Глава 2: Как Сева Симку заебал
25 августа 2025 г., 05:24
Может, не стоило хамить тому мужику? И моду бить тоже, наверное, было не обязательно. Как говорится, не нарывайся в чужом районе, попивая свой латте на альтернативном молоке в Москва Сити... или говорится не так, но суть вы уловили. Но дуракам (мне) закон не писан – прописал за рукожопую парковку, перекрывшую моей Ладе Гранде выезд его мерсом, ожидая ответа по роже, но хитрожопый «Святослав» айзербайджанской наружности (ничего против жителей Айзербайджана не имею – я бью за мудачество, а не за национальность, с недавних пор) вызвал копов и был таков.
Не так я представлял себе моё задержание. В моих фантазиях я лет двадцать до этого был наркобароном с красивыми шлюшками всех возможных полов и гендеров, со своим собственным автоматом Томпсона (прадедушкин трофейный маузер тоже бы сгодился) и кучей бабла. И брали бы меня с боем, перестрелками и вертолётами – ну, или хотя бы на уровне второго «Терминатора». А в конце я бросил бы какую-нибудь пафосную фразу...
Но нет. Приехали дружелюбные полицейские: один напомнил мне дядю Стёпу, а другой – кота Леопольда под успокоительными. Они вежливо попросили у меня документы, мягенько пояснили, что людям бить лица нельзя, даже если они ведут себя как совсем-совсем мудаки (хотя «Стёпа» меня, кажется, понял, сочувственно повздыхав перекрытому проезду) и, нежненько попросив присесть в машину, повезли в участок.
Вау! А где морда в капот? А где: «Я сейчас зачитаю тебе права, падла. У тебя есть право закрыть рот и слушать меня!» и вот это вот всё? Добрая у нас полиция, всё-таки. Может, начать «Возвращение Мухтара» смотреть?..
В спецприёмнике я провожу пятнадцать суток. Какой я лох! Со мной сидят алкаш Валера, который очень настойчиво просил злую тёщу пустить его в квартиру и, в итоге, обоссал ей дверь, и Константин Евгеньич – тринадцатилетний террорист-националист с партаком «Знай наших!» и скромной, нарисованной гелевой ручкой, свастикой на запястье. Неужели я был таким же долбоёбом? Вдвоём с мягким и вежливым Валерой, оказавшимся любящим отцом троих детей с прекрасной женой Светланой, укатившей с детьми в отпуск и не предвидевшей противостояния между подвыпившим мужчиной и своей набожно-ЗОЖной мамой, попытались вправить мозги Константину Евгеньичу. Не уверен, что произвёл на него нужное впечатление, но рассказ о том, как я скинхэдом был, явно произвёл на него какой-то эффект. Не знаю, правда, какой, но браток задумался. Пиздец, что за дети пошли? Я в тринадцать был всего-то любвеобильным долбаёбом с тетрисом и о всяких глупостях не думал!
Откинувшись на волю, вдыхаю воздух свободы и с ужасом думаю, что брат меня не простит. Чё б ему такого принести? Big Bon его любимый? Нет, не поможет. Он меня в него же покрошит и будет прав. Может, мороженое? Да толку от него зимой... О! Принесу ему диво-дивное, чудо-чудное...
Спустя час звоню в квартиру Соломиных. Тишина. Нехорошая какая-то тишина. Чует моё сердце, что случился какой-то пиздец, но пока не понимаю, какой. Жалко, конечно, что мне запасных ключей не дали, но, как бы, и не с чего их мне давать было. Просто тревожно как-то на душе.
Чу! Шаги! Слышу тихое шуршание глазка, а потом облегчённый вздох и поворот ключа. Фух, так бы сразу!
– Привет, Мар, – почему-то шёпотом говорит Всеволод Ростимирович. – Проходи. Тебе в туалет не надо? А то я тут живу, как в хорроре.
– Не надо, – удивлённо чешу репу. – Всё хорошо?
– Да-да... Я там запрусь тогда, ладно? Дверь закроешь сам...
И Соломин, отдав мне ключи, исчезает в квартире. Что у них тут происходит? Вхожу в прихожую, запираю дверь и, обернувшись, натыкаюсь на скример: взлохмаченный Симка, похожий на привидение, таращит белёсые глаза в пустоту.
– Где он? – спрашивает он.
– В толчке, – от испуга, честно отвечаю я. – Чего тебе от него?
– Убить хочу.
Брат разворачивается и уходит в комнату. Что тут за ебанина происходит? Оставил, блядь, одних на две недели, а тут уже какой-то «Сайлент Хилл» начался. Мою руки и, по доброте душевной, включаю свет забывшему это сделать Севастополю. Из тубзика доносится тихое «Спасибо!». Как вы тут живёте вообще, нахер?
Ищу, как Диоген, днём с огнём человека. Ну, адекватного, в смысле. Аню. Ани нигде нет. Начинаю смутно догадываться, но пока что полон сомнений. Выставив перед собой пакет с угощением, осторожно захожу в комнату.
Знаете всех этих криповых одержимых из хорроров? Вот Симка сейчас на такого похож. Сидит на кровати с тетрадями, что-то медленно пишет. Ну да, каникулы же кончились. Рядом с ним телефон, голосом яндексовской тётки пересказывающий ГДЗ по русскому языку. Бедолага, что ж с тобой тут стряслось?
– Братишка, я тебе покушать принёс...
– Агась.
Настроение у братца мрачное. Шуршу пакетом, привлекая его внимание. Мордочка заинтересованно вытягивается.
– Чипсы?.. – спрашивает он.
– Да, – киваю я. – Но не только. Кое-что очень интересное для тебя взял.
