Я стала хозяйкой двух волков

      Я не ожидал её предложения. Ну, не совсем, конечно, ведь я понимал, что она будет мстить. Но чтобы такая правильная девочка решилась на столь.. (откровенный, что-ли?) шаг, было неожиданностью. Хотя, объективно, большей неожиданностью был вообще её приход и тот факт, что она решилась пойти на сделку. Надо признать, условия в её блокноте я читал предельно внимательно, ожидая подвоха. Мне казалось, не может все быть так вот просто – по договору она даже не сможет меня убить. Хотя, назвать рабство словом "просто" это сильно. Но в то время я так и думал, так как не осознавал всю серьёзность, а чувство эйфории от скорого освобождения заглушало голос разума. Наверное, моей главной ошибкой было считать её слишком доброй и порядочной, чтобы делать такие вещи, как те, что она делает сейчас, с живыми людьми, так еще и со старыми знакомыми. Да, уж наверное, это мой просчет – не осознать её сучью сущность еще в момент озвучивания требований. Мой косяк, сам и расплачиваюсь.       Я видел, как она волновалась, когда я читал лист с требованиями. Это было... Смешно. Гермиона, видимо, откровенно не понимала, какую власть имела уже тогда. Ведь читая её условия я уже был согласен на почти любые, ведь договор с Грейнджер буквально единственный положительный выход из положения.       Итак, объясняю: отсиживаться в Азкабане всю свою жизнь я не собирался, ведь тогда моя семья потеряла бы всё: власть, почёт, уважение, связи, деньги, ну, и самое главное – наследника. Скорее всего, когда бы я вышел, имущества у Малфоев совсем не осталось, а строить новый бизнес будучи сидевшим Пожирателем смерти почти невозможно. Даже если бы меня заперли меньше, чем на 10 лет, то тюрьма все равно повлияла бы на меня необратимо. То, что я почувствовал, находясь там всего пару недель, на тот момент, уже было близко к полному уничтожению себя изнутри, а если бы я пробыл там года...       А между тем посадить меня было за что. Одни только воспоминания Гермионы уже стоили бы мне нескольких десятков лет, а то и пожизненного. Благо, в военное время я в основном ей и занимался. Не сразу, конечно, до момента её попадания в плен, я работал и с другими. С теми, однако, все было проще: они раскалывались, и мгновенно исчерпывали свою полезность. Решение об убийстве, как и, впрочем, само убийство ненужных пленных осуществлял Тёмный Лорд. Таким образом, за них наказание я бы не получил: нет доказательств. Могли бы рассказать другие Пожиратели, которые в период судов стараюсь максимально обелить своё имя за счёт других, но во время пыток, с жертвой я находился почти всегда один на один, поэтому их слова не докажешь.       Поэтому проще всего было бы просто убрать золотую девочку. Благо, для этого, связей у меня пока еще было достаточно. Но вся беда в том, что даже за отсутствием Грейнджер, было много других свидетелей, подтверждавших мою причастность к Пожирателям смерти. К тому же, остальные из трио могли поднять ненужный шум вокруг смерти своей подружки, да и они сами могли рассказать о пытках Гермионы. Поэтому нужно было убивать двух зайцев одним выстрелом, что я и сделал: и деактивировал Грейнджер, и нашел себе защитника из народа, более того, из своих жертв, так ещё и с идеальной репутацией. Прекрасно, жаль только, что во время выстрела дуло смотрело на меня.       Я уже был на седьмом небе от счастья, когда понял, что она пришла. И на девятом облаке, когда Гермиона сама предложила прекрасные условия: я буду на свободе, и моим финансам и роду ничего не угрожает! Что может быть лучше? Да, перспектива стать рабом гриффиндорки ещё тогда слегка пугала, но радость заглушала остальные эмоции и разум в ноль. Чтое такого могло произойти?       На судах Гермиона на пару с моим адвокатом стояли за меня, кажется, до смерти. Ну, Ганс-то точно, а Герм все же шифровалась. Дело было сложное, и потому затянутое. В конце концов, вердикт был утверждён: оправдан. Правда, дали несколько лет условно, но разве это трагедия? На порыве моего освобождения смягчили наказание и отцу: теперь вместо казни его ожидает холодная тюрьма на остаток жизни. Я не верю в то, что он долго проживет в таких условиях, но хоть что-то.       Сразу же после суда, 17 июля, мы заключили договор. На месяц раньше, чем Гермиона с Ноттом. Мы с Тео, кстати, тоже заключили сделку, так сказать "на всякий предательский". А, да. Когда сделка с Тео была зкалючена, я, как и приписывалось в договоре, стер Блейзу память об обете. Вообще полностью, каждую деталь, что могла быть как-то с ним связана. Кстати, по наставлению того же Блейза, Гермиона еще до судов стерла и Джинни и Полумне все воспоминания о пытках со стороны Тео, дабы наличие у них желания засадить Нотта не помешало нашему плану, ведь за отсутствием памяти отсутствовали и аргументы.       Надо сказать, я был очень удивлен терпению Гермионы: она дала мне целый месяц, до выхода Нотта из тюрьмы, на восстановление после Азкабана, и отдала лишь один, первый приказ: я должен был поехать в Хогвартс в этом году. Она тоже, естественно, едет. После войны здание за лето почти отремонтировали, и, поскольку весь последний год мы по факту и не учились, да и сдать ЖАБА никто не успел, Грейнджер возвращалась на ещё один учебный год за аттестатом. И решила прихватить с собой и нас. Видимо, чтобы достичь вершины изощренных издевательств.

