Не только уважение

Исключение состояло в том, что год назад Риарден вылетел из машины, как ошпаренный, стоило Франсиско недвусмысленно приблизиться к нему. Дыхание сбилось, сердце грохотало в груди, как пустой товарняк, и он не смог этого выдержать. Нет, не так. Трусливо не смог этого выдержать. Дверца хлопнула громче, чем следовало, и он со всех ног бросился в дом. Лило как из ведра, и за короткий путь в пару футов он успел вымокнуть до нитки. Риарден был уверен, что Франсиско сразу же пойдет за ним, но тот остался сидеть в машине, пока по ней со всей силы барабанил дождь. То, что назревало между ними последние месяцы, походило на грозу, слишком долго висящую над горизонтом. Молнии уже сверкали вовсю, но грома все еще не было слышно — поэтому вопрос стоял не если, а когда. И все же это не отменяло одного: страх был настоящим. Каждый раз Риарден говорил себе — «Не сейчас». Первым импульсом, охватившим его, было подняться наверх, в комнату, — но он жестоко подавил его. Неужели они не могут просто все обсудить и расставить по местам? Разве не это качество — говорить начистоту, без обиняков — он всегда так ценил во Франсиско? Франсиско не было еще несколько долгих минут. А когда он наконец появился на пороге — с его волос и рубашки капала вода, — то, увидев Риардена, склонил голову набок, как делал в минуты неожиданности или искреннего удивления. Но лицо оставалось спокойным, почти отрешенным, словно за то короткое время в машине он успел пережить какую-то личную трагедию — и примириться с ней. — Нам нужно поговорить, — припечатал Риарден, отрезая скорее этим путь отступления себе, чем Франсиско. — Хорошо, — Франсиско снял обувь, наступая поочередно на задник каждого ботинка пяткой. Затем расстегнул верхнюю пуговицу намокшей рубашки, прилипшей к груди и животу. Сквозь ткань отчётливо проступал рельеф мышц. Но вместо того чтобы начать разговор, Риарден достал сигарету и закурил. До этого он никогда не курил где бы то ни было, кроме своей комнаты, однако теперь Франсиско не стал возражать. Он неторопливо сел в кресло, закинув ногу на ногу, что резко контрастировало с Риарденом, который мерил комнату большими шагами, будто от этого зависела работа вечного двигателя. В окно ударил очередной порыв ветра, и электрическая лампа над их головами дважды мигнула. — Франсиско… — начал Риарден и тут же замолк не в силах подобрать правильных слов. Хоть каких-то слов. — Хэнк, что бы ты сделал, если бы я захотел от тебя не только уважения? — Думаю, у меня нет надлежащего ответа на этот вопрос. — Разве тот факт, что ты вышел из машины, — это уже не ответ? — Тогда зачем ты спрашиваешь? — Потому что иногда важно услышать, как человек не может ответить. — У меня даже не хватает фантазии вообразить, к чему все это может привести. Не говоря уже о том, насколько это опасно и... все усложнит. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто тебе совсем не интересно узнать это? — Значит, тот факт, что все станет сложно, ты не отрицаешь? — Кончено нет. Я просто не считаю, что бегство — это способ справиться со сложностями. Все, что стоит хоть чего-то в этой жизни, выстрадано. Даже твой завод ты возводил на свой страх и риск, не имея полной картины перед глазами. Это не мешало тебе верить в металл, в расчет, в себя. И этого хватило. — Но… — Мне не нужны никакие гарантии. Их даже быть не может. Я лишь прошу, чтобы ты не убегал только потому, что не можешь просчитать, чем все это закончится. — Мне кажется, что ты сам не до конца понимаешь, о чем просишь. — Ошибаешься. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что каждый из нас может дать другому, и для меня нет большей радости и гордости, чем пойти до самого конца, что бы это ни значило. — Что бы это ни значило… Мои желания далеки от того, что я считаю достойным. Они низменны, разрушительны и не имеют ничего общего с рассудком. — Риарден затушил сигарету. Все это он уже когда-то предъявил Дагни после их первой совместной ночи. — Это не то, что я когда-либо хотел бы навязать тебе. Франсиско невесело рассмеялся, а затем подался корпусом вперед и поставил локти на колени, подперев руками голову. — Хэнк, если бы кто-то сказал мне несколько лет назад, что ты возведешь меня в ранг святых, я бы ни за что не поверил. По-моему, ты забыл, что из нас двоих именно я мелькал в каждой бульварной газете, что мою персону обсуждали в самых грязных статьях и приписывали самые постыдные поступки. Но, возвращаясь к твоим страхам, я скажу, что всегда считал, что сексуальный выбор человека — результат и сумма его базовых убеждений. Поэтому для меня нет ничего логичнее того, к чему все идет. Стремление к близости, от которой ты отрекся в машине, родилось внутри тебя не вопреки разуму, а благодаря ему. И, поправь меня, но мы ведь уже вели подобный разговор в «Уэйн Фолкленд», разве нет? — Тогда мы говорили о женщинах, — произнес Риарден вслух то, что, по его мнению, меняло абсолютно все. Другая система координат. Иная валентность. — Так, значит, все дело в этом. — Для тебя это… пустяк? — Как оказалось — да. А для тебя? — Это незаконно, — слова сорвались у Риардена прежде, чем он успел их обдумать. Конечно же, это была чепуха. Ведь то самое общество, что возводит подобные законы, одновременно оправдывает убийства на войне, поощряет обман и прикрывается фальшивым моральным кодексом, презирающим разум, — и всё это считается допустимым. Но вслух Риарден лишь сказал: — Для мира — это никогда не станет нормой. — Но разве твой металл был «нормой», когда ты впервые задумался о нeм? Разве кто-то считал его правильным, пока ты не доказал обратное? — Франсиско прожигал его взглядом. — Что-то еще, Хэнк? — Рираден упрямо молчал, и Франсиско, вздохнув, продолжил: — Заметь, ты мог бы сказать, что это грех, болезнь или позор для мужчины. Ты мог бы бросить в меня все те слова, которыми они прикрывают свой страх. Но ты не сказал их. Поэтому для меня невыносимо сидеть здесь и слушать, как ты изо всех сил пытаешься убедить всех вокруг, что хочешь меня… неправильно. Что твое влечение — почти оскорбление. — Я не… — Риарден вспыхнул. — Тебе не нужно оправдываться за желание — особенно перед тем, кто его разделяет, — на этой ноте Франсиско встал и, последний раз взглянув на Риардена, сказал: — Доброй ночи! Последующие два дня они не виделись.