Братюня недоверчиво склоняет голову на бок, а потом отсаживается, сдвигая тетради, чтобы дать мне место. Сажусь рядом и начинаю раскладывать «подношения»: Lay`s с зелёным луком, его любимые, мятные леденцы – те, которые с таким зелёным крестиком на обёртке (он вообще больной до всего зелёного, так что радую по мере возможности) и, наконец, моё диво-дивное...
– Что это? – брат ощупывает протянутую ему банку. – Кола?
– Нет! – ухмыляюсь. – Это, милый, э-нер-ге-тик! Энергетический напиток!
– Ух ты! – Симка восторженно таращит глаза. – А разве можно?.. Они же с восемнадцати...
– Не хочешь – давай сюда.
Братик прижимает к себе банку. Ну вот, и нечего выпендриваться. Помогаю ему открыть, на случай, если она слишком растряслась в пакете, чтобы не облить его содержимым, и вкладываю в пальчики. Мелкий немедленно присасывается к куску алюминия.
– А чего у тебя Севастополь по квартире ныкается? – невинно спрашиваю я, открывая пачку чипсов и вкладывая ему несколько картофельных слайсов в рот.
Манёвр удаётся! Симка гневно жуёт, порываясь высказать всё, что думает, но, в конце концов сдаётся, и к моменту, когда его рот очищается от еды, говорит уже спокойнее:
– Этот ебанавт отвёз Аньку в монастырь.
Ух, Всеволод Ростимирович, теперь ты от нас двоих по квартире ныкаться будешь... Тру костяшки пальцев и прошу подробностей. Подробности, конечно, не радуют.
Выясняется, что на пятый день моего заключения в местах не столь отдалённых, Соломин, в честь конца каникул, позвонил кому-то из сектантов постарше и двое неизвестных увезли его сестрюню в неведомые ебеня. Онисим, узнав об этом, пожелал бывшему другу всего зла на свете, но, будучи не в состоянии съехать без меня, вынужден был остаться. Впрочем, грустил он недолго – страшная месть сварилась в его котелке в тот же вечер, и он попытался нанести гражданину Соломину тяжкие телесные повреждения тупым предметом (тростью своей). Гражданин Соломин оказался юрким и от Кощея удрал на балкон, где и провёл ночь. Балкон, к счастью, был утеплённый, так что он отделался лёгким испугом, а не двусторонним бронхитом. Симка, к тому моменту проревевший Анькину подушку насквозь, согласился на то, чтобы ему помогли собраться и отвели в школу, но после занятий снова начал кошмарить бывшего дружбана. В итоге, следующие дни всё повторялось по кругу: сперва Онисим принимал еду и заботу (тарелку с пищей Соломин оставлял ему в строго условленном месте, а из заботы братюня принимал только помощь с дорогой до школы по обледенелому асфальту), а потом начиналась передача «Сдохни или умри» по всей квартире, то и дело переходящая в бои без правил. Всеволод Ростимирович, к его чести, не вызывал полицию и не выставлял чумного за дверь, покорно снося приступы бессильного бешенства, а потом полночи читал над ним молитвы.
– Я его убью за Аню, – бормочет, поглощая чипсы и запивая их Red Bull-ом, Симка. – Возьму и убью.
– За это, брат, лет двадцать дадут, – напоминаю я. – Давай лучше я?
– Не надо. Мне без тебя совсем хуёво.
Сколько нежности! Ну да, на фоне сектантских выкрутасов, мои пятнадцать суток даже не рассматриваются, как проёб. Беру слепышонка на руки и нежно прижимаю к себе.
– Как твоя температура?
– Прошла давно, – отмахивается, прижимаясь ко мне. – Дома отопление включили, как думаешь?
– Включили. Я заехал по дороге, проверил. Две таксишки гонять пришлось, зато вейп свой забрал и Бориску, бедного выключил. Представляешь, кроха работал из последних сил, чтобы нам чище было!
– Нь. Мар... а поехали домой?
В голосе тоска, пальчики подрагивают, сердечко после энергетика колотится... Целую мелкого в лобик и вручаю леденец.
– Поехали. Только подожди немного. Мне Анна Ростимировна тож не чужой человек, всё же.
***
– Кто так делает, а? Кто?! Соломин лежит на полу в кухне. Это тебе не от слепого бегать, брат. Я ж и выследить могу. И связывать, в отличие от Симки, умею. Всеволод Ростимирович связан по всем правилам Бондажа и Дисциплины. У меня даже ножницы рядом, чтобы вовремя освободить, если что-то не так себе затянет – мне, конечно, всё равно, придушит гадёныш себя или нет, но старая привычка быть аккуратным сильнее моральных принципов. Пинаю мелкого в живот. Тот молчит. Наверное, полагает, что так угодно его Богу. Мазохист мелкий. Совсем уж бить ребёнка я не могу, даже если ему почти семнадцать. Я-то уж совсем дяденька, почти двадцать лет, усы каждое утро брею – мне не солидно калечить школьников как-то. Нужно найти другой подход. – Ну? Думаешь, ей там лучше будет? – спрашиваю мягче, садясь на пол рядом и затягиваясь вейпом. Молчит. Сопит. Понимаю, что нужно подковырнуть почти заросшую корочку. – Устал об Аньке заботиться, а? Ой, как мы рассердились! Ой как глазки выпучили и зубами заскрипели! Заглядение! Наконец-то человека перед собой вижу, а не тряпку для битья. – Не правда! – я рад, что связал его, потому что силёнок в Соломине, неожиданно много. И так кидаться пытается – гусеница-бражник, блядь. Наступаю школоло на голову. Тот стукается подбородком о кафель и