***

21 августа, загородный дом Гермионы Грейнджер.       Мы стоим у камина в назначенное время. Мандраж определенно присутствует, это наша первая встреча после заключения сделки. Я вроде как не боюсь, но какое-то странное чувство все равно жмет в груди. Тео открыто нервничает. Ровно в 17:00 мы вступаем в пламя, и оказываемся у неё дома. Большой зал, совмещённый с кухней. Посередине комнаты – крупный молочный диван, с кучей подушек и парочкой пледов, на которых развалился такой же крупный Живоглот. Гостиная была выполнена в гриффиндорских цветах: бордовый, цвет молочного шоколада, тепло-желтый, близкий к горчичному, и бежевый, граничащий с белым. На окнах висели плотные шторы, из-за чего несмотря на жару на улице, в комнате оставалась прохлада. В воздухе витал аромат трав и ягод – миска земляники как раз стояла на столике рядом с диваном. Большую часть пола занимал ковер, еще пока не стоптавшийся, молочного цвета. В интерьере вообще удивительным образом гармонировали тёмные и светлые оттенки, так что помещение при ярком освещении могло казаться просторным и светлым, а вечерами – уютным и приятно-сумеречным. Сама Гермиона тоже была тут – сидела около кота, неторопливо поглаживая его спину. Одета она была в домашнюю одежду: короткие черные шорты и объемная, но по длине больше похожая на топ футболка того же цвета. Волосы она собрала в пучок, в руке лежала палочка. Единственное, что выбивалось из сложившейся картины – тёмные туфли на высоком, тонком каблуке, придававшие образу не то нелепости, не то собственного шарма. Её осанка и поза говорили о полном контроле над ситуацией, а на лице играла плохо знакомая мне эмоция – я ее видел на ней лишь однажды: в суде, когда дело по моему освобождению шло особенно хорошо, и скоро должно было завершиться. При виде нас глазах у неё загорелись огни, на лице появилась небольшая улыбка, но при этом она сквозила беспокойством. Мысль о том, что все-таки значит это выражение лица все время витала где-то рядом, но я никак не мог её схватить. Зато я отлично вцепился за другую мысль: Гермиона была чертовски красива. Впрочем, мысль эта уже далеко не новая и посещает меня регулярно.       Она сидела с гордо выправленной осанкой, с полуулыбкой смотря на нас. –Привет, мальчики. – её голос немного хриплый. –Привет. – повторяем мы в унисон, и это слово звучит очень чужеродно в данной обстановке. Будто между нами был океан, а этим "привет" мы пытались докричаться друг до друга с разных материков. –Садитесь. – приглашающая интонация, но мы понимаем, что это приказ.       Мы с Тео направились к свободному участку дивана, откуда секунду назад спрыгнул кот. –Нет. На колени. – её голос режет воздух, и я понимаю прошлую эмоцию – предвкушение, смешанное с волнением.       Я настороженно замер. А Тео, немного замешкавшись, опустился на колени. Предатель. –Ты серьёзно, Грейнджер? – спросил я, глядя на неё сверху вниз. –Малфой. На колени. – в её глазах не было ни волнения, ни гнева. Только холодная уверенность. –Иди к чёрту, – сказал я просто. На мгновение в комнате повисла тишина.       Она не стала спорить. Не стала даже приказывать, называя полное имя. Просто взмахнула палочкой. Боль.       Знакомая, но другая. Не отцовская выверенная жестокость, а яростный, неотшлифованный удар. Как будто всё её нутро вырвалось наружу одним проклятием. К Круцио от гриффиндорки я был не готов. Еле сдержал стон, но колени подкосились сами и я рухнул на пол. Чёрт. Она не блефовала. –В последний раз. На колени, Малфой.       Я поднялся, вставая сначала на одно колено, одновременно опираясь на него и приходя в себя, отряхивая брюки. Смотрел на неё. На её спокойное лицо. На палочку в её руке. Она не нервничала. Она контролировала ситуацию. И я был идиотом, что усомнился в этом.       Медленно, глядя ей в глаза, я встал на колени. –Руки за спину. Спина прямая, подбородок поднят.       Мы выполнили. И Гермиона не стала медлить. Она встала, подошла к шкафу во всю стену в углу комнаты, и открыла его нижнюю дверцу. Когда она доставала от туда какой-то предмет, я ожидал увидеть книги или ещё какую-то ерунду в её стиле, но она вынула два... ошейника. Простых, кожаных, с массивными металлическими застёжками. Никаких украшений, ничего лишнего, дающего неправильных ассоциаций. Чистый функционал. Блядство. Она действительно купила их. Заранее. А теперь хотела, чтобы мы носили эту символику? –Наденьте. – она небрежно, как бросают остатки еды дворовым собакам, бросила их на пол перед нами. У меня в горле встал ком. Это было уже не просто унижение. Это была часть некого ритуала, окончание которого стало бы началом краха моей гордости.       Я не двинулся. Не мог. Тео потянулся к своему. Его пальцы неуверенно подцепили ошейник. –Малфой. Надень. – её голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика.       Я продолжал смотреть на неё. Насмешливо. Вызывающе. Внутри всё кричало. Это ведь просто кусок кожи. Просто формальность. Но он означал многое.       Она взмахнула палочкой. Снова круцио. Короче, но больнее. Импульс прошёлся по рёбрам, заставив меня скрипнуть зубами. Она не шутила. Ни капли. –Надень. Я наклонился. Движения были деревянными. Поднял ошейник. Кожа была холодной и грубой. Я примерил застёжку, ощущая, как бьётся сердце где-то в горле. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине комнаты. –Хорошо. Теперь, запомните: вы принадлежите мне. Следующие 3 года я собираюсь превратить в ваш персональный ад. И в ваших интересах делать все, чтобы хоть как-то вымолить у меня пощаду. Вы также будете называть меня «хозяйка», и ни как иначе. Естественно, только когда мы наедине. Я доступно объсняю?       Я молчал. Тео кивнул, его лицо было бледным. –Я не услышала. –Да, хозяйка, – буркнул Нотт, глядя в пол.       Она посмотрела на меня. Ждала. В её взгляде было торжество: ещё бы, ей удалось поставить на колени двух самых строптивых парней Хогвартса, да еще и наследников богатейших магических родов Лондона! Таким гордился бы любой. –Драко Малфой?       Я чувствовал следы её проклятия на своих нервах. Чувствовал холодок металла на шее. Чувствовал вес того, что только что произошло, хотя пока и не понимал, что это лишь абсурдно малая часть всей боли, физической и эмоциональной, что мне предстояло ощутить в тот день. –Да, – сказал я, глядя в пустоту перед собой. Слово обожгло горло. – Хозяйка. – Отлично, – сказала она, откинувшись на спинку дивана. В уголках её губ играла чуть заметная улыбка. – А теперь, мальчики, следующий этап: разденьтесь.       Тишина в комнате стала густой. Я не мог пошевелиться.       Тео вздохнул с лёгкой досадой. –Хозяйка, это обязательно? – спросил он. В его голосе не было мольбы, лишь формальное уточнение.       Гермиона повернула к нему голову. Её брови слегка поползли вверх. –Всё, что я приказываю, обязательно, Нотт. Или ты хочешь оспорить вес моих слов?       