Часть первая. Глава 1: Как мы с братом на отдых (не)съездили
23 августа 2025 г., 23:14
С того дня, как мы с братом признались друг другу в чувствах, прошло три месяца. Ругались мы и дрались по-прежнему – но теперь с ещё большим упоением, потому что после ссоры мы всякий раз целовались, обжимались и шли заваривать себе лапшу. Лапша очень сблизила нас в последнее время, потому что в отличие от кучи других продуктов, она была тем, что любили мы оба. Поэтому, как бы мы ни косячили друг перед другом, лапша от Big Bon всегда нас мирила.
– Где. Мои. Деньги?!
Симка весь красный от гнева. Палка занесена – сегодня мне точно несдобровать! Ну, то есть, можно отпиздить его первым, но как-то это будет неправильно, тем более, что деньги я правда взял без спроса.
– Слушай-слушай... – я иду в отступление к старенькой югославской стенке, выставляя вперёд руки. – У хозяйки тут всякие хрустальные вазочки...
– Так не мне платить, – скалится брат.
Мне пизда. Как-то не так я собирался рассказывать, куда подевал почти сорок тысяч. Симка делает ещё шаг, идя на сближение, и я понимаю, что нужно срочно признаваться – может, пожалеет?
– Я купил нам...
Брат делает ещё шаг, запинается об ковёр и, с грохотом роняя мои стопки с вещами, падает на пол. А я, как Леонид Якубович, вскрикиваю на весь дом:
– ...А-а-а-а-автомобиль!!!
Коробка с дисками накрывает попытавшегося встать Онисима медным тазом. Чувствуя свою вину за бардак, выкапываю будущего выпускника-медалиста – нельзя зарывать таланты, тем более, свои.
– А, собственно, зачем он нам?.. – осведомляется «талант».
– Как зачем? Ты представь, как удобно будет! Никакого общественного транспорта!..
– У меня есть социалка.
– ...никаких опозданий на работу!!..
– Ты будешь просыпать ещё больше.
– ...и мы даже сможем куда-нибудь съездить!!!
Молчит. Правильно-правильно, старший брат лучше знает! Сейчас прочухается и поймёт, от чего только что чуть не отказался.
– Марат, солнышко, а... куда?.. тихо вопрошает Симка.
– Ну, куда-нибудь... В Геленджик! У тебя же каникулы сейчас?
Мёртвая тишина. Слышу, как в кухне жужжит запертый бессердечным братцем мой Бориска. Он у нас за сверчков, обычно.
– Чего ты? – интересуюсь, пересаживая любимую мелочь с пола на диван.
– А разве Геленджик – это не про тепло, пляжи и солнышко?.. – осторожно интересуется Симка.
– Про это самое!
– ТОГДА ЗАЧЕМ НАМ ТУДА ЗИМОЙ?!?
Ну вот, средний брат, Данька (надеюсь, сучаре в Аду как в Геленджике зимой), отбил мне нюх, превратив мой модельный носик в переломанную лепёшку, а этот норовит оглушить. Что за ебучая семейка! Потираю ухо и вздыхаю.
– Морской воздух. Круто же! Не поплаваем, так хоть просто погуляем по знакомым местам. Помнишь, выбирались несколько лет назад туда с родителями?
Несколько лет назад, конечно, были лет шесть назад, но Симка вдумчиво кивает.
– О-о... Отлично помню, как блевал из-за жары. И пришлось не покупать мороженое, хотя я его очень хотел.
– Мне тоже не купили.
– Ты нахамил тётке в автобусе, поэтому и не купили.
Я обиженно фыркаю.
– Она на меня свои вещи поставила! Хотел аккуратно сдвинуть с ноги, а она ругаться стала, что я толкаюсь!
Брат тянется ко мне и наугад целует в подбородок. Потом, уточнив цель рукой, крепко меня целует. Ладно, я тебя понял, не буду шуметь. Ты и так весь сладкий, как мороженное, даже если не знаешь об этом...
– Пойдём? – беру его за руку.
– Куда? Машину «смотреть»?
– Это успеется. Сначала – лапша.
***
Острый говяжий Big Bon всегда всё делает лучше, на раз отогревая желудок и душу – проверено тысячу раз! После него появляются силы жить, а проблемы, вроде пропажи крупной суммы из копилки, кажутся мелочами... Всегда этим пользуюсь, когда Симка злится. Получив безвременную амнистию, вывожу умиротворённого и сытого брата во двор и подвожу к своей лучшей покупке. Горделиво смотрю, как он ощупывает саму машину со всех сторон, проверяя, особенно тщательно фары (дурачок, думает, если бы я её спиздил, то взял бы битую? Я ворую только новенькое!) и номерной знак. Потом открываю ему дверцу и галантно пропускаю на водительское место – пущай оценит! Брат долго гладит кожаное кресло, обивку салона, руль... И, наконец, меня награждают тихим звуком восхищения. – Вау... Победа! Победа! Слепышонку всё понравилось! Это победа, господа! Он меня похвалил! Я знаю, что ему сложно угодить, когда речь идёт о его деньгах, но сейчас он выглядит вполне довольным... правда на личике появляется тень задумчивости. – Марат, но ведь это не стоит сорок тысяч? Машина в принципе сорок тысяч не стоит, но я думал, что ты добавил к своим и купил какие-то потёртые жигули, а она... она, кажется, новая?.. – Жигули! – фыркаю я. – Больно надо! Это, брат, Лада Гранда! Не шик и пафос, конечно, но вполне эстетично и лаконично. – И сколько же стоит эта эстетичность и лаконичность?.. – Я взял за пятьсот пятьдесят. Онисим хватается за сердце и выпучивает глаза в небытие. – Откуда у тебя такие деньги?!? И если они у тебя были всё это время, то какого чёрта мы так бестолково живём?!? – Так это... у меня их и нет, я ж машину купил... – Не уходи от ответа!!! Ты... Ты же ещё и за номер доплатил, да? Я уверен, что ты, скотина, заплатил бы за какую-нибудь хрень! Это правда. Но он даже не знает, что номер – мой козырь, чтобы сразить «главного босса» на повал: – Да, купил. «К019МО»! Брат подвисает. Вижу мыслительный процесс на бледном челе. Наконец, медленно переспрашивает: – Это типа «Космо»?.. – Какое «Космо»?! – столбенею я. – Ну, девятнадцатая буква алфавита – «С». В молчании смотрю на него, а потом начинаю