***

Сразу после спасения Джона Голта из рук мистера Томпсона они собрались в его доме: помочь раненым и пострадавшим, сделать ревизию оружия и в очередной раз обсудить то, как благополучно им удалось покинуть развернувшийся ад во внешнем мире. Доктор Хендрик осмотрел Джона: даже после перелета у того все еще сильно дрожали руки. Постельный режим и обильное питье казались слишком слабой мерой лечения в его случае. Пытка электрическим током не укладывалась ни у кого в голове. Хью Экстон заметил — это служит ярким доказательством тому, что режим умирает, корчась в агонии. Риардену повезло больше — кость осталась целой, пуля прошла навылет. Однако даже поверхностное повреждение требовало регулярных перевязок, чтобы избежать инфекции. Делать это доктор Хендрик поручил Франсиско, наглядно показав порядок действий: в первые сутки каждые шесть часов, затем — ежедневно. С самого первого дня в Атлантиде Риарден поселился у Франсиско. Тот сразу сказал, что не потерпит отказа — и что для него нет большей чести, чем принимать такого гостя. Они договорились, что это временно — пока Риарден не построит свой дом или пока в единственном в долине пансионе не освободится комната. Тогда был ноябрь. Сейчас — март. И они все еще жили вместе. У каждого — своя спальня наверху; на первом этаже — общая гостиная с массивной софой, камином и маленькая кухня, на которой никто из них почти никогда не готовил. После возвращения домой у Риардена поднялась температура. Доктор предупреждал, что это возможно. Он то впадал в беспокойную дрему, то снова просыпался — в жару, с тяжелой головой и помутнением сознанием. Приходил Франсиско: менял повязку, приносил воду, заставлял пить, проветривал комнату. Риарден невольно улыбался — никто и никогда раньше не заботился о нем так. Теплые пальцы осторожно касались плеча, промывали рану — физраствор, пенясь, стекал к локтю, и Франсиско терпеливо вытирал его полотенцем. Новый бинт оборачивался вокруг плеча — два, три, четыре витка. «Так не слишком туго?». Риарден качал головой и ложился обратно в постель. — Ты уже второй раз спасаешь мне жизнь, — произнес он. — Готов повторять это еще бесчисленное количество раз, — сказал Франсиско. Он по-хозяйски сидел рядом на кровати и комкал использованные бинты. Несмотря на вынужденную близость и свое уязвимое положение, Риарден поймал себя на том, что наслаждается этим мгновением. — Впрочем, хотелось бы верить, что больше не придется. — Думаю, единственная опасность, которая мне здесь грозит — это поскользнуться на банановой кожуре. — Кажется, ты бредишь, — полушутливо — полусерьезно сказал Франсиско и положил тыльную сторону ладони ему на лоб. На второй день Риарден уже смог подняться сам и, идя по коридору в ванную, заметил, что дверь в комнату Франсиско была приоткрыта. Он не собирался задерживаться, но что-то заставило его остановиться. Франсиско спал, и это был первый раз, когда Риарден видел его таким — беззащитным, трогательным и… до странного чувственным. Именно этими словами он мог бы описать развернувшееся перед ним зрелище. Одна нога все еще стояла на полу, будто Франсиско был готов подорваться с кровати в любую секунду; пижамная рубашка была расстегнута, и одна ее сторона сползла вниз, обнажая загорелую кожу и покрытую темными волосками грудь. Одна рука заброшена за голову — другая лежала на животе, чуть ниже пупка. Если бы не равномерное дыхание, приводящее тело Франсиско в едва заметное движение, Риарден мог бы принять его за филигранно выточенную из камня статую — устрашающе живую. Каждая тень, каждый изгиб, каждая складка точно были вылеплены руками мастера, не ведающего ошибок. Риарден не знал, как долго простоял у двери. Из оцепенения его вывел легкий шорох — Франсиско зашевелился, и Риарден, подобно застигнутому с поличным преступнику, поспешил ретироваться.