Она не сводила с него глаз, пока он смиренно расстёгивал рубашку. Я видел, как её взгляд скользнул по его торсу, задержался на мышцах. Он скинул рубашку на пол, потом принялся за ремень. Движения были точными, без стеснения. Когда он остался в боксерах, её взгляд стал тяжелее. – Малфой, ты задерживаешь процесс. Её тон был ровным, но в нём слышалась сталь. Я видел, как Грейнджер сомкнула пальцы на палочке. Я, тихо рыкнув, заставил себя двинуться. Пальцы плохо слушались. Я сбросил рубашку, потом штаны. Остановился на боксерах. Последний рубеж. – Пожалуйста... не до конца, – вырвалось у меня. Неожиданно для меня, голос сорвался на шепот. Я звучал так слабо и жалко. Блять, с чего бы это?       Она смотрела на меня. Молчала. Потом её взгляд скользнул вниз и снова поднялся на моё лицо. –Хорошо. Пока достаточно.       Облегчение затопило меня. Я не смотрел на Тео, искренне считая его последним мудаком в тот момент.       Она подошла к нему. Медленно, оценивающе. Обошла его, изучая. –Восстановился неплохо. Мышцы в тонусе. Азкабан не успел тебя сломать. Это хорошо.       Она говорила о нём с холодным одобрением. Тео стоял неподвижно, глядя в стену. Его лицо, непривыкшее скрывать эмоции, слегка скривилось, но тут же вернуло себе прежний безразличный вид. Я усмехнулся: Тео был хитер, и скрывать чувства умел прекрасно, но однако ж делать этого без веской причины не желал. Считал, что такими действиями лишает себя собственной индивидуальности.       Потом она повернулась ко мне. –А ты, Малфой... Слишком бледный. Слишком худой. – Она подняла руку и провела тыльной стороной пальцев по моей ключице. Прикосновение было быстрым и холодным. – В таком состоянии ты долго не протянешь.       Она отошла к тому самому шкафу. Опять. На этот раз я заранее ждал чего-то омерзительно-неприятного, и не прогадал. Гермиона открыла его и достала оттуда длинную, лакированную трость. Чёрную и блестящую. Так похожую на ту, что я регулярно держал в руках в годы войны. – Теодор, ты будешь наблюдать. – Нотт кивнул и с удовлетворением опустился на пол. – Драко Малфой, подойди ко мне. И встань на колени. – голос Грейнджер прозвучал словно гром. Её слова врезались в сознание, но тело взбунтовалось. Я не двинулся с места, впившись взглядом в узор на ковре. – Малфой, – её голос не повысился, но в нём появилась опасная тягучесть. – Ты слышал приказ. Из угла комнаты донёсся тихий, насмешливый вздох Теодора. –Принимай мои поздравления, – пробормотал он. – Кажется, тебя ждёт индивидуальный подход.       Я проигнорировал его, пообещав себе, что я ему это еще припомню. Колени дрожали, но я заставил их выпрямиться. Я сделал два чётких шага и опустился перед ней на колени, глядя куда-то в пространство за её плечом. Это была мелочь, но я цеплялся за неё, как утопающий за последнюю ветку на поверхности озера.       Она медленно обошла меня, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Трость скользнула по моей спине, чуть ниже шеи. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого всё внутри сжалось в ожидании удара. – Ты помнишь, как это было? – её голос прозвучал у меня за ухом, тихий и безжалостный. – Неделями. Ты приходил и уходил, а боль оставалась. Она была моим единственным спутником.       Удар обрушился на спину без предупреждения. Резкий, невероятно больный. Воздух с силой вырвался из лёгких, тело само по себе дёрнулось вперёд. Я упёрся ладонями в пол, чтобы не упасть, сжимая зубы, чтобы не издать ни звука. – Это за первый день, – сказала она, и в её голосе не было ничего, кроме ледяной ясности. – Когда ты сказал, что мои крики звучат мелодично.       Она ждала. Я выпрямился, чувствуя, как по спине растекается горячая волна. В углу комнаты Тео наблюдал, скрестив руки. Его лицо выражало заинтересованность и что-то еще, что я не мог разобрать. Может, страх? Страх за самого себя, ведь Нотта тоже могла ждать эта участь. Я видел, как напряглась его челюсть.       Второй удар, сильнее первого, заставил меня выгнуться. Боль впивалась в мышцы, как раскалённый гвоздь. – А это – за то, что оставил меня висеть в цепях целую ночь.       Я зажмурился, пытаясь отгородиться от этого, но в памяти всплыли картинки – её истощённое тело, тусклый взгляд. И моё собственное лицо, холодное и отстраненное. – Смотри на меня, Малфой, – её голос стал твёрже. – Ты будешь страдать также.       Я заставил себя поднять голову. Она стояла надо мной, и в её глазах горел тот самый огонь – злобы, ярости и какой-то правильности. Правосудия, вершаемого через боль, через искупление. Она наслаждалась моей болью, вероятно, чувствуя себя верховным судьёй. – Я научу тебя боли и послушанию, – сказала она, и это прозвучало как приговор, отдаваясь в моем теле болью от следующего удара. – Я сделаю это твоей второй натурой.       Трость снова взметнулась. На этот раз я не сдержал короткого, сдавленного стона. Мой голос звучал также жалко, как и её плач в подземельях Мэнора.       Ещё удар, пришедшийся по тем же рёбрам, что и в первый раз. Я коротко вскрикнул и почувствовал, как по спине, горячей волной, разливается унижение. – Очень музыкально, – произнесла она тихо, и в ее голосе прозвучала знакомая, леденящая душу насмешка. Та самая, что когда-то сорвалась с моих губ. – Продолжай. Мне нравятся твои крики.       Из угла комнаты донесся сдержанный смешок. Тео. Он сидел, поджав под себя ноги. – Заткнись, Нотт, – прошипел я, не в силах сдержаться. – Теодор, – голос Гермионы прозвучал предостерегающе, но без особой злобы. Она перевела взгляд на него. – Хочешь присоединиться? Очередь за тобой.       Тео тут же поднял руки в жесте показного мира. –О, нет-нет, хозяйка. Я здесь строго как наблюдатель. И я восхищаюсь... эффективностью твоих методов. – Его взгляд скользнул по моей спине, и я поклялся, что увидел в его глазах мимолетную вспышку чего-то, похожего на... одобрение. Циничный ублюдок. Ему нравилось, как Грейнджер ломает меня.       Это осознание обожгло сильнее трости. Я был для него развлечением. Уроком.       Гермиона, слегка ухмыльнувшись, вернулась ко мне. Обошла, и подошла к шкафу и достала оттуда кожаный ремешок с металлическим шариком, чьё предназначение было весьма понятно.       «Твою мать, да сколько можно?» – думал я. Тогда я бы отдал многое лишь за то, чтобы она прекратила использовать вещи из этого шкафа Пандоры.       Грейнджер, беспечно вертя в руках кляп, присела напротив меня. –Открой рот. – снова эти игривые нотки победительницы, что так бесили меня.       Я замешкался, но ей этого было достататочно.       Гермиона резко схватила и дернула меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Грубо. И унизительно. Но смысла противиться не было, и сердце щемило от осознания этой беспомощности. –Я сказала, открой. – я подчинился.       