ржать. Блин! Красиво вышло! Я и не думал, чёрт побери... Гений ебучий. Но как же круто! Досмеявшись, вытираю слёзы. – Да нет же! «019» – это типа «две тыщи девятнадцатый год». А «К» и «МО» – это «Кощеевы, Марат и Онисим». – Ох... Щёчки порозовели, глазёнки заблестели. Вот так-то, куколка, папик знает, как тебя порадовать!.. Божежмой, наверное, не стоило пересматривать подряд «Бандитский Питербург», «Бригаду», «Бумер», а потом полировать их двумя сезонами «Братанов». Что за чушь в голову лезет? Хотя, конечно, Симка тот ещё куколка, вроде тех фарфоровых ангелочков, которых продают в переходе. Симпатичные, но на поверку есть два-три скола, пятна краски и вытекшие, нахуй, глаза. – Это... это так... Спасибо, – и меня вознаграждают улыбкой. Вот ты и похвалил меня второй раз! – И всё же... Ты же не украл эти деньги? Правда?.. Кажется, он заплачет, если они окажутся краденными. Присаживаюсь со стороны пассажирского сидения, ласково обнимаю его за плечи. Братик дрожит, готовясь к худшему. – Нет, я ничего не крал. Я взял кредит. – Блядь?.. – вскрикивает Симка. – На родителей. – Блядь?! Ужас сменяется гневом, зато он больше не бледнеет. Теперь он ярко-красный, как свёкла. – Как?!? – Слишком долго объяснять тебе, для этого нужно хоть раз увидеть паспорт в глаза. – Это же... Они же узнают?! – Да ну, у них и так их стопятьсот, кредитов. Одним больше, одним меньше... – Это же так сложно! – не унимается Симка. – Нужно доказать свою работоспособность! Кредитоплатёжность! Я мягко прижимаю палец к его губам. – Всё легче и проще, чем ты думаешь. Но, в любом случае, нас это ебать не должно. Машину купил Игнатий Соломонович Кощеев, оформил документы на Марата Игнатьевича Кощеева и съебался нахуй с женой в Анапу. – Мама с папой в Анапе?.. – Ага. А мы поедем в Геленджик! Я с довольным видом закладываю руки за голову и расслабляюсь. Жизнь проста и приятна, если уметь ею пользоваться. Мне и Симке жизнь, к тому же, здорово задолжала, так что я стрясу с неё всё с процентами за нас обоих. Брат неуверенно гладит руль. – Мар, а у тебя права-то есть?.. – Конечно! Я ж до прошлого года на семёрке гонял! – На какой семёрке?.. Ты её?.. – Ну хватит уже! Воровство – для лохов. Угонять машины плохо, машина тебя слушаться не будет, если ты её угонишь, – учу разумному, доброму вечному я. – Машина – как женщина. Её можно купить, можно получить в подарок, можно взять в прокат, но неволить и красть – грех! В аварию попадёшь. – Так откуда, говоришь, семёрка? – хмуро кашляет Онисим. – Дед пенсионер сверху просил ему на ней на рынок ездить, – охотно поясняю я. – Мол, сам уже старенький кататься, а я ему и капустки, и молока купить могу... – И ты такой добрый тимуровец, пионер-отличник, который помогает пенсионерам?.. – в голосе брата МНОГО недоверия. – Чёт не верится. Вот откуда он этих тимуровцев взял? Мы Советский Союз только на картинках застали (ну, я. А он – с моих слов). Громко фыркаю. – Нет, конечно! Просто он разрешал и просто так машину брать. Я и брал... А потом гад умер и машину внуку завещал. Ну и похуй, ну и ладно... – Ты расстроен. – Вообще нет! – Сколько колёс ты ему проколол? – Ни одного! – я обиженно поджимаю губы и отворачиваюсь. – Что я, мальчишка – колёса прокалывать? А вот лобовуху пришлось пару раз поменять... – Сколько-сколько? – Семь. Брат хлопает меня по плечу, скаля зубы. – И какого чёрта ты ещё не в тюрьме, гондон? – Быстро бегаю, – отодвигаюсь от адского чудища. Какое-то время мы сидим в тишине, думая о своём. Я, например, мечтаю, как поставлю сюда новенькую колонку для машины, которую купил заранее. Это моя личная примета – купить что-то для машины, чтобы она скорее появилась. Перед тем, как сосед дал мне «выгулять» семёрку, мне достался в подарок освежитель воздуха для автомобиля. Всё ещё в ванной висит на ручке душа. Симка, пока я мечтаю, задумчиво оглаживает ручник, панель, кресло... Наконец, поднимает голову и оборачивается почти в мою сторону: – Ладно, она правда классная. Покатаешь? Вот ты и похвалил меня в третий раз!***
Кататься на машине мелкому понравилось, а вот идею с Геленджиком он воспринял прохладно. – Зима, – снова повторяет он, намазывая булочку сливочным маслом. – Что там делать? Давай летом? Как раз обкатаешь её, привыкнешь – зачем сразу в такую даль? – Там же красотища!.. – умолкаю. – Ладно... А воздух? Офигенный же воздух! И вообще не жарко! – Не жарко, потому что холодно. Тут он, конечно, прав, но дома, извините меня, тоже дубак: из-за морозов лопнули трубы, и теперь их чинят. Ходим и спим в куртках и свитерах, отогреваемся горячим чаем и кипятим воду в кастрюлях. Обещали починить всё за три дня, но в итоге у подъезда висит неприметная туалетная бумажка с невнятным «Уважаемые жильцы...» и обещанием точно-точно всё исправить в ближайшее время. Даже в неделю отмашки не дали – наверное, нехерово там бомбануло... Любят нас ремонтники, ничего не скажешь. Родители, конечно, зовут к себе, сманивая горячей ванной и полноценным обедом, но это палка о двух концах. По одну сторону – тепло, бесплатный хавчик (прощай, Big Bon!), ништячки вроде завалявшихся с поза-поза-поза... прошлого Нового года конфет в вазочке, карманных денег, бесплатных батиных сигарет... А с другой стороны – батины пьяные байки, которые почему-то вынужден слушать, в основном, я, на дух не переносящий алкоголь в любом виде, отсутствие нашей кровати-комнаты, личных границ (пожив немного отдельно, мы поотвыкли, что кто-то может сунуться в толчок, пока ты срёшь, чтобы почистить зубы, или влезть в телефон «просто почитать, чё