сдавленно шипит. Это что! Я ещё потоптаться по тебе могу, но девяносто кило твои косточки, боюсь, не потянут. А хочется, если честно, прям в кровь избить, чтобы лежал, отплёвывался и слушал, но тут надо тоньше... – А мне вот, кажется, устал. Чёрт знает, кому её отдал... Ты этот монастырь в глаза видел? Может, её там во все отверстия пердолят, а ты, дурачок, и знать не знаешь? Паника. Чуть-чуть приотпускаю, чтобы психёныш мог вздохнуть – но он почти не дышит, таращась перед собой. – Не правда... не могут... Я уже вижу, что мне верят больше, чем всем святым отцам на свете. Любишь ты сестру, любишь. И ревнуешь страшно. И сберечь, сучёнок, тоже же хочешь... Но ещё пока не время для жалости. – Именно так, – пинаю его в плечо. – Вздумал, тоже, раковую больную бабками и молитвами лечить. Насрать на нас Богу, если он вообще есть. Соломин шипит и получает носком в зубы. – Не шипи мне тут! – Ижвыните... Теперь на кафель капает кровь вперемешку со слюной. Мне легче. Это всегда отрезвляет – мозг у людей так устроен, что свои повреждения мы воспринимаем, на автомате, как угрозу жизни и здоровью, и в такие моменты капец какими сосредоточенными становимся – не до бреда в пустой голове. Севастополь тяжело дышит и тихонько хныкает. Пусть хныкает, зубы – это больно. Не могу осудить. – Слушай, Богу ж даже лучше, чтобы люди скорее к нему приходили, – внушаю я. – Если верить Библии, мы все перед ним виноваты. И тех, кого он прощает, он к себе потихоньку забирает. Ну, в Рай. Хорошо звучит, да? Сектант гордо кивает. Киваю в ответ. – Агась. Только Анька твоя сдохнет и в Рай отправится, а тебя за всю херню, которую ты учудил, Ад ждёт. Не встретитесь больше. Замирает. Думает. Дрожит. Но, чувствую, аргумент слабоват. – Ну и ладно... Лишь бы она... Беру за чёлку и стукаю лбом об кафель. Не сильно – чисто макнуть в его же слюну и кровь. Вовремя сделать противно тоже нужно уметь. – А ведь может быть по-другому, – тихо говорю я. – Аньке твоей из-за тебя уже жить не хочется. Думаешь, весело ей там? Думаешь, рада, что брат не дома её помирать оставил, а от себя отослал? Не скучает, думаешь? Будет там одна-одинёшенька Бога проклинать – и в Ад попадёт. А ты ещё кучу лет проживёшь. Хорошо тебе будет: есть, пить, дышать, пока она там в кипящем масле жарится?.. Ух!.. Всеволод Ростимирович рванулся так, что чуть пальцы мне не откусил. Откуда только силёнки взялись?!.. Узлы затянулись, вены на руках и шее взбухли – ну, капец. Такой же демонюга, как Симка, если знать, как раздраконить. Получаю в колено приличный удар головой и с уважением отсаживаюсь. Хвалю, рестлер доморощенный, хвалю... Не задохнись только. – Тебя развязать?.. – оглядываю буйнопомешанного. Рычит. Наверное, пока не стоит. Жду, пока неконтролируемая агрессия перейдёт в сдавленные рыдания, и после этого разрезаю ножницами узлы. Не дурак я по морде получать. – Слышишь меня?.. Не слышит. Ревёт белугой. Беру детёныша и кладу головой себе на коленки. Глажу по макушке. Болезный, что ж ты тупенький-то такой, да ведомый? – Задурили тебя в этой твоей секте, – мягко говорю я. – И ей мозги запудрили. Её б на лучевую – может, ещё выкарабкается. А ты, гандон использованный, ей последние дни жизни отравляешь. Очень умно, да? Не знаю, слышит ли он меня, но рыдает искренне. Безутешный придурок. Я ж его помню ещё на линейке в четвёртый класс – крохотный, хоть и выше Симки, щёки горят, глазки блестят... Вот ладно у меня мамка бешенная, а вас-то с Аней зачем экстерном мучили? Чего-то я о вашем дяде не знаю, раз ты такой отчаянный вырос. Вроде, прилично живёте, а всё как детдомовцы... Поднимаю, отираю рукавом личико и целую в лобик. Соломин замирает, распахивая огромные глаза. Да не бойся ты, я пидорас не агрессивный, я больше по взаимному согласию. – Всеволод Ростимирыч, голову свою включай, – прошу я. – Договорились? Можешь мне не верить, можешь молиться Богу, пока не треснешь, а Анюта не откинется, но, пожалуйста, хотя бы с осознанием, чего творишь. Ладно? И дяде позвони. Расскажи, чего понаделал. А то он вам деньги зарабатывает, Аньке врачей ищет, а вы так с ним... – Хорошо... Молчу секунду. Потом целую в лоб снова – всё равно мне, как братик младший за столько лет стал. – И не пей. Вот можешь что угодно творить, можешь хоть башкой своей тупой не думать, но только не пей. Обещаешь? – Да. Отпускаю. Вроде, взгляд поосознаннее стал. Поднимаю с пола, вытираю, и веду за ручку в комнату. – Сим-сим, придурок тут перед тобой извиниться хочет. Хочет же? Соломин виновато трёт прикушенную губу. – Нися, прости меня... Онисим сидит, наклонив к нам голову. Слушает. За щекой мятная карамелька, брови нахмурены. – Аньку вернёшь – подумаю. – Нися!.. Соломин лезет к брату обниматься, и тот устало протягивает ему пачку чипсов – щедро, учитывая, какой херни Всеволод Ростимирович натворил. Блёклые глазёнки у братца-кролика красные и припухшие. Ясно, княгиня Ярославна, всё с тобой. Хорош плакать, пошли домой. Даю друзьяшкам попрощаться, и увожу Симку в машину. Он садится на переднее сиденье рядом со мной и благодарно целует в щёку. – Спасибо, – Онисим прижимается лбом к моему плечу. – А чего ты с ним сделал? – В бараний рог согнул и повязал, – объясняю я. – Ну и по душам поговорил. Вродь, проникся. – Ну хорошо... Кстати! За что, говоришь, ты пятнадцать суток сидел?.. Блядь, теперь мне будут полоскать мозг до самого дома.***