Холодная поверхность шарика коснулась языка, когда она застегнула ремешок на затылке. Теперь мой сдавленный стон уперся в эту преграду, превращаясь в глухой, животный звук.       Она встала, и снова взялась за трость. Взмахнула, и следующий удар пришелся по бедру. Мое тело дернулось, а из горла вырвался приглушенный кляпом стон. – Помнишь, как ты говорил, что я слабая? – её голос сорвался, превратившись в шёпот, полный давней боли. – Что я сломаюсь после первых десяти ударов?       Она опустила трость, переводя дух. Я сидел на коленях, чувствуя, как по спине и бёдрам пульсирует огнём каждый удар. Кляп давил на язык, заставляя меня часто и поверхностно дышать через нос. Гермиона повернулась к Теодору. –Твоя очередь, Нотт. Встань.       Тео медленно поднялся с пола. В его глазах читался страх, но также холодная, оценивающая ясность. Он понимал, что это неизбежно. – Хозяйка, – его голос дрогнул, но Тео продолжил. – Я... готов.       Она кивнула, проводя ладонью по моему плечу – мимолётное, почти невесомое прикосновение, которое заставило меня вздрогнуть. Я был настолько напуган, или?... – Посмотри, Драко, – её голос снова приобрёл те уничижительные ноты, что сводили меня с ума. – Вот как должно выглядеть послушание. Возможно, ты научишься.       Я сжал зубы и закатил глаза, думая, как же все-таки жалок Нотт. Но, блять, как же ему сейчас легче, чем мне.       Моя новая "хозяйка" указала мне на место, ранее занимаемое Тео. Мы с ним поменялись, и, черт подери, я бы столько ему сказал, глядя на его неуверенный вид, но кляп не давал. Когда я наконец сел на ковер, тело отозвалось неприятной болью в мышцах и я издал глухой стон.       Она оставила меня сидеть с этой тупой болью, разворачиваясь к Нотту, который уже стоял на четвереньках. Я видел, как напряглись его плечи, когда она подошла. По крайней мере, он боится. Это скрашивало моё собственное унижение. – Теодор, – её голос прозвучал чётко, без той дрожи, что была, когда она говорила со мной. – Ты считаешь себя умнее Драко?       Он молчал, глядя на неё. Я видел, как он обдумывает ответ, взвешивая каждое слово. Типичный Нотт. – Я считаю себя практичным, хозяйка, – наконец ответил он. Голос был ровным, но я уловил в нём лёгкую хрипотцу. Всё-таки он не настолько спокоен, как пытается казаться. – Практичным, – повторила она, и в её тоне зазвучала опасная игривость. Она сделала шаг вперёд. – Практичные люди понимают, когда сопротивление бессмысленно. Так?       Она не ждала ответа. Её рука взметнулась, и дерево со свистом рассекло воздух. Удар пришёлся по голой спине. Тео дёрнулся, но не издал ни звука. Он лишь сильнее вцепился пальцами в ковер, как делал и я; его костяшки побелели.       «Молодец» – думал я с едкой усмешкой. «Держись. Попробуй держаться». – Это за твою практичность в Мэноре, – сказала она, обходя его. – Когда ты пытал Джинни и Полумну. Когда ты стоял и с интересом смотрел, как Малфой пытает меня. Практично было не вмешиваться, да?       Второй удар. Третий. Он принимал их, сжав зубы, и только четвёртый, пришедшийся по особо больному месту, вызвал яркий крик. Я чувствовал странное, тёмное удовлетворение, наблюдая, как его спина покрывается алыми полосами. По крайней мере, я не один.       Гермиона остановилась перед ним с удовлетворенным видом. –Ну что, практик? – она дышала неровно. – Твоя философия всё ещё кажется тебе верной?       Тео поднял на неё взгляд. Его лицо было бледным, но в глазах всё ещё тлели угли того самого циничного спокойствия. –Она... уберегла меня от Азкабана, хозяйка, – выдохнул он.       Она рассмеялась – коротким, сухим, безрадостным звуком. – Твои мысли мне нравятся, Тео. Может, за это я буду с тобой чуть нежнее.       Она повернулась и посмотрела прямо на меня. В её глазах читалась усталость, но и решимость. Было понятно, что она только разогревалась. И я увидел, как в её глазах созревает новая идея. Такая, от которой у меня похолодело внутри. – Драко, – произнесла она, и её голос снова стал сладким и ядовитым. – Сейчас ты поможешь мне прверить практичность друга...       Она подошла ко мне и, наклонившись, повернула защелку на ремешке кляпа. Металлический шарик с мокрым щелчком вывалился у меня изо рта. Я судорожно глотнул воздух, пытаясь прочистить горло. – Встань.       Я поднялся, ноющие мышцы протестовали против каждого движения.       Гермиона грубо взяла меня за подбородок и развернула лицом к Тео, который всё ещё стоял на четвереньках, дыша через силу. – Смотри, – приказала она. – И учись. Покажи ему, Нотт. Покажи, как такой как ты, демонстрирует своё раскаяние.       Она отпустила меня, подошла к Теодору, и сделала жест, означающий "Встань". Затем Гермиона протянула Тео трость. Он замер на секунду, его взгляд метнулся от неё ко мне. В его глазах я прочитал не нерешительность, а быстрый, холодный расчёт. Взвешивание выгод и потерь. – Возьми, – голос Гермионы не оставлял вариантов.       Тео медленно выпрямился и взял трость. Его пальцы сомкнулись на рукоятке с неестественной аккуратностью. – Малфой, а ты обратно на своё место. На колени. – я скривился, но послушно опустился на четвереньки. – Теперь, – сказала она, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. – Покажи ему, Тео. Покажи, что ты усвоил урок.       Я смотрел на него, на его бледное, сосредоточенное лицо. На трость в его руке. И понимал, что сейчас произойдёт нечто худшее, чем просто боль от её руки. Хуже, потому что это будет его выбор. Выбор друга.       Выбор, исход которого я знал заранее. Прагматичный ублюдок вроде Нотта никогда не выберет сторону товарища по несчастью, когда на кону стоит благосклонность госпожи. Его удары, точно также, как и удары Гермионы, будут наполненны чувствами. Моя боль от них будет расплатой за каждый мой насмешливый взгляд в его сторону сегодня, за каждое «Заткнись, Нотт», за всю ту спесь, что я так глупо демонстрировал, пока не оказался под ним. Грейнджер не просто стравливала нас, что у неё, кстати, прекрасно получалось, она заставляла его отыгрываться на мне за собственное унижение, превращая его из жертвы в соучастника. И самое пиздецовое было в том, что я бы на его месте поступил точно так же.       Тео медленно подошёл ко мне. В его глазах я видел лишь совсем немного сожаления. Но в основном только холодность и сосредоточенность на поставленной задачей. Ну, и накопленная за весь день ярость. Ярость на неё, на меня, на всю эту хуйню. И я понял, что сейчас Нотт выльет её всю на меня. Он поднял трость. Я видел, как дрогнули его пальцы на рукояти — не от страха, а от сдерживаемых эмоций. Тео никогда не любил прятать их, но приходилось. Я был одним из немногих, с кем он был настоящим. И это его доверие было невероятно ценно для меня. А для него? Для него вообще наша дружба что-то значила?! ХОТЬ КОГДА-НИБУДЬ?!       