там как»), необходимость помогать по дому и не просто помыть посуду, а «почини микроволновку, компьютер и стиралку, вбей гвоздь – у папаши руки дрожат, полей цветы в правильном порядке...». Вообще, полив растений я всегда считал самой сложной частью быта. Я так и не смог запомнить верный порядок горшков, но я даже не уверен, честно говоря, что этот порядок нужен растениям, а не моей матери. Психичка. Кроме того, я уже знаю, что нас там будут бить. Не со зла, просто так. Потому что не вовремя подвернулись под руку, потому что что-то сделали не так, потому что вовремя не отвлекли батю – и похуй, что я уже взрослый, а брат слепой. Могут и по жопе ремнём огреть, и подзатыльник влепить, и ещё чего похуже... Мне-то уже не страшно, я и в жбан дать могу, а Симку в обиду не дам, он и так уже косит, бедолага. В отличие от меня, иногда слабовольно помышляющего перекантоваться там ночь или две, Симка держится курса: «Ни шагу назад, позади пиздец!» и, стиснув зубы, заливает в ванную очередную кастрюлю кипятка. В детстве нам случалось мыться вместе, но до этой зимы мы почти не заходили вдвоём в ванную – херовое понимание своих границ как-то быстро превратилось в агрессивное их отстаивание, так что я выпинывал брата даже когда брился, а он выставлял меня из помещения даже если чистил ванну (грязь он на ощупь чувствует лучше, чем я, сука, вижу, так что я легко спихнул эту обязанность на него). Но в условиях, когда каждому нужно по две-три кастрюли на тушку, пришлось принимать ванну вдвоём. Симке-то хорошо, он меня не видит, а вот я вижу, и отчаянно краснею: мы с ним дальше поцелуев пока не заходим, хотя он так и льнёт ко мне. А я что? А я нормальный, я детей не трогаю. Даже если дитё страстно шепчет на ушко, что ему уже шестнадцать. Знаю, что однажды всё-таки сорвусь, но пока мне хватает самообладания, чтобы отдирать его от себя. А тут... тут такие виды! – Красивая у тебя жопа... – бормочу я, глядя на намыливающегося брата. – Ну? – удивляется он. – Ну да! Маленькая такая, круглая... – Хочется? – уточняет он. Не подумав, пихаю его в голень, брат оскальзывается и с оглушительным вскриком падает в ванну. – Блядь... – шипит он. – Блядь, – киваю я. – Сколько брызг поднял! Соседей затопим... Но как-то, если честно, похуй. Продолжаем сидеть в тёплой водичке – я у стенки, стараясь стоически терпеть холод эмалированного чугуна, брат – на тёпленьком мне, задумчиво перебирая воду в руках. – А от того, что мы грязные, вода становится чёрной? – вдруг спрашивает он. – Нет, – отвечаю я. Откуда у него в голове такие мысли? – Ну говорят же про грязь: «Вода вся чёрная»? – Мало ли, чего говорят? Это просто выражение. Вода становится мутной или сероватой. Но мы не настолько грязные. Брат молчит. Думает. Завидую ему – мне надо думать об оплате квартиры, о том, чтобы предки не прознали про кредит (телефоны их я предусмотрительно заблокировал) и о том, чего поесть на ужин, а он обдумывает цвет грязной воды. Счастливчик. – А мутная вода на что похожа? На такие вопросы за годы я научился отвечать успешно. Фыркнув, без запинки отвечаю: – Вот знаешь, когда овощи тухнут, они такие противно мягкие, не твёрдые и склизкие? Симка поворачивается. На перекошенном личике максимум отвращения. – Настолько гадкая? – Ну да. – Тогда почему мы в ней сейчас сидим?.. Он похож на кота, который готов выскочить из воды. Удерживаю за плечи. – Я же сказал, мы не настолько грязные. – А на сколько?! – Ну... – оглядываю мыльную воду. – Как пыльный... э-э... огурец, пусть будет. – То есть, хер знает сколько валялись под комодом? – Под каким комодом?! – Под твоим в комнате. – При чём тут пыльный огурец и мой комод? – охуеваю я. – Я его там нашёл. Тишина. Вода уже ощутимо остыла, и я тоже начинаю чувствовать к ней лёгкое недоверие. Что за огурец из-под комода? – Огурец?.. – тихо переспрашиваю я. – Да, – кивает Симка. – Я знал, что ты не поверишь, так что оставил его в пакетике... – В КАКОМ ПАКЕТИКЕ?!? Выскакиваю из воды, врубая ледяной душ, чтобы ополоснуться. Симка, на которого льётся холодная вода, недовольно хныкает и поднимается на ноги. – Зачем?.. – Надо! – тщательно смывая с себя «пыльный огурец», отвечаю я. – Так где, говоришь, пакетик? – Под комодом... Ополаскиваю слепышонка. Потом вылезаю, вытираюсь, вынимаю его из ванной и, швырнув в него полотенцем, бегу смотреть под комод. А вдруг это фаллоимитатор?! – Поверить не могу! Это реально огурец?! Когда я в последний раз ел огурец?.. Я кручу в руках пакетик с мумифицированным огурцом. Он и правда пыльный, но плесени на нём нет. Сколько ему месяцев? При брате я огурцы не ел, значит, он появился тут до него. Или он ещё бабкин?.. Жуть. – Ещё раз не расскажешь о таком сразу – заставлю сожрать, – заявляю я, выкидывая в мусорку огурец, который, возможно, застал со своей хозяйкой товарища Сталина. – Я забыл, – жмёт плечами «Находкинс». – И чего ты так переполошился? Ну, огурец, ну, под комодом... Мало мы с тобой находили протухших овощей? – Этот меня пугает. – Чем? – Не знаю. Просто жуткий. Как представлю, что его бабка ела... – Возможно, когда она его ела, она ещё не была бабкой. – Это-то и пугает! В любом случае, спустя несколько дней такого мытья, я снова начал ныть про Геленджик. Там и гостиницы есть, можно нормально помыться, а еду приготовят за тебя... Мечта! Но брат неумолим. Максимума его протест достиг в день, когда я, в очередной раз вынужденный ополаскиваться холодной водой, взбесился и почти вышвырнул его из воды. – Всё! Сил моих нет! Собирай вещи – и через час едем! Симка понуро побрёл собирать