– Ну бра-а-атик... Куда там лермонтовскому Демону до Онисима? Тот брал Тамару какими-то обещаниями исправиться, жалостью и всяческой болтовнёй, а Симка идёт в наступление одной лишь силой. Он у меня мальчик крепкий, спортивный – сонного меня на раз раскладывает в позу монашки под мессионером. Или мессионера под монашкой?.. Короче, держат меня крепко. – Ой, Сим, не надо... – прошу я. – Ты меня не хочешь?.. – Хочу, конечно, просто мне в училище и на работу, а ты ещё мелкий... Мелкий прижимается совсем не мелким стояком к моей промежности. Ладно, понял-понял. Отпусти меня, ебучий спайс, я спать хочу. – Я тебя тоже хочу... Чувствую, что если не выебу Онисима, Онисим выебет меня. Безысходность, как она есть. Теоретически, я не против, но для первого раза хотелось бы поберечь задницу. Чёрт, я же так старался, так держался... – Ну, Ма-а-ар... Всё. Сил моих нет. И у вас сил бы не было, если бы ваше имя так щекотно стонали вам на ухо. Голос у Симки низкий, глубокий и спросонья приятно-хриплый. Вырос мальчик, вырос... – Ну, держись у меня... Легко переворачиваю слепышонка и наваливаюсь сверху. Он весь какой-то холодный и влажный – ясно, в душ бегал, засранец. Всё предусмотрел. Задираю его майку, в которой он спит и начинаю облизывать сосок. Братец сначала хихикает от щекотки, а потом вдруг начинает хватать ртом воздух. Вот ты какой, значит, чувствительный... Я и не думал, что мы так похожи. Всего несколько мгновений, и он уже за себя не отвечает, путаясь пальцами в моих волосах и похныкивая. Чёрт, похоже, у него всего два режима: «хриплый инкуб» и «писклявый сёта», и мне это почему-то очень нравится. Главное, чтобы не начался «Boku no Piko», даже если вторую и третью серию я люблю всей душой. Всё-таки дети меня не привлекают. Но он, скорее уж, Куро-кун. Легко представляю, как ему пойдёт наряд горничной... Пальцы впиваются мне в лопатки, будто пытаются разорвать меня на части. Притормози, Люцифер, я не Михаил и крыльев у меня нет. Да и здоровья не так много, чтобы с тобой сражаться. Кусаю его за шею, и ощущаю, как тельце подо мной деревенеет в позе сушённого богомола. Ты дышишь?.. Ты в порядке?.. Может, я чёт лишнее тебе откусил?.. Вроде, не должен был. – Ха-а-а!!! – вскрикивает Симка и обмякает, блаженно улыбаясь. Как же он хорош сейчас! Без труда стаскиваю с него шорты и, немного постаравшись, прижимаюсь к нему. На полном счастья личике появляется сосредоточенность. – Не влезет, – серьёзно замечает он. А, точно. Сгоряча забыл про смазку. Ничего, она у меня есть. И презервативы есть. Но, блядь, разбуди вас посреди ночи – вы о них вспомните? И я нет. Натягиваю резинку и выливаю на руку половину тюбика. Так, ладно, это его первый раз. Нежнее надо, нежнее... Всунутый «на пробу» мизинец едва не ломается под натиском братца. Эй, я, вообще-то, с тобой пытаюсь по-человечески, фурия ты бешеная! Шлёпаю его по ягодице, и он снова вскрикивает. А можно ещё громче? Не все соседи в многоэтажке проснулись! Говорю ему, а он заливисто смеётся: – Да какие соседи? Плевать на соседей! Наконец, его задний проход начинает громко хлюпать от количества смазки, и я решаюсь войти. Чёрт, как же страшно! Как же при этом приятно... Белёсые глаза закатились, рот приоткрыт, и только руки крепко сжимают мои пальцы. Сломает же, блин... Вот откуда? Откуда в нём столько сил? Но мне так хорошо, когда он сдавливает мои пальцы до онемения, что я, наконец, расслабляюсь и откидываю голову назад. Ладно! Ладно, чудище бессовестное! Давай эта ночь будет нашей... Мой маленький мазохист старается изо всех сил, но я почти не даю ему двигаться самому. Ша! Я тут хозяин! И пока я сверху, будь добр лежать ровно и мило попискивать для меня. Симка пищит, выгибается, борется за возможность от души засадить в себя мой хуй, и душит себя до хрипоты. Зачем он это делает? Я не понимаю, но он так сильно давит на горло, что я напоминаю, что большинство БДСМ-щиков помирают от асфиксии. – При чём тут... БДСМ?.. – ногти царапают горло, а язычок быстро облизывает сухие губы. – При том, что я им уже три года занимаюсь! Такого вожделеющего вскрика я ни от мужчин, ни от женщин, ни от тех, кто ещё не определился, не слышал. Может, он сапиенсофил и его впечатлили мои познания?.. Кажется, это останется тайной, покрытой мраком. Отодвигаю его руки и душу его сам. Я хоть умею. Брат млеет, сипло прося ещё. Обойдёшься, скотина, ты мне ещё живым нужен. Анальный проход сжимается так, что и карандаш бы не влез, и у меня натурально сыплются искры из глаз. Скотёнок! Я ж живой! Шлёпаю снова и с облегчением изливаюсь в презик. Мелочь ещё терпит. Облегчаю ему задачу, продолжая двигаться в нём и сдавливая