Первый удар обрушился на плечо. Резко, точно, без размаха. И он действительно был другим — не методичным, как у Гермионы, а сжатым, взрывным. В нём была вся его подавленная злоба. Я скрипнул зубами, но не издал ни звука, глядя ему прямо в глаза. – Молодец, Теодор, – прозвучал сзади одобряющий голос. – Но ты можешь сильнее. Покажи ему.       Его губы исказила гримаса, и Тео взмахнул тростью. Удар пришёлся по уже побитой спине. Боль была не просто острой — она была глубокой, укореняющейся, будто раскалённый гвоздь вбивали прямо в кость. Я взвыл, и это был уже даже не крик, а хриплый, животный звук, вырвавшийся помимо моей воли. В горле встал ком, в глазах помутнело. Казалось, ребра вот-вот треснут.       И тут Тео заговорил. Его голос был низким, сдавленным, но каждое слово било больнее трости. – Это за шестой курс, Малфой. Помнишь, как ты пришёл ко мне и сказал: «Отец зовёт. Это будет честь для нас». Ты так гордо говорил. Словно предлагал билет на бал, а не... – он взмахнул тростью снова, удар пришёлся по тем же рёбрам, заставив меня скрючиться. – А не вручал мне пожизненный пропуск в ад! – голос Тео сорвался. В нём была горечь, ненависть, и много боли. Он дышал тяжело, его глаза горели. –Ты никогда не спрашивал, хочу ли я! Ты просто решил, что я пойду за тобой, как верный пёс! И я пошёл! Ради дружбы? Или из-за твоего гребаного высокомерия, которое даже в пропасть толкать умеет?       Следующий удар был самым сильным. Он вложил в него всю ярость за все потерянные годы, за все ночи в Азкабане, за отца, которого он больше не увидит. Боль была настолько всепоглощающей, что я перестал её чувствовать — лишь белое, оглушающее ничто, в котором тонули все мысли. – Достаточно, – голос Гермионы прозвучал будто издалека.       Тео замер, пальцы судорожно сжимали трость. Ему не хватило. Нотт смотрел на меня, и на его лице было не торжество, а пустота. Пустота и горькое понимание того, что ничего уже не исправить.       Слова Теодора вонзились в сознание, но оглушающая волна боли от последнего удара накрыла с головой. Я упал — меня попросту выключило. Сознание пропало на секунду, а когда вернулось, я уже лежал на полу, и всё тело было одним сплошным белым шумом агонии.       Спина горела так, будто с неё содрали кожу и посыпали раскалённой солью. Каждый мускул, каждый позвонок кричали своим отдельным голосом. Я попытался вдохнуть полной грудью, но резкая, колющая боль в боку заставила сжаться — ребро. Треснуло или сломано, не имело значения. Имела значение боль, с каждым коротким, хриплым вздохом увеличивающаяся в геометрической прогрессии, становясь тупой и раздирающей.       По спине струилось что-то горячее и липкое. Кровь. Её становилось всё больше. Она текла по бокам, пропитывала боксеры и ковер подо мной. Я чувствовал её металлический запах, смешанный с запахом собственного пота и страха.       Но даже сквозь этот физический ад пробивалось другое, более страшное чувство — леденящее осознание правды в словах Тео. «Ты никогда не спрашивал...» Он был прав. Я не знал, к чему это приведёт. Я был напуганным мальчишкой, который цеплялся за единственных, кого знал, таща их за собой в пропасть, прикрываясь пафосными фразами о чести. Я не видел будущего, не думал о последствиях. Я видел только свой страх и туманный образ «великого пути», нарисованного отцом.       И теперь этот путь заканчивался. Болью и местью. Но все еще недостаточной, чтобы искупить все мои грехи.       Я лежал, не в силах пошевелиться, и боль была единственным, что удерживало меня в реальности. Но даже она не могла заглушить голос в голове, который шептал: «Ты сам это заслужил. Всё это».       Я не хотел в это верить. Намного удобнее было думать, что я был жертвенным агнецом. Что у меня не было выбора.       Чёрт возьми, какой же это бред. У меня был выбор. Каждый день. И каждый раз я выбирал то, что было проще. То, что одобрил бы отец. А когда до меня начало доходить, во что мы ввязались... Боже, я просто закрыл глаза. Продолжал пытать Грейнджер, делая вид, что не чувствую, как с каждой её слезой во мне что-то отмирает.       И теперь... С одной стороны, да, возможно, это справедливо. Она имеет право на свою месть. Но с другой... Чёрт, Нотт-то творил вещи и похуже! Он делал с пленными такое, что я едва ли решался упоминать. А сейчас он отделался лишь парой ударов, даже удостоившись чести избить меня.       Но тут же другая мысль: а «А какая, собственно, разница?». Да, он сволочь. Но я... я пытал именно её. Лично её. Месяцами. И теперь она платит мне той же монетой. По понятным для себя причинам она решила, что я заслужил больше боли. Но блять, зачем тогда ей нужен был Нотт? Чтобы издеваться надо мной ещё больше, показывая наглядную разницу в отношении? Почему она посчитала, что обязана отомстить за своих подруг, но теперь мстит только за себя? Почему, блять, почему?!       Ощущение несправедливости делает боль ещё сильнее. Это просто ад. Дикий, животный ужас и желание, чтобы всё это прекратилось. Чтобы она просто ушла, остановила мучения. Даже понимая, что я с ней не останавливался.       Сквозь красную пелену отступающей боли я услышал её шаги. Она остановилась надо мной, наблюдая, как я пытаюсь подавить хриплый кашель. – Жалко, – прошептала она без тени сожаления. – Такой крепкий мальчик, а уже на пределе.       Она повернулась к Тео, который стоял, сжимая и разжимая окровавленные пальцы. – Доволен, Нотт? – её голос был сладок, как яд. – Наконец-то смог выместить на ком-то всё, что копилось все эти месяцы?       Тео медленно поднял на неё взгляд. В его глазах я читал множество смешанных эмоций – от шока и раскаяния до ненависти. Для меня лишь было непонятно, ненависти к кому. Но вдруг Тео произнёс то, что никак не вязалось с его действиями минуту назад: –Гермиона, хватит, – его голос прозвучал глухо, но твёрдо. – Ты переходишь грань.       Она застыла на месте. Сначала на её лице отразилось недоумение, будто она не поверила своим ушам. А потом оно резко исказилось в яростной гримасе – Как ты меня назвал? – её голос прозвучал опасно тихо. Тео понял ошибку, но было поздно. –Хозяйка, я... – Молчи.       Её палочка взметнулась, и он с грохотом рухнул на пол, скрючившись от беззвучного спазма. По лицу Тео разлилась знакомая агония. – Я не Гермиона для тебя, – она стояла над ним, и каждый её звук был как удар хлыстом. – Я больше не твоя однокурсница. Я – причина, по которой ты не гниёшь в Азкабане. Я – та, чьи приказы ты будешь выполнять. И если ты ещё раз позволишь себе забыться... – она наклонилась к нему, – я найду способ напомнить тебе это так, что ты будешь молить о тюремной камере.       Она понизила голос и с вызовом произнесла: –Ты меня понял, Нотт?       Тео, с трудом переводя дыхание, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. – Хороший мальчик, – она выпрямилась, с отвращением глядя на мою спину. – А теперь убери кровь. Меня почти тошнит от этого вида.       