оборачиваясь. Голос был глухой, усталый. – Я – хворост. Ты – бензин. А она – сам огонь, который нас жжёт. Весёлая перспектива. Уголок моих губ дрогнул. – Не сказал бы, что весёлая. Но пока единственная. До тех пор, пока мы не найдём способ… отвести этот огонь в сторону. Или не погасим его.       Блондин резко повернул голову, и в его глазах на секунду вспыхнул прежний, острый интерес. – Это уже звучит как измена, Нотт. – Это звучит как долгосрочное планирование, – поправил я, встречая его взгляд. – Пока что у нас нет ни сил, ни возможностей. Но они могут появиться. Если мы будем достаточно полезны, чтобы нас держали рядом. И достаточно целы, чтобы что-то сделать, когда шанс выпадет.        – Ты действительно веришь, что у нас есть шанс? – сухо спросил он. Я пожал плечами. – Шанс есть всегда. Даже у трупа. Я просто предпочитаю более… активные формы существования. Так что да. Я верю. Потому что иначе зачем всё это? Только ради того, чтобы три года помучиться и сдохнуть? – Я покачал головой. – Слишком скучно. И слишком по-гриффиндорски – героически страдать. Я всегда был за то, чтобы из дерьма сделать хоть что-то полезное.       На лице Малфоя, исцарапанном и бледном, появилось что-то, смутно напоминающее былую саркастическую ухмылку. – Из дерьма. В рабстве у безжалостно мстящей ведьмы. Ты определённо сошел с ума, Нотт. Просто твое безумие тихое и умеющее скрываться от чужих глаз. – Самое опасное, – согласился я, чувствуя, как напряжённость в комнате наконец-то спадает. – Теперь спи. Завтра будет не легче, но боль должна притупиться. А послезавтра… послезавтра нам, возможно, придётся думать о том, как вернуться в Хогвартс и делать вид, что ничего не произошло. Я направился к двери. – И, Драко? – М-м? – Если ещё раз назовёшь меня роботом, я доложу хозяйке, что ты достаточно окреп для очередной порции воспитательных мер. В ответ донёсся слабый, хриплый смешок. – Иди нахуй, Тео. – Взаимно.       Я усмехнулся, закрыл дверь и спустился вниз, в пустой, холодный зал. Сел в то же кресло. Тишина снова обступила меня, но теперь она была другой. Не звенящей пустотой, а тяжёлым, насыщенным ожиданием.       Главное сделано. Мы нашли общую точку — желание выкарабкаться из стремительно затягивающей нас бездны.       Завтра начнётся настоящая работа. Нужно будет успех переговоров – показать ему безусловную выгоду от создания нашего альянса.       Но это завтра. А сегодня — только тишина и странное, непривычное чувство: я больше не один в этой лодке. И мне остаётся только надеяться, что мой единственный попутчик не мечтает столкнуть меня за борт.

***

      Конечно, мне стоило ещё тогда заметить, что когда я выходил из комнаты наверху, я услышал за дверью короткий, сдавленный звук — не стон. Что-то вроде отрывистого выдоха, горлового и сухого. Знакомого до мурашек. Тот самый звук, который Малфой издавал, когда в голове у него щёлкал последний кусочек пазла чьей-то судьбы.

      Тогда я не распознал его. И не услышал тот приглушённый голос, пропитанный ядом и болезненным предвкушением:

«Сдерживаешь эмоции, Нотт? Что ж, я заставлю тебя продемонстрировать их всех. Я заставлю тебя пасть на колени не по её приказу, а в приступе отчаяния. Я сделаю так, чтобы ты задыхался от собственных рыданий. Я добьюсь того, чтобы твои крики слышал весь Хогвартс. И, клянусь, последним, что ты увидишь сквозь слезы, будет моя улыбка»