сумки. Через пятнадцать минут он лёг на пол и положил голову на недособранную сумку. Я, с видом злого цербера-надзирателя, ринулся на него. – Чего прохлаждаемся? Махатаму Ганди поддерживаем мирным протестом? – Братик... – неожиданно грустно и ласково просит Симка. – У меня лоб горячий? Чёрт, знает же, что у меня руки холодные – для меня и мой лоб горячим кажется! Что за человек? Дабы быть объективным, достаю из аптечки градусник и сую протестующему в рот. – Если меньше тридцати семи с половиной, едем, – сразу ставлю условие я. Брат кивает и через пять минут выдаёт все тридцать девять. Молодец – всё сделал, чтобы не ехать, уважаю. Не захотел – и не поехал. Правда, не понятно, что с этим молодцом делать мне, но постарался на славу, ага. – В кровать, – командую я, и Симка испуганно убегает под одеяло. Ухожу на кухню и беззвучно ору на холодильник. Обычно, помогает. Не виноват Симка, что заболел. И что ехать не хочет, тоже не виноват – это мне смотреть на зимние пейзажи, а ему по холодному снегу топать за мной. Он и так-то зиму не любит, а тут ещё и насильно. Но, сука, мне от того, что никто не виноват, не легче, так что я пинаю холодильник напоследок и иду делать ему горячий чай с лимоном. – Братишка, я тебе тут чаю принёс, – хмыкаю я, засовывая в «домик» из одеял чашку. – Спасибо... Голос грустный-грустный. Наверное, стыдно. Дожидаюсь, пока пациент немного попьёт и похрустит лимоном, а потом легонько хлопаю по «домику». – Хочешь, чего-нить глянем? – Хочу! Он выбирается из одеяла и принимается раскладывать подушки на двоих, чтобы было удобно. Я, тем временем, включаю ноутбук, подтягиваю за его шнур весь тройник, который тянется у нас через всю комнату, и присаживаюсь к нему, беря портативное устройство ввода-вывода на колени. Настроение – говно, и хочется какого-нибудь дерьма, да погуще. Открываю Гугл. – Чего хочешь посмотреть? – спрашиваю я. – «Мужское-женское». У гениев и идиотов мысли сходятся.***
– «...Вот уже четыре дня родственники не могут разыскать Марию Гремячих из Липецкой области...». – Вот бы наша мать так куда-то потерялась! – с чувством произносит Симка, ёжась под одеялом. Ну да, нам с ним досталось от семейки ровно пополам: я – жертва тотального недосмотра и пофигизма, он – гиперопеки. Видимо, разочаровавшись на мне в предыдущей стратегии, к остальным детям предки решили применять иную линию поведения. Теперь они звонят Симке несколько раз в день. Разумеется, он сбрасывает звонки и отвечает им, дай Бог, раз в неделю, но иногда ему нужны деньги на карманные расходы (пенсию-то его я регулярно всираю) или какая-нибудь ещё хрень, и тогда он униженно звонит им и по четыре часа слушает полоскания мозга. – Лучше бы я был глухим, – говорит он после. Я с ним полностью согласен, потому что его родители всеми силами пытаются вернуть в семью. На меня и старшего брата они уже забили, а вот в Симку вцепились так, что не отцепишь. Только я всё равно его им не отдам, даже хладный труп его не получат – Онисим уже твёрдо завещал мне, в случае чего, не звать их на похороны. – Если хоть одна сволочь из этих притопает на кладбище или в морг, я тебя прокляну. Начнёшь спиваться, станешь алкашом и разобьёшься на своей Ладе Гранде, – пообещал он. Ничего страшнее, если честно, я в жизни своей не слышал. Так что его просьбу, если что, готов выполнить безукоризненно. Пододвигаю к себе горячего брата. Всё равно холодно, да и его трясёт от озноба. – Знаешь что? – ставя видео на паузу, спрашиваю я. – Что? – Нам нужен третий! – Ага, обогреватель, – соглашается Симка. – Ка-ло-ри-фер... Обогревателя у нас нет, так что приношу ещё один плед. Включаю видео снова. – И что она, получается, детей своих оставляет одних и куда-то уходит? – обеспокоенно спрашивает Барановская, заглядывая в честные глаза матери нерадивой ушлёпы, которая не появляется по четыре дня дома, оставляя своих детей, которым мы с Симкой могли только позавидовать. – Нет, она с ними идёт! – заявляет бабка. – Куда?.. – изумляется ведущая. – Куда хочет, туда и идёт! – То есть, гуляет?.. – Да! Да! Куда хочет, туда и идёт! Мы с братом поворачиваемся друг к другу и, синхронно вопим: «КОГДА?!?». Ох уж это незабвенное «В Вологде-где...» – всегда кстати. В любом случае, бабка-бабайка не прошла проверку на адекватность, слившись за пару реплик. А ведь обычно мне нравятся главные герои передачи. – Вот как ты думаешь, что это нахуй значит? – спрашивает Симка. – Типа она идёт, куда хочет, а за ней выводок детей? – У неё их всего два. Это не «выводок». – Для меня и одного бы было много. Ну да, его кроватку отжали два оглоеда, поэтому он у нас теперь чайлдфри. Я смотрю на это рациональнее – хорошо, когда детей нет, но, если они почему-то есть, то и это неплохо. Не из воздуха же они получились? Значит, были причины. – Думаю, тётка немножко на отлётах, – отвечаю я. – Надеюсь, мем-мать окажется адекватной тёткой, и проломит черепушку своей мамашке. – Надейся! – фыркает Симка. Легонько толкаю его локтем в бок. Он частенько угадывает такие вещи. Если бы мать знала об этой его «особенности», сдала бы не в монастырь, а на «Битву экстрасенсов». Я в такие глупости не верю, но всё равно к его мнению прислушиваюсь – мало ли как оно будет? – Не каркай, – укладываю его поудобнее. Ему нравится «смотреть» в ноутбук, когда мы что-то смотрим. Когда я спрашивал, почему так, говорит, что нравится свет от него. Больше не спрашивал – моему разуму Онисим Кощеев непостижим. – Если мне завтра будет лучше, мы всё равно поедем в Геленджик?.. Слышу в этом чёткий план помереть