Она взмахнула палочкой, и в воздухе появилась миска с водой, а на пол упала чистая тряпка. Тео тяжело встал, молча поднял её, окунул в воду и, опустившись на колени рядом со мной, начал медленно и методично стирать кровь с моей спины.       Прикосновение мокрой ткани к разорванной коже заставило меня дёрнуться. Боль была острой, жгучей, но в ней была и странная, убийственная нежность. Он делал это методично, однако все же стараясь избегать прямого попадания на раны. Тео смывал следы того, что сам же и натворил.       Я лежал, зажмурившись, пытаясь отгородиться от жгучей боли, что пожирала спину.       А она... я чувствовал её взгляд на себе. Тяжёлый, пристальный. Я приоткрыл глаза и увидел Грейнджер. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на нас. Это был взгляд палача, который наконец-то видит плоды своих трудов. В её глазах горело жадное внимание ко всем деталям нашего унижения. Она впитывала каждый мой сдавленный вздох, каждое непроизвольное движение Тео, каждый кровавый след на тряпке. Будто ей было до боли важно видеть, как мы страдаем, как ломаемся. Она мстила. Не абстрактно, а лично. Мне. Нам. И каждый наш стон был для неё доказательством, что её боль, наконец, находит свой выход.       Комната пропахла кровью и страхом. Я лежал, пытаясь слиться с холодным паркетом, но каждый вздох впивался в ребра раскалёнными спицами. Тео стоял у стены, его лицо было бледным, но былая непоколебимость медленно, но верно отступала. Он смотрел не на меня, а на Гермиону, и в его зелёных глазах бушевала тихая буря — отвращение, страх и что-то ещё, похожее на вину. – Встань, – её голос прозвучал негромко, но все таким же угрожающе-приказным тоном.       Я не двинулся. Не хотел. Не мог. Мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась кощунственной.       Она не стала повторять. И я понял, что дал ей лишний повод на очередную жестокость. Она быстро подошла, и я увидел, как её тень накрыла меня.       Потом — глухой, влажный щелчок, и кисть вспыхнула бело-горячей агонией; резкая, обжигающая боль в ладони, заставлявшая разум ломаться, пронзила меня. Она наступила на внутреннюю сторону ладони каблуком. Нет, не просто наступила — надавила и повернула, с нечеловеческой силой вжимая мои кости в холодный пол. Кость хрустнула, связки рвануло, и эта боль, живая, пульсирующая, пошла вверх по руке, вгрызаясь в плечо, и молотом ударяя в голову.       Из горла вырвался крик — нечеловеческий, хриплый, выворачивающий душу наизнанку. Горло содрогалось в спазме, сдерживая рыдание, а глаза предательски щипало. Я резко дернулся, почувствовав, как по спине пробежал непонятный холод. Попытался вырвать кисть, и, неожиданно, – но она отпустила. Я притянул руку к себе, смотря на кровоточящуюся конечность. Ладонь распухла и быстро багровела. В ее центре зияла глубокая колотая рана от каблука, из которой сочилась кровь. Под кожей угадывался неестественный, ступенчатый выступ — вероятно, сломанная кость. Безымянный палец и мизинец слегка онемели, отзываясь тупым покалыванием. При виде и ощущении этого все внутри горело и рвалось наружу воплем, но я лишь глухо застонал, впиваясь взглядом в потолок, пока волны боли снова и снова накрывали меня с головой.       Я видел, как Тео дёрнулся вперёд, его рука непроизвольно поднялась, а потом сжалась в кулак и упала. Его лицо исказилось — нет, сочувствия не было. Наверное, он уже давно не был на него способен. Была скорее неотвратимость и ненависть к собственной беспомощности. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось: «Держись, чёрт тебя дери, просто держись...» – Встань, я сказала! – её голос, пронзительный и чужой, врезался в меня сквозь собственные, отчаянные крики.       Я поднялся, опираясь на волну новой боли и стыда. Я стоял, пошатываясь, прижимая свою искалеченную, горящую руку к груди. Наивно пытался сдержать очередные, рвущиеся наружу стоны, думая, что боль позади. – Сними их, – приказала она, и её голос был хриплым.       Я, не глядя на неё, дрожащими пальцами стянул окровавленные боксеры. Мне было всё равно. Уже – плевать. Что угодно, лишь бы этот ад поскорее закончился.       Она взмахнула палочкой. Журнальный столик вдруг с треском вытянулся, дерево потемнело, превратившись в узкую деревянную кушетку, с тёмными кожаными ремнями. Она явно заготавливала это заклинание, что только сильнее напугало меня. Осознание, что она со мной ещё не закончила, почти заставило меня молить о пощаде. Может, если бы тогда боль победила, мне было бы не так больно, но... Так я хотя бы сохранил в душе маленькую частичку прежнего "я": гордого и независимого. – Ложись на спину.       Я, корячась и пытаясь лечь так, чтобы не доставить себе еще больше боли, опустился на дерево. Движение древком – и ремни с шипением обвили мои запястья и лодыжки, пригвоздив к поверхности. Я был обездвижен. Беззащитен. Снова.                    Гермиона опустила руку на мое горло. Сжала с силой, перекрывая воздух, но не чтобы задушить — чтобы чувствовать каждый мой вздох, каждый спазм. – Это за каждый день в Мэноре, – прошептала она, и её голос дрожал, сливаясь с моими хрипами. – За каждый удар. За каждый голодный вечер.       Она резко разжала пальцы. Я судорожно глотнул воздух, почувствовав странное облегчение. Но леденящее предчувствие настигло меня, когда она отошла на шаг и подняла палочку.       Я увидел, как Тео замер у стены, его глаза расширились. Он понял. Понял раньше меня. – Круцио!       Адская боль, пронзившая меня, не обвалакивала снаружи – сжигала внутренности. Каждую клетку, каждый нерв. Мозг словно отключился, не в силах обработать это. Я не чувствовал своего тела, только боль. Абсолютную, вселенскую. Где-то на краю сознания я услышал собственный вопль — высокий, раздирающий, голос незнакомого существа.       Затем из меня вырвался стон — длинный, горловой, полный такого отчаяния, что я сам себя не узнал. А следом...       Следом потекли слёзы. Я даже не понял сначала, что это, пока не почувствовал соленый привкус на губах. А когда осознал, что со мной происходит, было уже поздно. Слёзы залили глаза, горячие и солёные, потекли по вискам в волосы. Я не мог их сдержать. Больше – не мог. Они лились сами, и каждый вздох между рыданиями рвал грудь на части.       Заклинание наконец отпустило. Я обмяк, захлёбываясь собственными рыданиями. В ушах звенело. И слёзы текли по моему лицу ручьями, смешиваясь с кровью и потом. – Помнишь, как я умоляла? – её голос прозвучал с искренней, до боли знакомой ненавистью. Я видел, как дрожит её рука с палочкой. – Как ты смеялся? Круцио!       Снова ад. Хуже, потому что я знал, что ждёт. Я брыкался, дёргался в ремнях, моё тело выгибалось, пытаясь сбежать от самого себя. А она стояла и смотрела. Её лицо было бледным, губы плотно сжатыми. Казалось, она сама едва держалась. Но не останавливалась. Круцио!       

Крик.

Беспомощный, умоляющий.