горло, пока он смущённо мастурбирует. Божежмой! Ложиться под брата и визжать на весь дом нам не стыдно, а член потрогать при брате – это уже немыслимо! – Давай я сам, заебал. Крепко беру его достоинство (тринадцать с половиной сантиметров не так велики только пока не окажутся у тебя в жопе, так что я, предусмотрительно, не смеюсь. В своё время меня чуть одиннадцать не убили) в кулак, сжимаю и начинаю ритмично двигаться... Люстра звенит от громкого вскрика, и мне в рожу льётся целый фонтан спермы. А вы говорите, так только в яое бывает... Нет, в спермотоксикозных подростках тоже. Особенно тех, которых почти четверть года игнорируют. Вдох-выдох-сдох. Брат не шевелится, и я не понимаю по остановившемуся взгляду, хорошо ему или хуёво. – Ты ок?.. – сипло спрашиваю я, сваливаясь рядом и стаскивая с себя полный гондон. – Да... – тоже сипло отвечает он. Обнимаю его и прижимаю к себе. Симка утыкается лбом мне в грудь и сразу же начинает мирно сопеть. Какой славный щеночек! – Доброй ночи, – хмыкаю я, целуя пушистую макушку. Надеюсь, он понимает, что в семь ему вставать в школу.***
– А чего, Марат всё девочек водит? Брат останавливается и неловко улыбается нашей соседке снизу. – М-м... Здравствуйте. Вид у него совершенно ангельский: накануне вымытые волосы пушатся, на шее большой мягкий шарф, а новая куртка большая и тёплая – самое то в мороз. И улыбка мечтательно-нежная. Чем-то он мне напоминает Маленького Принца сейчас. – Здравствуй, Нисичка, – кивает соседка. – Оборзел твой брат совсем. – А?.. Да нет, ничего такого... – Спать тебе не мешает? – Ну... чуть-чуть, – розовеет братец, поправляя шарф на искусанной шее. – Вот ж поблядушник! – качает головой соседка. Тёть, я вообще-то прямо тут стою. Не заметила, не? И это, технически, Симка вам всем спать мешает уже с месяц. Ненасытный демонюга... Но, конечно, вы поведётесь на эту улыбку ангела Люцифера, а не на мою невыспавшуюся рожу. – Ониське учиться надо, – поучает меня баба Клава. – А ты женщин в дом пачками таскаешь! Постыдился бы – брат у тебя такой умница, такой хороший мальчик... Ну хоть бы одну выбрал! Так нет, привереда ты наш, тебе всяк раз разную подавай... – Слыхал? Ты стонешь, как пачка баб, – толкаю братца в бок, едва мы выходим из подъезда. Симка натягивает на пылающие уши шапку. – Отвали. – И стонешь каждый раз по-разному... Может, тебе в актёры озвучки пойти? В яой там, в хентай... в ю-р-и?.. Палка сурово толкает меня в бок. Ауч! Снайпер, блядь, слепошарый. Сорвиголова, нахуй! Как ты умудряешься быть таким прицельным?! Спрашиваю. Смеётся и отвечает, что я громко дышу. Ну, сукаблядь, и приёбочка! Дышать уже нельзя – огреют. – Куда после школы? – поправляю мелкому перекрутившийся ремешок на ранце. – К Севе думал зайти. Он заболел, уже неделю в школу не ходит. – А чего он? Звонил ему? – Звонил... Ничего конкретного не говорит, трубку вешает... Беспокоюсь. – Темнит он чего-то, – соглашаюсь я. – Когда там уже его дядя приедет и пиздов ему вставит? Аньку-то он, главное, забрал? – Не знаю. Вроде, на той неделе должен был съездить, а потом заболел и ничего не сказал. Внимательно смотрю на маленьких чёрных котят, решивших, что моя душа – их когтеточка. Скребутся, гадёныши. Не мне, конечно, переживать хоть за кого-то, но Анька такая прикольная девчонка, что не хотелось бы, чтобы её жизнь кончилась так глупо. Хлопаю братца по плечу. – Вместе пойдём. Не против? – Не против, в принципе, – жмёт плечами. – Даже наверное, за. Как-то мне не по себе. – Мне тоже. Ну и, заодно, если что, предотвращу вторую часть «Сайлент Хилла». – Ты на что намекаешь?.. Уворачиваюсь от палки и со смехом толкаю брата в спину. Тот проезжает несколько секунд по льду – Плющенко обзавидовался бы, – и вспахивает носом сугроб. Ну, упс!***
На работе у нас хорошо и спокойно: вставил зарядный USB-кабель в телефон и сиди, развлекайся. Можешь ленту листать, можешь в онлайн-игрушку рубиться. Интернет Петрович подключил стабильный, надёжный – только в грозу дурить начинает, ну да не беда, зимой грозы редкость. Вы спросите, кем я так старательно работаю? Что ж, отложив в сторону вейп (у Петровича аллергия на табак) и вытащив изо рта бутерброд с колбасным сыром (затем выбирать между колбасой и сыром, если можно быть crazy?), я отвечу в стиле кота Бегемота: «Примусы починяю!». А, точнее, компьютеры, бытовую технику и смартфоны. Спасибо, спасибо, аплодисментов не нужно! Да, я тот самый герой, что сбережёт вашу копеечку, прикрутив ручку к микроволновке, вернув работоспособность немощной стиралке и даже, Божежмой, переустановив Винду! Могу, кстати, по приколу на смартфон поставить, но приколистов пока не нашлось. На самом деле, работы у меня больше, чем кажется. Да, в мире, где купить новое куда проще, чем выйти из дома и, заикаясь, вспоминать, как с людьми разговаривать, всё ещё есть люди поколения «Пережили Перестройку – всё переживём!», которые относятся к вещам чуточку сознательнее. Они же, впрочем, почти никогда не сдают макулатуру и не сортируют мусор, оставляя