за ночь или, как минимум, оказаться в больнице. Скорее уж я в Кащенко с ним отъеду, невозможно ж просто! Чешу его макушку. – Нет. Не будет никакого Геленджика, я тебя понял. Успокойся и выздоравливай. – Ура-а-а... Прощай трёхзвёздочная гостиница. Ты не была хороша даже в моих фантазиях, но теперь мне придётся окончательно помахать тебе рукой. – А куда она уходит? – пытается, тем временем, разобраться в сбивчивом рассказе главной героини Гордон. Люблю этого въедливого мужика, но исключительно как телеперсонажа. Ну не симпатичны мне челы, которые женятся на молоденьких студентках, не симпатичны. Хочется им хлебальник расквасить – как представлю себя папашей такой девочки, так и хочется. У меня, в конце концов, шесть младших сестёр! Но, если брать Гордона в вакууме «Мужского-Женского», то это прикольный такой, в меру вменяемый дядька с острым языком и сомнительными тейками. На меня чем-то похож. – Но как она мне говорит, что на картошку! – делая глазки навыкат, как у Каркуши, отвечает героиня. Мы с братом взрываемся от хохота. – Куда?!? – всхрюкивает от восторга Симка. – На картошку!!! – я начинаю подёргиваться. – В ноябре!!! – А в ноябре собирают картошку?! – Думаю, нет! – Тогда куда она девается?.. Мы умолкаем. Почему-то очевидный вариант – на трассу, – как-то не лезет в голову. Ну, почему-то не верится, что конкретно эта мать двоих детей на такое не способна. Вероятно, потому что она была ТАК с детства заклёвана своей мамкой, что вряд ли решилась бы на такое... или нет? – Наверное, реально картошку копала... – приходит к своему выводу Симка. – Охуеть. – Копатыч, – ставлю диагноз неудержимой мамке, отдавшей детей «цыганям». – Послушайте меня, – прерывает бессвязный поток информации Гордон. – Двое детей от кого? – Одного родила мальчика... скажем так, второго... вторую девочку родила совместно. Симка тихонько икает от смеха. Дожидаюсь, когда он перестанет душить себя одеялом и спрашиваю: – Ясно, мальчик от Святого духа. Но совместно с кем девочка? Что думаете, коллега? – Очевидно, коллега, здесь мы имеем дело с парными родами, – серьёзно произносит Онисим. – С Девой Марией, разумеется. – Она, кстати, тоже Мария. – Значит, точно с ней, – кивает брат. – Охуеть! Как парные футболки, только парные дети... – я задумываюсь. – Слушай, а, может, она и есть Дева Мария тогда? – Не, это Магдалина. – Ебать... Уговорил. Интересно, а кающаяся блудница нам будет продемонстрирована? Или её не найдут? – Не найдут тут, найдут на НТВ в какой-нибудь морозилке, разложенной по пакетам. Выслушав такой суровый приговор, я нервно хихикаю. Похоже, родители всё ещё смотрят по вечерам телек. Какой ужас. Спокойное лицо братца – лицо человека, который выслушал и пережил всё, что только возможно и может идти, не оборачиваясь на взрыв. Ласково глажу его и возвращаюсь к просмотру. – Сама, что ли, мальчика родила? – Барановская, как обычно, полностью согласна с нами. – Без мужского вмешательства?! Теперь уже я затыкаю себя одеялом, чтобы не пугать соседей гоготом. – Родила, но откуда – я не знаю, – качает головой главная героиня. – Вы даже не знаете отца?! – Барановская так включена в эту ситуацию, что мне даже неловко. Тише, тише, женщина, успокойтесь, его не звали Андрей, я уверен. И даже если Андрей, то точно не Аршавин. – Я даже не знаю, от кого она родила! – Она сама-то знает отца?!? Не знаю, у кого глаза больше, у Барановской, из передачи в передачу пытающейся разобраться, от кого чьи дети, или у Симки, когда к нему приближается Бориска. – А девочка от кого? – голос разума в лице Гордона этим двоим просто необходим, а то уже у меня глаза на лоб полезут вслед за ними. – А девочка совместно с Александром... э-э... как его фамилия... – Гордоном, – подсказывает Симка. – От Лёши, – опровергает свою связь с некой Марией Гордон. – Ларин Алексей, – быстро кивает главная героиня. Хотя, учитывая историю, главная героиня тут, как раз, её дочка, а это так – рассказчица. – Это кто такой-то? Хороший? Барановская, остановись. Тебе не нужен рандомный мужик, тем более чужой. Я не уверен, что он хороший, раз связался с Копатычем! Остановись!! Он даже не Андрей!!! – Но он, как бы скажем... я вам сказала, что его похвалить можно, но можно его, и, как бы скажем, это самое... – Братик, это у меня температура, или она разговаривать не умеет?.. – спрашивает Симка. – М-м... Наверное, у неё самой температура, – предполагаю я. – Ты бы видел, как она при этом руками машет... – Как? Сажаю мелкого и взмахиваю его руками точно так же. Тот пучит глазёнки в пространство. – М-да, если бы я так жестикулировал, у меня бы уже руки отвалились, – он пробует взмахнуть точно так же, как я только что показывал. – Ау!.. Если бы ты так жестикулировал, слепых вокруг тебя становилось бы больше! – тру глаз, в который он заехал пальцем. – Ложись на место, плесень. И не маши мне тут. – А сейчас она с кем живёт? – интересуется Гордон. Мне очень нравится его образ человека, у которого уже есть вся информация, и теперь он просто задаёт вопросы для зрителей, вытягивая передачу из болота какого-то размусоливания старых обид и конфликтов, чтобы все могли уяснить происходящее и сделать выводы. Из-за этого, правда, он всегда спрашивает как-то на отъебись, незаинтересованно проговаривая предложение почти без вопросительной интонации. Ещё мне нравится, что, даже зная всю информацию о героях, он и представить себе не может, ЧТО ему ответят эти ненормальные, сидящие перед ним, так что его глаза тоже периодически выползают на лоб. – Он не живёт, – ничтоже сумняшеся отвечает