– ХВАТИТ!       Сорвавшийся рев Тео словно отрезвил меня, на мгновение выдернув из бесконечной агонии. Он сделал несколько шагов к ней, а затем – рухнул перед Гермионой на колени. Пальцы Нотта вцепились в её одежду, лицо, до этого сохранявшее бледность настолько, насколько это вообще было возможно на коже мулата, теперь покраснело. – Гермиона, прошу тебя... Ради всего святого, он же сойдет с ума от этого! Посмотри на него! Я всё сделаю... что угодно! – его голос дрогнул на последнем слове, будто бы Теодор сам не до конца решился его произнести. – Прикажи мне! – его голос срывался на истеричный шёпот, он трясся всем телом. – Но остановись. – Тео сорвался на шепот, – Умоляю...       Она смотрела на него сверху вниз, и в её затуманенных глазах вспыхнула искра холодного гнева. – Ты забываешь своё место, Нотт, – её голос прозвучал тихо и страшно. – Ты думаешь, что можешь ПРОСИТЬ? Требовать?       Она резко дёрнула ткань, пытаясь высвободиться из его рук, но мёртвая хватка Тео была сильнее. Он смотрел на неё дрожащими глазами, когда осознал, что допустил самую обидную ошибку – ту же самую. – Круцио!       Гермиона не мучила его долго, всего несколько секунд. Но этого хватило, чтобы Тео взвыл, отпустив чёрную ткань. Он скорчился прямо у её ног, тело парня скрутилось от шока. Она дала ему почувствовать только малую долю, того, что предназначолось мне, лишь напоминая, кто здесь хозяин. – А ты похоже, – она, нервно усмехнувшись, выдохнула, смотря на то, как он, сгорбившись, судорожно хватал ртом воздух. – Не уяснил урок... Она взмахнула палочкой. – Акцио палочка Теодора Нотта!       Древко тут же примчалась в её руку. Грейнджер сжала её и бросила Тео в лицо. Дерево щёлкнуло его по скуле. Я чувствовал, что это было не столь больно, сколько обидно. – Поднимай. Или хочешь ещё разок?       И Тео беспомощно пополз за ней. Его пальцы дрожали, когда парень поднял палочку, понимая, что его ждет. И, я был уверен, мы абсолютно одновременно вспоминали пункт в сделке: «Ты не можешь применять грубую силу, а также магию или любые другие пути, чтобы как-либо помешать мне отдать приказ.»        Наличие палочки не поможет и от этого осознания становилось тошно.       Нотт поднял на неё взгляд, и снова в его глазах была только пустота и покорность. Теодор сделал очередной прагматичный выбор.       В горле встал ком, мешающий рыданиям. Я не мог поверить, что все повториться снова. – Встань рядом с ним, – приказала она.       Слизеринец послушно поднялся и подошёл, его тень снова упала на меня. Я видел, как он старается не смотреть мне в глаза. – Теодор, – её голос был тихим и чётким, как удар лезвия. – Ты только что почувствовал, каково это. Пару секунд. Теперь все зависит от тебя. – Она сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание. – Или ты заставишь Малфоя страдать, или я опущу тебя в тот же ад, в котором он сейчас находится. И поверь мне, – она наклонилась к нему, – боль будет даже более мучительной.       Он сглотнул. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, маска, которую Нотт создавал и активно использовал всю войну, опустилась, чтобы скрыть уже давно и не раз принятое решение. Я знал, что смотря на меня сейчас, он видел только свой собственный, животный страх перед болью. Поэтому его слова не стали для меня шоком. – Прости... – его шёпот был едва слышен. Круцио!       Боль от его заклинания была... иной. Не такой чистой и яростной, как от гриффиндорки. Она была неуверенной, дрожащей, но от этого не менее ужасной. Я закричал. Тео тут же отпустил заклинание, смотря на неё, словно оценивая возможность схалтурить. – Снова, – холодно приказала она. – И не смей останавливаться, пока я не скажу.       Он послушно кивнул, и его каменное лицо на мгновение исказилось. Теодор снова поднял палочку. На этот раз его рука была твёрже. Он наконец нашёл в себе ту пустоту, где можно укрыться самому и спрятать чувства. И, черт, как же мне хотелось плеваться ядом ему в лицо. Почему, ну почему он способен так легко абстрагироваться, а я вынужден терпеть эти блядские муки? Чем он лучше меня? Чем, сука?! Круцио!       На этот раз было хуже. На этот раз он просто механически исполнял отработанное до идеала заклинание. Я чувствовал, как безжалостно он терзает мое тело. Я дёргался в ремнях, и мои крики, Салазар, мои жалкие рыдания не находили отклика ни в ком из них. Теодор, словно робот или идеально натренированный солдат стоял, вытянувшись в струну, лишь иногда возобновляя вереницу моих страданий. Он выполнял приказ, не останавливаясь. А меня терзала боль. Физическая и эмоциональная. Очередной гнев на Тео, на его смены настроения и двоякую позицию. Чувство безысходности, ненависть к Гермионе, растущее отвращение к себе. Нотт остановился, когда она наконец произнесла: – Достаточно.       Он опустил руку. Стоял. Дышал почти ровно. А я... я пытался вдохнуть, но успевал между сокращениями грудной клетки, и каждый вздох рвал грудь на части, превращаясь в судорожный, свистящий всхлип. Слёзы лились ручьём, жгли щёки, я захлёбывался ими, ими же и давился. – Ты... – вырвалось хрипом, и сразу новый спазм, заставляющий меня глотать воздух. – Гад... – ещё один надрывный, утробный звук, больше похожий на стон умирающего зверя. – Уёбище... тварь!       Я пытался крикнуть, но вместо крика получался лишь сдавленный, бессильный рёв. Воздуха не хватало. Горло свело. Голова гудела. Всё, на что я был способен — это выплёвывать отдельные, грязные слова, которые приходили в голову, сквозь нескончаемые, душащие рыдания.       Мысли неслись обрывками, обильно наполненные матом, злостью и всепоглощающим отчаянием. Но всё это тонуло в физической немоте. Я просто лежал и задыхался от непонятных и незнакомых мне судорог, тело билось в истерике, а Нотт лишь стоял и смотрел своими пустыми глазами. И от этого хотелось выть ещё громче, но не получалось. Только хрип и слёзы.

Бесконечные, бессильные, позорные.

      Всё плыло. Я почти не чувствовал тела, только эмоции и боль, ощущающаяся на непонятном мне, не физиологическом уровне. Я даже не почувствовал, как ремни ослабли и спали, пока её холодные, сильные пальцы не впились мне в волосы у самых корней. Она дёрнула — не просто резко, а с такой силой, что казалось, кожа на черепе вот-вот лопнет. Я вскрикнул — ярко, но коротко — кажется, я наконец сорвал голос. И Гермиона рванула за волосы: с импровизированного алтаря я рухнул на пол, ударившись коленом о паркет с глухим стуком.       Она резко дёрнула мою голову, заставляя подняться на колени. – Ползи, – её голос был тихим и ледяным. – Ползи к зеркалу. Если остановишься, я накажу тебя так, что ты забудешь, что такое боль от трости или круцио.       И я пополз. Унижение жгло сильнее ран. Каждое движение отзывалось огнём в рёбрах, но страх перед новой болью гнал меня вперёд по ковру. Она шла рядом, её каблуки звучали словно метроном, отменяющий мои последние секунды жизни, а её тень накрывала меня, как саван.       Я дополз до большого зеркала с резной рамой. Гермиона снова схватила мои волосы, потянула, заставляя меня встать на колени. Одной рукой крепко удерживая платиновые пряди, Грейнджер заставляла меня смотреть в отражение. Другая её рука впилась мне в плечо, ногти врезались в кожу, оставляя на ней красные, кровавые полосы. Гермиона стояла надо мной, дыша чуть учащённо, и во всей её позе, в каждом движении сквозило возведённое в абсолют торжество. Ненависть? Нет, наслаждение к той жалкой вещи, в которую я превратился. В которую она меня превратила. – Смотри, Малфой, – её голос прозвучал словно заклинание, тихо и чётко, без следа её недавней дрожи. – Смотри, как легко твоя гордость превращается в слёзы. Посмотри, чего на самом деле стоит твой лоск. Один вечер. Всего один вечер — и от былого Драко Малфоя осталось вот это.       И я смотрел. Зеркало показывало не меня; по крайней мере не того меня, что я знал. Оно показывало измождённое тело, с проступающими рёбрами и впалым животом — последний подарок Азкабана, от которого я так и не оправился. Свежие раны от трости покрывали кожу алыми и багровыми полосами. Новые царапины от её ногтей на плече стали багровыми. Лицо было неузнаваемым — заплывшее, красное, с перекошенными от рыданий чертами. Из носа текло, слёзы и слюна блестели на подбородке и шее. Всё, что осталось от бледной, холодной маски — это выцветшие, дикие глаза, полые от боли и унижения.