это на «странных экопсихов» из молодёжи, поэтому синергия тех и тех рождает фанатичную культуру потребления, цветущую пышным цветом напротив исправно работающего завода по переработке мусора. Один-один, так сказать. Так что, вдыхая приятный цитрусовый пар, я раскручиваю очередную кофемашинку в поисках сломанной детали. Жалоба стандартная – капсула не дырявится, вода брызжет изо всех щелей, кофейная гуща пачкает хозяйкину белоснежную скатерть. Я уже чувствую, что ей не помочь, но добросовестно откручиваю деталь за деталью. Дело в том, что тут может быть одно из двух: либо плохо работает помпа, либо сломалась направляющая в прижимающем носике. И чтобы знать наверняка, что стряслось, надо раскрутить родимую полностью. И мало просто открутить винтики! Это муж хозяйки с белыми скатертями уже сделал, стыдливо принеся мне винтики в зип-пакетике. Такие машинки собирают не для того, чтобы их раскручивали всякие фиксики вроде меня! Там у половинок корпуса есть специальные выступы и пазы для них, так что они просто вставляются друг в друга, как детальки лего. Вставляются легко, а вынимаются только под пытками: нож я ломать не стал и сразу взялся за плоскую отвёртку. Оно, конечно, рискованно – можно поломать хлипкий пластик на раз, но и я, как бы, не первый день тут бутерброды ем. Ласково (я у неё всё-таки первый!) просовываю свою отвёртку в узкую щель – и хоп! Открылась, как миленькая! Решив, что больше не буду смотреть перед сном всякое техно-порно, изучаю прижимающий носик. Так и есть! Упоры обломались. Лучше бы, конечно, помпа – там чинить намного проще. А носик уже не починить, только заменить. – Петрович, тут упоры поломались! – конючу я. – Nespresso? Петрович – бывший капитан дальнего плаванья. Антарктиду видел, в Индийском океане купался, белого медведя за полярным кругом фотографировал! Он слов на ветер не бросает. Он бросает суровый взгляд на обнажённую кофемашинку у меня на столе и продолжает, почти не глядя, настраивать древний, но самый, что ни на есть, настоящий «Зингер», с буквой «S», то бишь. – Так точно! – Ну так выбрасывай эту дуру к чертям собачьим. Я виновато смотрю на кофемашинку. Вот так прям? Только ж, вроде, знакомство начали? Свешиваюсь со стула и смотрю на начальника, как Кот из «Шрека». – Петро-о-ович... – Чего «Петрович»? Я шестьдесят семь лет Петрович! Не продают к ним деталей, Марат, не продают! – Ваще никак?.. – Ваще, – отрезает Петрович. Упрямо роюсь на Алиэкспрессе. На маркетплейсах и не такое есть! Сам видел! Посреди моих упрямых поисков вижу краем глаза Петровича, который несёт машинку в утиль. – Стопэ!!! – хватаюсь за шнур. – Куды?! – Туды, – Петрович наклоняется и смотрит в горящий экран моего телефона. – Ты чем развлекаешься, салага сухопутная? – Ищу деталь! – Нашёл? – Нет... – Не слышу! – Никак нет, товарищ капитан!!! – на всю ремонтную ору я, отдавая честь начальнику. Тот фыркает. – То-то же, дурной ты человек. И запомни, к пустой голове в принципе руку не прикладывают, а к твоей я бы и в фуражке постеснялся. Не поставляет Nespresso детальки к своим машинкам. Вообще. Так что пусти шнур. – Не путю, – надуваю щёки я. – Надо ещё хозяевам сообщить! Вдруг они захотят её оставить? – Зачем? – Из сентиментальных соображений! Петрович долго думает. Потом ставит передо мной машинку. – Сам с ней ебись тогда. Петрович, ну зачем?! Зачем?!? Перед глазами мелькают все картинки, которые я просмотрел вчера. Аж мутит. Нет, надо обратно на инсектов пересаживаться, а то работать спокойно не смогу. Звоню хозяину злополучной машинки и сообщаю, что пациента мы потеряли. Тот вздыхает, благодарит за то, что мы сделали всё возможное, и говорит «Выбрасывайте». Детка, что ж тебя так не любят? В итоге, из сентиментальных соображений оставляю дуру себе. Ничего, будет мне моднявый чайничек – воду для чая греть. Я как раз не очень горячий люблю. Наклеечек на корпус наклею, лампочку, может, поставлю, чтобы веселее было, и будет мне тут в уголке жужжать... Чайник круглый и неудобный, а это прям урбан-панк-шик! Петрович ходит вокруг моего сокровища акулой. Ну нахер! Достаю из ящика свой лист с пасхальными наклейками на яйца (нашёл у хозяйки в комоде – вряд ли их хватится) и клею на корпус Деву Марию с Иисусом. Что? Красиво же! Хоть меня религия и в конец забодала, иконы я нахожу эстетичными. И Петрович выбросить не посмеет – профит! Других у меня прямо сейчас всё равно нет, а эти притащил на работу, чтобы помечать свои вещи: с усмешкой смотрю на щербатую кружку, на которую наклеен грустный, будто не воскрес до конца, Иисус, и держащуюся на синей изоленте из последних сил подставку под телефон со святой Матроной на ней. Благодать-то какая! Покончив с кофемашинкой, утыкаюсь обратно в телефон, но что-то сегодня мне в нём не сидится. Ёрзаю, пересаживаюсь, отодвигаюсь, и стул подо мной печально скрипит. Петрович терпит-терпит, а потом громко кашляет: – Марат, бля! Заебал! Чего скрипишь? – Да думаю всё... – И о чём твои думы? – Петрович, как человека из секты