мама главной героини – теперь я решил так именовать эту безумную женщину. – Он на заработках, на вахте какой-то. – На вахте в Аду? – предполагает Симка. – Да не, в Раю – он же с Марией переспал! – Так с Магдалиной же... – Ну, не знаю. Может, вообще в составе армии скелетов в Некрополисе службу несёт? – Тоже может быть. Злые глаза. – Что – «Злые глаза»?.. – Просто. Звучит смешно. Всё-таки, у нас все дома ненормальные. – Людмила, возьмите микрофон, пожалуйста, – просит Гордон. – Это ваша младшая дочь? – Да! – эта женщина вообще умеет не орать?.. – А вы её сестра? – спрашивает Барановская у Людмилы. Так удивлённо спрашивает – то ли переигрывает, то ли под общим настроением безумия и у неё мозг поплыл. Злые глаза. – Да, здравствуйте, я машина сестра, – неуверенно говорит Людмила, беря микрофон. Лицо у неё запуганное, длинное... Чем-то она похожа на Шелли Дюваль в роли Венди из «Сияния» Кубрика. Бывает же! – Смотрите, – Гордон похож на преподавателя, который каким-то неимоверным усилием пытается удержать внимание студентов на себе, но у них уже шестая пара, и все попытки их чему-то научить напоминают попытки японки из известного видео удержать осьминога. – Маша плохая – вы хорошая? – Естественно, да, – без сомнений отвечает Людмила. – Это как мы с тобой, – хмыкаю я. – Почему?.. Щёки у брата красные, так что я встаю с дивана и вскоре возвращаюсь с мокрым полотенцем. Кладу ему на голову и сажаю немного ровнее. Симка закрывает глаза и благодарно вздыхает. – Ну, вот кто из нас в семье хороший? – спрашиваю я. – Ты... – блаженно тянет мелкий. – По мнению родителей, наоборот. – В пизду их... Ты – самый лучший. – Это потому что я принёс тебе полотенце?.. – с подозрением спрашиваю я. – Да... – А когда робот-пылесос купил?.. Брат похныкивает. Наверное, сейчас для него это слишком сложно. Целую его в макушку. – Тебе спать не пора? Отдохнул бы. – Не, я в полном порядке, – глаза блестят от температуры, а пальчики нервно перебирают одеяло. – Мне хорошо. Только холодно. – Потерпи полчасика, я тебе таблетку от температуры дам. Симка кивает и так нежно прижимается ко мне, что мне прям нехорошо становится. Вот этот вот ласковый комочек хотел от меня съехать?! Да как можно потерять такое сокровище?.. В голову тут же приходят его слова о том, что «никто не вечен». Божежмой, странный ты ребёнок, я ж удавлюсь, если с тобой что-то случится! Заворачиваю его в одеяло и глажу. Хороший он, даже если бьёт больно палкой своей. А как меня не бить, с другой стороны? – Почему Маша плохая? – докапывается Гордон. – Потому что она бросает своих детей неизвестно на кого, – отвечает «Венди». – А вы почему хорошая? – КОГДА?!? – восклицаю я. – Кхм. – Ну, извините, я своего ребёнка не оставляю на кого ни попадя, мой ребёнок всегда со мной. – Мар, там с ней рядом её ребёнок сидит? – уточняет Симка. – Не-а. – Пиздит, значит. Как бы ему объяснить?.. Впрочем, не надо, так лучше. Меня всё устраивает. – Я именно приезжала с опекой, забирала детей от цыганей, – начинает свой рассказ Людмила. – Почему к нам никогда опека не приезжала? – сонно спрашивает Симка. – Потому что выглядим внешне адекватно. – Да ну?! – Ну да. Вот я, например: умыт, одет, причёсан. Учился сносно. Дрался немного, но без «ультранасилия». Что обо мне можно подумать? – Что? – Что я обычный парень из обычной семьи. Ты вот тоже, ещё и отличник. Никто не будет разбираться, пока ты не придёшь в школу с несовместимыми с жизнью травмами. – Как же я приду, если они несовместимы с жизнью? – То-то и оно! Никто НИКОГДА не будет разбираться. Симка сопит носом. – Жутко... – Жутко. – И никому никогда не помогают?.. Бедный добрый мальчик под температурой... Вздыхаю и усыпляю его бдительность «сказкой»: – Нет, когда совсем всё плохо, приходит добрая опека и забирает деток в детский дом. Там о них заботятся, и всё кончается хорошо. – Точно? – В некоторых случаях – да. Слышу сопение носом снова. Ты там за всех угнетённых и обиженных плакать, что ли, собрался?.. – Ну ладно, ладно, их там усыновляют хорошие дяди и тёти и дают им хорошую жизнь. – Жаль, что нас с тобой никто не усыновил, да? Прижимаю его крепче к себе. Он дрожит от озноба, но в комнате так холодно, что я тоже дрожу. – Да кто б меня усыновил... Тебя, разве что. – Я тоже не подарок, – фыркает Симка. – А вот дяде ты дорог. Дядя Никодим, которого мы, обычно, обозначаем для знакомых как «тётю Нику» – редкий пидорас, который свалил к своему мужику в «загнивающую Европу». Симка его обожает, а я не понимаю этого улыбчивого придурка в платьях и свитшотах с «Сумерками». По видеосвязи не звонит почти, даже Симке, который по нему всегда скучает, но зато волонтёр дохуя... Хотя, конечно, он и правда много разных фондов содержит, а меня учил языку глухонемых, чтобы я с братьями и сёстрами мог общаться. Брату, вот, тоже книжки с шрифтом Брайля доставал и даже читать учил, пока не уехал в эту свою Европу... Может, он правда лучше, чем я думаю, но, в конце концов, я тоже скучаю по временам, когда он заваливался к нам под Новый год с конфетами, и показывал мне диски с группой «Тату». Диск в плеер не вставишь, так что я чувствовал себя очень особенным – Симка-то в плеере своём сидел всё время, так что это было только для меня одного... Пока я предаюсь этим милым сердцу воспоминаниям, брат совсем затихает. Дышит ровно и спокойно. Легонько дёргаю его за ухо. – Спишь? Молчит. Ну, пусть спит, таблетку ему потом дам. Во сне выздоравливать проще. Сам не зная зачем, нажимаю кнопку просмотра и досматриваю выпуск. Рано Симка уснул, рано – там