Жалкое зрелище.

Потом её палочка коснулась моего виска.       Воспоминание врезалось в сознание молнией – быстрой и обжигающей.       Приглушённый стон, запах крови. Я судорожно сжимаю пальцами окровавленную трость. — Последний раз. Где они? — выдавливаю я, горло пересохло.       Она качает головой, почти незаметно. Глаза закрыты.       Я хватаю её за подбородок, заставляю посмотреть мне в глаза. — Ты хочешь сгнить здесь? Я могу оставить тебя умирать! Она лишь сдавленно выдавливает: – Ты... жалок...       Я бью снова. И снова. Пока сам не начинаю задыхаться.       Отступаю, опираясь о стену. Смотрю на её посиневшее тело. — Жалкая здесь только ты, — хриплю я, и в голосе слышна усталость. — Жалкая, упрямая тварь. Твоё упрямство будет может тебе жизни.       Она открывает глаза. Смотрит. И в её взгляде — нечеловеческая боль и презрение. Чистое, как сталь.       И я снова и снова твердил себе в оправдание: «Отец приказал. Если не добуду информацию, меня ждёт та же участь. Это самозащита. Просто самозащита».       Эта мысль была моим щитом, единственным, что отделяло меня от чудовища, которым я рисковал стать, глядя на её искажённое болью лицо.       Но щит треснул в тот самый миг, когда её хриплый, полный ненависти шёпот: «Ты... жалок...» — обжёг мне душу. И сквозь ледяной ужас и страх перед отцом прорвалось нечто иное, тёплое и липкое, как смола. И я с отвращением и восторгом осознал: мне, блять, нравится эта власть. Нравится видеть, как гнётся её стальная воля под моими руками. И в этом тёмном, постыдном кайфе я на мгновение почувствовал себя не мальчишкой на побегушках, а тем, кем всегда хотел быть — по-настоящему сильным.

***

– НРАВИЛОСЬ? – она крикнула прямо в ухо, и я вздрогнул, а слезы потекли с новой силой.       Мой плач был похож на стенания. Рыдания смешивались с отчаянными криками, горло саднило, а я все никак не мог набрать достаточно воздуха. Теперь я чувствовал и свою боль, и её. Одновременно. Это было невыносимо.       И тут мой взгляд метнулся к Тео, который всё так же стоял в ступоре. По его лицу, и на секунду сорвавшейся каменной маски, скатилась одна-единственная, быстрая, предательская слеза. Он тут же резко отвел глаза в сторону, сжав кулаки. Гермиона смотрела туда же, куда и я. – Подойди, – бросила ему гриффиндорка, и её голос снова стал холодным и ровным.       Теодор медленно подошёл, его лицо было серым. – Встань рядом. Посмотри на него. На того, ради кого ты ползал на коленях. – она снова дёрнула меня за волосы, заставляя смотреть в зеркало, где теперь отражались мы оба.       Я – искалеченное, ничтожное подобие Драко Малфоя.Он – бледная, безжизненная статуя. – Он не вынесет большего, — тихо произнёс Нотт.       Она медленно повернула к нему голову, её взгляд был тяжёлым и безразличным. –Его выносливость меня не волнует. Так же, как в своё время не будет волновать и твоя, – ровный, ледяной голос разнесся по комнате, остставив мои стоны на задний план.       Тео вздрогнул, и по лицу пронесся призрак ужаса. Он молча опустил глаза. – Я так и думала, – холодно бросила она, возвращая взгляд на моё отражение.       Грейнджер резко отпустила мои волосы, оттолкнув мое тело в сторону. Я рухнул на пол, не в силах больше держаться. Истерика достигла пика. Я просто лежал и рыдал, захлёбываясь, съежившись на этом блядском, кровавом ковре. Мир сузился до боли, стыда и предательства. И до её последних слов, прозвучавших где-то сверху: – Запомни, Малфой: ты – лишь жестоко прирученный волк. Раненый, жалкий и полностью мой.       Всё во мне протестовало, пытаясь найти хоть каплю лжи в её словах, но находило только горькую, унизительную правду. Она была права. Чёрт возьми, она была настолько права, что от этого хотелось выть. Потом её взгляд упал на Тео. –На сегодня всё. Убирайся. И забери Малфоя от сюда. Тео на это лишь коротко кивнул.       Она протянула руку, и невербальным акцио в её руках появились наши палочки, которые она тут же кинула Нотту. – Проваливай. Быстрее.       Девушка, видимо, уже направилась к выходу из злополучного зала, когда мой затуманенный руками разум выцепил фразу Тео: –Стой, Гер... хозяйка.       Девушка резко остановилась, злобно взглянув на Нотта, готовая жестоко осадить его за любое неверное слово. Но внезапно он произнёс: – Спасибо, – произнёс он, и в его тоне слышалась не рабская покорность, а странная, усталая признательность. – За то, что сегодня твоя... мх-м... месть, была... избирательной. Гермиона тут же ответила: – Не обольщайся, Нотт. Сегодня тебе просто повезло, – её голос был холоден и циничен, но при этом усталый. – Цени это. Завтра везения может и не быть.       Она развернулась и вышла. Дверь захлопнулась. И все же, краем глаза, но мне удалось разглядеть мимолетную, почти эфемерную, искреннюю улыбку на её лице.       Тео на это лишь коротко кивнул. Он несколько секунд стоял в оцепенении, глядя на моё трясущееся тело. Я больше не стонал, но сил успокоиться не было. Полная тишина изредка прерывалась моими непроизвольными, судорожными всхлипами.       А потом он рванулся ко мне. Его пальцы дрожали, когда он натягивал на мои неподвижные ноги штаны, задевая окровавленные раны. Я не помогал, лишь издавал хриплый стон при каждом его неловком движении. Он оделся сам, и, подхватив под руки моё безвольное тело, потащил к камину. За все это время я не произнёс ни слова. Не было ни сил, ни желания. Только пустота и ледяное презрение к нему, к ней, к самому себе. – Держись... – голос Тео был хриплым, чужим.       Он что-то взял с полки на камине, шагнул в него, что-то быстро проговорив, и увлек мое тело за собой.

Я наконец опустился в темноту.