Не только уважение

Пышные приемы и официальные банкеты в долине устраивали редко, но метко. На этот раз инициатива исходила от Эллиса Уайэтта, и повод нашелся более чем достойный — годовщина взорванных нефтяных вышек во внешнем мире. Ровно триста шестьдесят пять дней назад на горизонте Колорадо разверзся огонь, поглотивший и уничтоживший нефтяное месторождение «Уайэтт Ойл» для того, чтобы оно возродилось из пепла, как феникс, здесь, в Атлантиде. Идею приема горячо поддержали и Джон Голт, и Мидас Маллиган — в конце концов, забастовка проходила успешно и почти каждый день через газеты и перехваченные радиосигналы они наблюдали за тем, как Америка распадалась по кирпичику. От белоснежных накрахмаленных скатертей рябило в глазах, шампанское лилось рекой, а на серебряных подносах рядами выстроились всевозможные закуски — от миниатюрных тарталеток до тонко нарезанного сыра и копченого лосося. Звонкий смех вспыхивал то тут, то там, отскакивал от стен и взмывал под высокий потолок зала. Из распахнутых настежь дверей на балкон тянуло прохладным вечерним воздухом. Оттуда же открывался вид на долину: в центре, тесной россыпью, стояли жилые дома, рядом — немногочисленные кафе и лавки, а по периметру мерцали сигнальные огни и вспыхивали неоновые вывески фабрик и мастерских. И над всем этим — прорва искрящихся звезд. В начале приема Эллис Уайатт со свойственной ему театральностью поприветствовал всех, под одобрительные кивки Голта перечислил экономические успехи в долине и призвал всех собравшихся веселиться так, как будто завтра не наступит. И, кажется, некоторые действительно не пренебрегли его напутствием. Облокотившись бедром о каменный парапет балкона, Риарден беседовал с Ричардом Халлеем, в пальцах у которого тлела толстая сигара. — После второго концерта я понял, что вдохновения, о котором вы думаете, не существует. — Разве оно не играет решающей роли в любом творчестве? — спросил Риарден. — Вдохновение — это лишь то, что заставляет вас открыть крышку фортепиано. Все остальное — порочный круг упрямства, отчаяния и труда. Ни одна из моих композиций, будь то концерт или симфония, не была рождена из вдохновения, но только из ночей самоотверженной работы. — Хотите сказать, что работа интеллектуального порядка ничем не отличается от физической? — Именно, — Халлей наставил на него кончик сигары, а затем обернулся на стук каблуков по полу. К ним приближался Франсиско д’Анкония. На нем был серо-коричневый костюм-тройка и темно-бордовый галстук. Походка — легкая, пружинистая. Волосы гладко уложены назад, а в руках — бокал с шампанским. Риарден отчетливо ощутил, как у него перехватило дыхание. — Вы пропускаете ставки, господа, — весело сказал Франсиско. — Я не азартный человек, — сухо заметил Халлей и слегка поднял бокал с виски в знак приветствия. Франсиско коснулся его своим фужером, и они выпили. — Рад видеть вас здесь, д’Анкония. — Это взаимно. — На что ставят? — спросил Риарден. — Сколько времени осталось до окончания забастовки. — Речь идет о месяцах или годах? — А какие у тебя предположения? Риарден задумался — на уме всплыли последние новости с таблоидов: национализация последнего частного металлургического завода, массовые отключения электричества в восточных штатах, ожесточенные бунты в Чикаго и Сент-Луисе, где разграбили склады и подожгли госучреждения. Промышленные коридоры страны опустели. Политики понапрасну сотрясали воздух через радиоволны, призывая сплотиться и прекратить мятежи. Социализм вызревал в анархию. — Я бы поставил на шесть или восемь месяцев. — Очень оптимистично с твоей стороны, — усмехнулся Франcиско. — Хью говорил лишь об одном месяца, если не о нескольких неделях. — Каковы же твои прогнозы? — Я бы рискнул сказать, что уже в следующем квартале мы сможем начать думать о триумфальном возвращении. — Ох, Франcиско, я не уверен, что оно будет триумфальным, — заметил Халлей и одним глотком осушил оставшийся виски. После чего хмыкнул. — Если под вашу музыку — то непременно будет. Халлей улыбнулся уголками губ, склонил голову в легком поклоне и, затушив сигару в пепельнице, вошел в дом. Они остались одни. — Кажется, ты впервые разговаривал с Ричардом с глазу на глаз, — сказал Франсиско и оперся спиной о парапет. — Кто же знал, что искусство так тесно связано с выплавкой металла. — Правда? — Нет, — тепло улыбнулся Риарден и достал из кармана пачку сигарет со знаком доллара. Одну взял себе, а затем протянул пачку Франсиско. Тот ловко извлек сигарету и щелкнул зажигалкой. Риарден затянулся, наблюдая за собеседником. Франсиско курил лишь в нескольких случаях: на приемах, при бессоннице и после секса. И Риарден не мог отрицать: курящий Франсиско не оставлял его равнодушным. Было в этом что-то до невозможности мужское и вместе с тем уязвимое — словно сама сигарета становилась признанием, что даже он нуждается в паузе. — Скажи, — начал было Риарден, — тебя ведь нисколько не пугает возвращение во внешний мир? — Нет. А почему оно пугает тебя? — Я этого не утверждал. Но факт остаётся фактом: преступность растёт, подпольные группировки множатся, штаты становятся всё менее подконтрольными. — Верно. Но я все-таки верю, что чем ближе развязка, тем четче станет план Джона и Мидаса. Риарден ничего не ответил — лишь обвел глазами ярко освещенную залу. Как раз именно в это время там возникли Дагни и Квентин Дэниэлс — Дагни лишь приветственно махнула рукой, давая понять, что заметила их, но не вышла. Осталась увлеченно о чем-то разговаривать с Квентином. — Кто бы мог подумать, что человек, дольше всех державшийся за внешний мир и его варварский устав, не захочет возвращаться, — сказал Франсиско и вполоборота повернулся к Риардену. Теперь одна часть его лица была освещена, пока вторая подернулась темнотой. — Только не говори, что это из-за?.. — Он легко коснулся его предплечья тыльной стороной ладони, между пальцев которой тлела сигарета. Мягко. Почти нежно. — Конечно же нет. — Прекрасно. — Но не стоит отрицать, что в начале к нам будет приковано все внимание общественности. — Полагаю, что это так. Первое, что мне нужно будет сделать — это полететь в Буэнос-Айрес. Составишь мне компанию? — Обязательно. Никогда там не был. — Не могу обещать, что удивлю тебя своим дворцом, потому что, возможно, от него и камня на камне не осталось. А если осталось, то лететь туда следует весной или летом. Зимой там отвратительно холодно. Риарден вообразил их вдвоем в огромном каменном здании, облицованном песчаником. Утром они бы пили кофе во внутреннем саду с фонтаном, днем работали из гостиной, увешанной дорогими коллекционными полотнами, а ночью делили бы просторную кровать с балдахином. Последнее заставило его улыбнуться. Франсиско, не знающий, о чем в этот самый момент думал Риарден, улыбнулся ему в ответ. — О, это вы?!.. — переступая через порог, к ним на балкон вышел Мик Андерсен. Механик, блестяще разбирающийся в дизельных двигателях, и который по слухам, спас не одну мастерскую. Но пить он не умел — и уже перебрал. — Мистер д’Анкония, мистер Риарден. — В его поклоне едва ли было что-то от уважения или вежливости. Скорее — насмешка. — Добрый вечер, — отозвался Франсиско с безупречной учтивостью. Риарден кивнул молча. — Всегда вижу вас вдвоем и никогда — по отдельности. Вы, кажется, и живете вместе, — он рассмеялся. — Зная вас, мистер Риарден, я, признаться, надеялся, что все это просто грязные слухи. Все ведь давно шепчутся, но, оказывается, нет… Вот, лицезрею вас воочию. Вы не подумайте, я не осуждаю. Лишь удивительно: вы, будучи раньше женатым человеком, дали себя так… сбить с пути. Риарден похолодел — сердце подскочило и застучало в горле. Он чуть заметно сжал кулаки, а Франсиско медленно отставил бокал с шампанским на парапет и с врожденной грацией сделал шаг вперед, расправляя плечи с видом человека, решившего разобраться с прислугой, которая сделала что-то не так. — Мистер Андерсен, у вас всегда такие глубокомысленные суждения о людях, или только когда вы выпьете? — вкрадчиво спросил Франсиско. — Ха, ну, у нас тут вроде как свободная долина, а вы, выходит, запрещаете говорить об… очевидном? Я-то вас уважал, мистер Риарден. — Сожалею, что ваше уважение так дешево стоит, — Риарден слышал себя как бы со стороны — резкий тон, не сулящий ничего хорошего. — Дешево? Ни в коем случае. Я лишь вырос в мире, где мужчина — это мужчина, и спать ему положено с женщиной. Остальное — распущенность. В висках вспыхнуло, будто молния. Кажется, он сделал слишком резкое движение — что-то между шагом вперед и атакой, потому что Андерсен тут же отшатнулся и из его бокала выплеснулся виски. В следующее мгновение рука Франсиско тяжело легла на плечо Риардена, удерживая от глупостей. За этим жестом сразу последовали слова: — И при этом вы, человек, так тонко чувствующий грань между достоинством и падением, решили устроить сцену на чужом приеме? Андерсен уже не казался таким смелым, как в самом начале. Может, поэтому, он быстро, украдкой хлебнул виски и, встретившись взглядом с Риарденом, выпалил: — Я только говорю то, что все и так думают. — Правда? — продолжал Франсиско, все еще крепко сжимая его плечо. — Видимо, у всех остальных гостей хватает ума молчать — если