вывести? Петрович крепко задумывается. Молчит. Жду его слова, как Иоанн – Откровения. – Незачем его выводить, Марат. Приводить не надо было. – Это конечно... – Ну вот. Человек почему в секту идёт? Потому что в жизни ему чего-то не хватает. Секта это ему, как он думает, даёт. Можешь ты человеку чего-то предложить? – Нет... – опускаю голову. – Вот. Пока этого чего-то в жизни не будет, человек так по сектам этим и будет ныкаться. Это ж как зависимость: отучаешь от сигарет – спивается. Лечишь от алкоголизма – наркоманом становится. Не лечить надо, а потребность восполнять. Маслов тебе то же самое скажет. – Какой Маслов? – удивляюсь я. – Который с пирамидой потребностей. Поражаюсь. Петрович про пирамиду потребностей чего-то знает? А чего он, блядь, не знает? – А-а, этот.. Только он «Маслоу» был. Он же американец! – поправляю я. – Еврей он из Киева, – хмыкает начальник. – Семья мигрировала, и он в Штатах рос. Петрович, долгих тебе лет жизни. Хочу быть тобой, когда вырасту! Восхищённо смотрю на мужика. Тот смущённо фыркает, будто понимает, о чём я думаю. – Дыру во мне прожжёшь... Нечего на меня глазюки пялить: на мне узоров нет и цветы не растут, как говорится. Надо будет тебе книжку про него дать почитать... – Петрович, давай потом? Я пока Карнеги читаю... – Бросай Карнеги. Он сдох в одиночестве и без друзей. Каждый раз, когда я общаюсь с Петровичем, мне кажется, что он лично знал всех этих людей – так уверенно он о них говорит. Диву даюсь! Но Карнеги, всё-таки дочитаю, хоть и меня его советы начинают немного смущать. Не привык забрасывать книжки. – Петрович, а человека совсем никак иначе не увести из секты?.. – виновато интересуюсь я. – Никак. Да и не парь себе мозги. Тоже мне, спасатель нашёлся! – Не могу! Это связано с самым дорогим мне человеком! Петрович задумчиво стучит пальцем по «Зингеру». Потом берёт табличку «Перерыв на обед» и поднимается из-за стола. – Пойдём, поболтаем и чаю выпьем. Начальник делает нам по чашке чая, и мы усаживаемся у старенького станка: он на плешивый круглый стул от компьютера, я – на видавшую виды табуреточку для фортепиано. – Рассказывай, – глотнув чаю, велит Петрович. – Брат, что ль, в секту ушёл? – Не, лучший друг брата, – вздыхаю, медленно размешивая горку сахара на дне – начальник любит послаще. – У его сестры рак, и он с горя ёбнулся – перестал её лечить и в монастырь сдал. Говорил с ним, он, вроде, понял меня... Но чего-то на связь в последнее время не выходит, да и от сестры его вестей нет. Брат места себе не находит – сгоряча все связи с ними порвал, а теперь ходит злой и дёрганный. – Вона как... Петрович пьёт чай медленно и вдумчиво. Я же выхлебал уже половину и теперь сижу над тем, что осталось, наблюдая отражение своего носа в янтарной жидкости. Что и говорить – выдающийся он у меня! – Это, конечно, серьёзно, – говорит Петрович. – Здоровье девчуле никто из врачей не гарантирует, а все эти «божьи люди» наобещают всё, что угодно. Когда ты в отчаянии, им легко верить. Добрее надо к мальчишке – пусть чувствует, что не один с этим. Может, и успокоится. Вы б помогли ему – тяжело ж одному с сестрюней, небось. – Да им дядя их помогал, а сейчас он на несколько месяцев в Америку уехал, и парниша ёбнулся, – вздыхаю я. – А кто б не ёбнулся? Помогали-помогали, а теперь – всё равно, что кинули. Подростки ж чувствительные дохера: как техника Apple. Хочешь звонилку зарядить – а самсунговская зарядка в них не лезет. Хочешь на планшет скачать чего – введи пароль, да не ошибись, а то в кирпич превратится. Хочешь беспонтово бесплатное ПО на Mac стырить – не-е, покупай лицензию, плати денежку, а то караул. – А некоторые пользуются и радуются... – задумчиво бормочу я себе под нос. – Так некоторые и подход к подросткам знают! – кивает Петрович. – И вы поищите. Скоро этот его дядя вернётся? – Вот-вот должен, вродь. – Ну, вот и поддержите его до возвращения дяди, иначе другие поддержат, да так, что он и телевизор в ломбард для них снесёт, и почку свою продаст. Киваю мудрым словам и смотрю на часы. Не Apple, конечно, а «Слава», зато с датой! На часах – пора забирать брата со школы. – Спасибушки. Я пойду? Мне ещё Симку забрать надо. – Бывай, юнга. Выскакиваю из нашей ремонтной мастерской, натягивая на ходу куртку. Ну, держись Всеволод Ростимирович! Мы тебя так поддержим, так поддержим...***