такие пёрлы! Ладно, может, потом пересмотрим. Вместе. Температура, похоже, немного спадает, потому что мне становится холодно и неуютно. Может, купить со следующей пенсии обогреватель?.. Нет, так жить нельзя. Ладно, если Симка протемпературит пару дней, а если воспаление какое-нибудь начнётся? Я ж лекарств, кроме парацетамола и «Звёздочки», не знаю. Последнюю, правда, я уже три года не видел, но где-то валяться должна... К родителям его, что ли, везти? Так он там морально зачахнет. Представляю грустный фикус, который медленно скукоживается на моих глазах. Жутко. Вот так же скукожится и сдохнет. Я ещё и виноват буду – предал, мол, отвёз к «этим». А потом запретит ещё и мне к нему в морг приезжать, и вообще отлично будет. Нет, нельзя к родителям. Но и тут сидеть нельзя. Были бы у меня друзья – отвёз бы к ним. Нет, я не то чтобы волк-одиночка, ауф, и т.д. Но Петрович с работы не поймёт. Ему за сорок, а я ему нужен компьютеры чинить, потому что он шарит только в ЭВМ-ах во всю комнату. Других не признаёт, странный человек. Я от него под большим впечатлением, если честно, и он мой кумир почти на равных с Гордоном, но ни с тем, ни с другим я бы лишний раз не связывался. А друзьяшек моего возраста у меня нет – были, да сплыли, когда я из скинхэдов лет в шестнадцать ушёл. Предварительно трахнул нашего главного в жопу, и он от них тоже ушёл, но в другую от меня сторону. Не понравилось, может? А ведь просил в процессе «ещ-щ-щё» и «сильне-е-ее»... Говорят, он теперь за ЛДПР. С остальными приятелями я или перетрахался, или передрался. В училище ни с кем, толком, не сошёлся. По крайней мере, настолько, чтобы звякнуть во втором часу какому-нибудь Толику: «Привет, у меня брат под температурой, дома дубак – можно я приеду?». А вот у Симки такой друг был. Всеволод Ростимирович вообще широкой души человек. Узкого ума и шаткого рассудка, конечно, но всё же. Сколько раз он находил моего гулёну за десять кварталов от дома и возвращал назад? Сколько раз помогал ему в школе? Классный он был, этот Всеволод Ростимирович – «Севой» у меня этого грустного серьёзного мальчика, чем-то похожего на Родиона Романовича Раскольникова, язык не поворачивалось назвать. Столько он из-за своей сестры натерпелся... А теперь, вот, ёбнулся. Симка его видеть не хочет – наверное, уже наплакался из-за обоих. А жаль, друг-то у него как мячик: сколько не швыряй в стену, всё равно в руки отскочит. Кстати... Я беру телефон. Номер Соломина у меня в контактах есть. Рискнуть? Братик кашляет во сне, и я решительно нажимаю «Вызов». Да, я паникёр, и на дворе не девятнадцатый век, чтобы люди от простуды помирали, но мне страшно, а отрезвляющего пенделя от Симки ждать не приходится. – Привет! Узнал, Всеволод Ростимирыч? – усмехаюсь в трубку на звонкое «Алло?..». – Э-э... Здрасьте... – блеет мальчик. Узнал, значит. Слышу звуки борьбы. Раздаётся хриплый кашель, и следом – суровый девичий голос: – Марат? А какого, блядь, хуя? Второй час ночи, скотина! – Привет, Ань! – умиляюсь второму голосу разума. Сестрюня у Соломина классная: настоящий боец. Потому мне и жалко, что её братец в секту попал. Без лечения даже такая бешеная панда долго не протянет. – Чего тебе? Сонная злая женщина хуже татарина. Стараюсь пояснить попонятнее: – унаснетотопленияисимказаболел. – «Тотопление»... А с Симкой что? Я тебя не поняла вообще. – Бля. Отопления – нет. Симка – заболел. – И что, нахуй, мне надо сделать?.. – Пустите нас к себе! Слышу снова звуки борьбы. Вдалеке до меня доносятся совершенно одинаковые голоса двух близнецов: «Аня-не-надо!» и «Я этого на порог не пущу!!!». Даром, что один мальчик, а другая – девочка. Жду, барабаня пальцами по макушке спящего брата. – Извините, – ага, Соломин снова на связи. – Да, конечно, приезжайте. Аня не будет против... Издалека доносится: «БУДЕТ!», но Соломин нервно хихикает: – Это она из-за того, что после зимних каникул в монастырь едет, нервничает... Ждём! Она поедет КУДА?.. Вешаю трубку и смотрю огромными глазами в стену. С ума сойти. Симка убьёт дружбана, если узнает. Я ему, конечно, помогу, но сейчас выбирать не приходится. Поднимаюсь с дивана и начинаю складывать в полусобранную Онисимом сумку вещи. Ноутбук, зарядки, носки-трусы... Через двадцать минут, закончив, отношу вещи в машину и закрываю багажник. На улице метель. Круто, конечно, будет ехать по сугробам... Включаю печку и поднимаюсь обратно в квартиру. – Извини, Симочка. Беру брата на плечо прямо в одеяле. Сам не знаю, к чему такая спешка – наверное, мне и правда слишком страшно отвечать за кого-то в одиночку. А, может, вспоминаю, как херово все мелкие болели в детстве. Удивительно, что не сдох никто. По прихожей, жужжа, проезжает Бориска – чёрт, выключить забыл. Ну да ладно. – Веди себя хорошо! – наказываю я механическому питомцу и, забрав трость Симки и наши куртки, запираю за нами квартиру. В лифте братец начинает беспокоиться, но я говорю, что всё хорошо, и почему-то это действует: он засыпает обратно. Без особых проблем отношу его в машину и усаживаю на заднее сиденье. Потом пристёгиваю покрепче – не хватало, чтобы он упал и перепугался, – и сажусь за баранку.***