не из вежливости, то хотя бы из инстинкта самосохранения. К ним на всех парах шла Дагни. За ней следовал Джон Голт. Пожалуй, они вели себя чуть громче, чем следовало. — Что случилось? — встревоженно спросила Дагни. Андерсен замолчал, а затем дал заднюю, обращаясь к Риардену и Франсиско одновременно: — Слушайте, я же шучу. У вас что, совсем нет чувства юмора? — Хуже, — отрезал Риарден. — У меня больше нет терпения. — Шутки — это когда смеются все, — добавил Франсиско. — А не когда один смеется, а двое думают, стоит ли бить по лицу или пожалеть. Андерсен нервно шевелил губами, ничего не говоря, а затем повернулся к Дагни и Голту, словно ища последнюю поддержку в их лице: — Мистер Голт, ну скажите хоть вы!.. Неужели вы действительно считаете, что это — нормально? Мы ведь строим здесь новое общество, а не Содом и Гоморру. Если вы позволяете такое под своим именем, то что будет дальше?.. Дагни сделал глубокий вдох и нахмурилась. Джон же был краток: — Мистер Андерсен, вам лучше уйти. — И вы туда же?.. — Вы знаете, где выход. — Эх, черт, — Андерсен сплюнул себе под ноги и, окинув их всех презрительно-пьяным взглядом, нетвердой походкой направился прочь с балкона. Между всеми оставшимися повисла неловкая пауз, пока из распахнутых дверей зала до них долетела легкая джазовая композиция. Затем Франсиско, наконец, выпустил плечо Риардена, взял свой бокал с шампанским и, слегка приподняв его, как бы в знак благополучного завершения инцидента, сделал глоток. — Слишком много говорящих, слишком мало думающих, — произнес он. — Ты в порядке? — обратилась Дагни к Риардену. — В полном, — соврал он. Внутри него бурлил гнев, и сейчас он был занят лишь тем, чтобы не дать ему вырваться наружу. Кажется, без особого успеха, потому что Дагни смерила его скептическим взглядом. Джон достал сигарету и закурил, смотря куда-то в темноту за перилами балкона. — Люди приносят с собой свои страхи, — сказал Голт спокойно. — Даже сюда. Но главное — что у нас есть право быть собой. И что каждый отвечает за свою свободу — не за чужую. — Аминь, — шутливо сказала Дагни.

***

— Ты в порядке, Хэнк? — задал ему Франсиско тот же вопрос, когда через несколько часов они вместе сидели в машине. — Почему все спрашивают об этом именно меня? — Потому что ты единственный, кто делает вид, что ничего не произошло. — Франсиско пристегнул ремень безопасности и повернул ключ зажигания. Они выехали с парковки — а особняк Эллиса Уайатта глядел им вслед десятками освещённых окон, словно распахнутыми глазами. — Он был пьян, — наконец сказал Хэнк. — Идиот. Но, видимо, я всё равно позволил себе слишком остро отреагировать. — Нет, — покачал головой Франсиско. — Ты позволил его словам задеть тебя глубже, чем они того стоили. Это не одно и то же. Какое-то время они ехали молча. Сначала Риарден наблюдал за дорогой, а затем перевел взгляд на лицо Франсиско, которое то и дело выхватывали всполохи уличных фонарей. То, как непринужденно, то и дело шутя, он вел себя на приеме после ухода Андерсена, никак не вязалось с тем, каким серьезным и молчаливым он был теперь. Однако за прошедшие месяцы совместной жизни Хэнк открыл для себя много сторон Франсиско, о которых ни за что не догадался бы сторонний наблюдатель. Частая смена настроений была одной из них. — По-твоему, я должен был просто отмахнуться от сказанного, как от пьяного бреда? — спросил Риарден, когда они уже проделали половину пути. — Нет. Я думаю, ты должен был помнить, что правда в том, кто ты есть и как ты сам себя видишь. Этот человек не имел власти над тобой. Власть ты отдал ему сам, когда поверил в его слова. — Иногда легче помнить, кем ты был. До всего этого. Франсиско чуть усмехнулся — устало, будто эта фраза была до боли знакомой. — До чего именно, Хэнк? До того, как начал спрашивать себя, чего хочешь ты, а не чего хотят от тебя? — До того, как кто-то счел нужным указывать, с кем мне быть. — Если позволишь сказать… — в голосе Франсиско не было ни осуждения, ни упрека, — … настоящую ценность имеют только те вещи, за которые ты готов потерять лицо. — Ты прав, — подтвердил Риарден, чувствуя, как этой фразой Франсиско подвел черту не только под произошедшим, но и под бурей эмоций, переполнявших его. Они остановились у бревенчатого дома. Сразу после того, как Франсиско возвел ручник, Риарден положил одну руку ему на бедро, а второй подтянул за острый подбородок к себе. Поцелуй вышел долгим и спокойным. — Почти как год назад, — вымолвил Франсиско и улыбнулся, отстраняясь. — За одним исключением, — поправил его Риарден и открыл дверцу машины. — Поэтому я и сказал «почти».