Через час мы с Симкой уже стоим под дверью квартиры Соломиных. В домофон звонить не пришлось – какой-то добрый сосед, выходя, придержал нам дверь. Всегда был смущён подобной беспечностью: мы же посторонние! Вскроем отмычкой какую-нибудь квартиру – и всё! А то и убьём кого-нибудь... Хотя, конечно, слепой Ониська не очень-то напоминает бандита, но я бы инвалидам лишний раз не доверял. Они такие же люди, как и все, и в какой-то исключительной доброте и совестливости не замечены. Симка нажимает на звонок. Слышу, как из-за двери доносится знакомое шарканье. – Кто там? – спрашивает «галчонок». – Почтальон Печкин, – отвечаю я. – Открывай. Мнётся. Не открывает. Симка зажимает кнопку звонка, и я слышу, как из-за двери раздаётся противное дребезжание. Легко могу представить себе Соломина, зажавшего от этого шума уши руками, почему-то. Наверное потому, что сам бы открыл даже военкомату, если бы меня так пытали. – Открываю! Открываю! – звенит ключами Всеволод Ростимирович, но брат держит палец на звонке до тех пор, пока дверь не распахивается. – Нись! Прекрати! Симка убирает руку и устремляет строгие слепые глаза на друга. – Привет, Сев. Болеешь? Дружочек-пирожочек весь как-то сереет. Если и не болел, то сейчас точно сляжет при смерти. Симка с беспощадно-доброжелательной улыбкой протягивает ему пакет с вкусняшками. – Я тебе купил. Поправляйся. Севастополь краснеет, виновато прижимая к себе пакет. Вижу по бегающим глазкам, что эта собака твёрдо знает, чьё мясо съела. – Нисичка, хороший... Спасибо... – Мы на полчасика, – прёт танком Онисим, проходя в прихожую. На Всеволоде Ростимировиче лица нет. Бедолага – Симка враньё не любит, и мгновенно звереет, если узнаёт, что его обманывают, так что вот-вот полетят клочки по закоулочкам... – Я сварю вам кофе! – ретируется в кухню боец. Неплохая попытка. Кофе Симка любит, да и я, в принципе, тоже. Да и варит Соломин его вкусно, в турке, с сахаром, растопленным в горькую карамель... Меня такое на раз подкупает, но братюня всегда стоит на своём до конца. Чтобы не случилось убийства, умоляю его оставить палку в коридоре. – Ты же тут всё наизусть знаешь! – крепко держу воинственного Симку за плечи. – Ну пожалуйста, ну, может, не всё так плохо... – Ладно, – ставит трость под вешалку брат, поджимая губы. Он и правда неплохо справляется без неё, минуя порожек в кухню, об который запинаюсь я, без проблем. Всеволод Ростимирович суетится и дёргается на каждый звук, но мы позволяем ему спокойно доделать кофе. – Сев, – руки у брата дрожат, и ложечка негромко стукается об чашечку. – Аня дома? – Нет... – бормочет Соломин. Наверное, даже разговор Бога с Каином был не таким напряжённым. Сима прикрывает глаза. – Она в больнице?.. Севастополь беспокойно царапает скатерть. – Нет, ей ведь там совсем не помогают... Нисичка, хороший, она в монастыре. Я к ней ездил, она говорит, что там ей хорошо и спокойно, просила не беспокоить её... – Да она говорит это, потому что ты её заебал! – замечаю я. – То есть, старших, Всеволод Ростимирыч, не слушаем? – Слушаем! – вытягивается в струнку юный сектант. – Я съездил, проверил – она в порядке. О ней там заботятся, кормят её... Я к ней приезжаю теперь тоже, так что она там не одна... Ей там помогут! – И кто тебе это сказал?.. – брат медленно пьёт кофе не сводя взгляда с точки в пространстве рядом с другом. Услужливо поворачиваю его голову так, чтобы он «смотрел» прямо на цель. Соломин ёжится. – В глаза ему смотри! – приказываю я. – И вот глядя в глаза прям, отвечай! Севастополь дрожит. – Нисичка... Батюшка сказал, что там за неё помолятся. Там и воздух лучше, и как-то приятно прям... Там, говорят, и совсем безнадёжные поправляются. Может, тебе... кхм. Он умолкает, но слишком поздно. Я поднимаюсь из-за стола. – Что?.. Боец отрицательно качает головой. – Н-нич-чего... Я это... я зря... – Очень зря. Иди сюда. Парень с воплем выбегает из кухни. Я кидаюсь следом – я ж гепард! Спринтер! В раз поймаю и уши надеру! – и спотыкаюсь о злополучный порожек. – Ах ты!!! Бегу искать по всей квартире. В туалете нет. В комнате Ани нет. В его комнате нахожу приоткрытую дверцу шкафа и едва не вырываю к херам. Нету. Из-за двери в комнату, пытаясь не дышать, скользит какая-то тень... – ПОПАЛСЯ! Хватаю за шкирку и утыкаю носом в диван. Сучёнок! Всеволод Ростимирович плачет и просит прощения. – О таком даже я не шучу! А ты всерьёз, блядь! – Я не нарочно! – личико впечатывается в диван. – Я забылся!.. – Забылся он! Я, блядь, каждый ёбаный монастырь бы по камешку разобрал! Они там людей калечат, а ты, урод безмозглый... – Простите пожалуйста!!! Несколько раз опускаю симпатичную рожицу носом в обивку. Не бью я детей, не бью. Но в своё же дерьмо макаю, как котят. – Перед Симкой извиняйся! – Д-да... Всеволод Ростимирович обмякает. Сажаю и даю минутку прочухаться. Оглядываюсь и вижу таблетки, капли для носа и градусник на столе – и впрямь заболел, хороняка. Надо будет братцу сказать, чтобы не сильно за пиздёж отчитывал. – Пойдём, – говорю, видя осмысляющийся потихоньку взгляд. – Прощения попросишь. Только нормально, а не «пук-пук, простите-извините». – К-конечно! Я же Нисичке зла не желаю... Возвращаемся на кухню, и видим картину маслом: Симка открыл окно и стоит на подоконнике. Ветер, как говорится, треплет волосы и школьную форму. Замираю, не веря своим глазам. Быть не может – сплю я, не иначе. Севастополь придушенно вскрикивает: – Нися! Симка оборачивается, как в фильмах, и с какой-то вселенской усталостью вздыхает: – Заебал ты меня, Сева. И. Прыгает. !!! Мгновение я ничего не понимаю. Был человек – и нет человека. Ни крика, ни звука. Наконец, отмерев, в ужасе кидаюсь к окну. – Симка!!! И выпрыгиваю следом.