– Где мы?.. Уже утро. Я сижу, накрывшись пледом, в компьютерном кресле Всеволода Ростимировича, и медленно пью чай с конфетами. Люблю эти самые... как их?.. «Мишки на дереве»? «Мишки на Севере»?.. Ой, нет, точно нет. Корочи эти, которые «Утро в сосновом бору», вообще-то. Голос у Симки спросонья хриплый, так что я наклоняюсь и вкладываю в его ладошку чашку. – На, глотни! Он сперва делает маленький скромный глоток, а потом сразу же едва не опустошает мою чашку, жадно приникая к ней. Отбираю чашку, и он садится, хмурясь и принюхиваясь. Зверёныш, ей-богу. – Какого хуя мы здесь? – недовольно спрашивает он. – Где?.. – невинно спрашиваю я, прихлёбывая чай. – Не хлюпай мне тут, – скалится Симка. – Какого хуя мы делаем у этих ебучих сектантов?! Я виновато и сбивчиво рассказываю, как перепугался вчера за него, как устал мыться в ледяной воде, как я, блядь, рад был поспать, наконец-то, в комнате с обогревателем... Симка сурово слушает меня, скрестив руки на груди. Потом наклоняет голову – прислушивается. – Сева тут? – Спит ещё. – Я спрашиваю, в комнате или нет. – Не, у Аньки заснул – ей херово вчера стало. Братец выдыхает. – Ладно, я рад, что мы здесь. Не думал, что ещё раз тут окажусь... Но не смей передавать это Севе. – Буду нем, как ты слеп! В меня летит подушка. Прицельно. Я проливаю чай на себя и стукаю гадёныша по макушке пустой чашкой. Тот тянет меня на себя, и я заваливаюсь на него. Горячее приятное тело с блестящими от температуры глазами оказывается подо мной, и меня самого бросает в жар. – Мар... – утробно урчит маленькое чудище. – Мы в гостях!!! – шёпотом кричу я. – Ма-а-ар... Мелкий прижимается ко мне всем телом. Отлично чувствую животом, КАК он возбуждён. Чёрт болезный, отстань от меня! – Нет! – отодвигаю его на расстояние вытянутых рук. Щёки пылают, дыхание частое, прерывистое... Там уже, наверное, все сорок градусов по Цельсию. Ты водка, брат, оставь меня в покое! – Все спят... – страстно шепчет он, нащупывая мой ворот и затягивая меня обратно. – Хочу... Ох уж эти пубертатыши старшего школьного возраста... Я же тоже не железный – у меня и самого встаёт на это милое личико. Хотелось бы иметь стыд и совесть, но пока что получается только их отыметь: подаюсь вперёд, оглаживая горячую щёчку, мягко целую в нежные губы... – С добрым утром!.. БЛЯДЬ! Всеволод Ростимирович замирает у двери. Сука! Какой ужас! Ужас-ужас-ужас! На чужой кровати, в восемь утра... Два мужика, которые ещё и братья!!! Я сейчас со стыда в обморок грохнусь! Мелкому же – трава не расти. Чувствую, как меня утыкают в тощую грудь, и слышу мягкий тягучий голос маленького чудища: – Сев, выйди! – А... ага... – дружбан братца тоже на грани обморока. Соскакиваю с мелкого, чувствуя боль в «изделии из пэниса», и, отчаянно краснея, машу руками. – Прости! Это не то, что ты подумал! – Оно самое! – нагло отвечает температурыш. Накрываю его подушкой и наваливаюсь сверху. Притухни хоть на немножко! Мальчик передо мной весь белый, почти сиреневый, и спешно перебирает в руках деревянные чётки. – А к-к-т-то и-из н-нас н-не б-без г-грех-ха... – дрожащими белыми губами бормочет он. – Я в-в-от н-на А-аньк-ку д-д-дроч-чу... Какой пиздец. Усаживаю обморочёнка в его же кресло. Укутываю пледом. Потом достаю из-под подушки братца. Тот уже немного подрастерял свою прыть и теперь хватает ртом воздух. Всегда полезно немного придушить человечка – успокаивает. Сажаю его на постель и подсовываю ему под спину подушку, чтобы не упал. – Дорогие мои оба два, – встаю посреди комнаты, как проповедник. – Вы, блядь, понимаете, что инцест – это пиздец как плохо? – Б-батюшка н-не запрещал... – бормочет Всеволод Ростиславович. Грёбанные сектанты. Конечно, они тебе всё разрешат, лишь бы ты им деньги нёс. Кровавые ритуалы – в том числе. И что? Повод это котят по кладбищам резать? – Ладно я ебанутый, – пытаюсь я воззвать к голосу разума, но со стояком в трусах выходит не очень убедительно. Зачем у брата зрячий друг? Надо срочно выколоть ему глаза. – Но вы-то? Нормально в школе учитесь, на олимпиады ездите... Ладно мы с Сим-симкой парни – не залетит, в случае чего. Но ты-то, Всеволод Ростимирыч?! Это же уже ни в какие ворота не лезет! Особенно в Райские! – Люди все братья и сёстры, – смиренно отвечает мальчонка, целуя деревянный крестик. А-А-А!!! Божежмой, как же я ненавижу христанутых! Нет, к верующим у меня вопросов нет, пусть себе верят, если им это помогает, но вот эти христанутые убожества, оправдывающие чёрт знает что религией... Всеволод Ростимирович, конечно, не из таких, пока что – просто жертва этого пиздеца. Вот вернётся их дядя из Америки, вставит мозг на место. – Мне снилось, как мы с родителями попали на «Мужское-Женское», – внезапно сообщает Онисим. – Да? И как? – с интересом спрашивает дружок-пирожок. Парни, вы меня вообще слушали?!.. – Это был кошмарный сон, – охотно делится братюнич. – Мама постоянно рожала, и братик решил лишить её родительских прав. А потом на неё накричал Гордон, и она родила прямо в студии! Нам пришлось взять опеку надо всеми этими детьми... Зато Барановская меня за руку держала! – Круто!!! – Вот они сны под температурой тридцать девять, – фыркаю я. – Можем мы вернуться к моей воспитательной лекции, пожалуйста? – Нись, а позавтракать хочешь? Всеволод, блядь, Ростимирович, не смейте портить воспитательный процесс! Я тут пытаюсь предотвратить акт геронтофилии в семье! Почему, почему, когда я говорю разумные вещи, ко мне никто не прислушивается?!? – Хочу! – братёнок начинает заваливаться на бок. Всё, приплыли. Сдаюсь. Сажусь рядом, подставляя братское плечо температурному. На нём можно жарить яичницу – к счастью, я захватил парацетомол. – Сдаюсь, – признаю я, вскрывая облатку и засовывая в стучащие от озноба зубы Симки таблетку. – Не жуй, блядь, а глотай! Вот тебе водичка... Севастопль, давай мне тоже завтрак. – С радостью! – сияет «божий человек». – Господи, как же я по вам обоим скучал! Нашёл по кому скучать, дурилка.