***

Если бы кто-то сказал Риардену еще год назад, что он, живя в чужом доме с человеком, которого прежде едва знал, будет чувствовать себя настолько комфортно, он бы громко рассмеялся. Но с каждым проведенным с Франсиско днем — за завтраком на кухне или за философской беседой в гостиной — Риарден уверялся в том, что в его жизни не было ничего правильнее. Жители долины ждали, что Риарден сразу же приступит к возведению своего сталелитейного завода, но он не спешил. Сначала он посетил все имеющиеся фабрики, мастерские и кузницы, заглянул в литейные цеха, где в котлах бурлил первичный металл, разговаривал с инженерами, техниками, мастерами — не как промышленник, спешащий вложиться в стройку, а как человек, впервые за многие годы позволивший себе просчитать и усовершенствовать каждый шаг, прежде чем действовать. Затем он участвовал в починке доменной печи, помогал расчищать каменный склон и вручную разгружать вагоны с рудой — давно Риарден не чувствовал себя настолько счастливым и полным сил. И если после дня тяжелого физического труда его хватало лишь на то, чтобы взять в руки книгу или газету, то свои вечера Франсиско посвящал модернизации плавильни. Не счесть, сколько чертежей было разорвано, перечеркнуто, исправлено. Чаще всего он сидел на полу, с карандашом, заложенным за ухо, и подолгу смотрел в свои расчеты. Иногда — коротко, в порывах озарения — вскрикивал и яростно кидался что-то писать на первом попавшемся листе чистой бумаги. — Ты оставил угол наклона бункера в двадцать градусов? — спросил Риарден. — Да. Я просчитывал его с учетом плотности медной руды, которую мы добываем здесь, — отозвался Франсиско, не отрывая взгляда от чертежа. — Угол меньше тридцати исключает зависания и даёт мягкий, контролируемый поток. — Если хочешь мягкий поток — увеличь вибрацию на разгрузочной решетке. Двадцать градусов — слишком мало, когда смесь нестабильна по фракции. Особенно если пойдет порода с глинистыми включениями. — Хэнк, напомни, на какую сумму мы договорились о совместном использовании этой плавильни? — Двадцать долларов за тонну. — Тогда мне придется пересмотреть ставку. Учитывая твой вклад в проектировании, — произнес Франсиско. — Это упрек или благодарность? — Ни то, ни другое. Лишь констатация факта: мне нравится с тобой работать. Риарден усмехнулся, но не ответил. Он рассматривал последний набросок плавильни, а затем выудил карандаш у Франсиско за ухом — несколько волосков потянулись за ним следом — и, не спрашивая разрешения, аккуратно прочертил один из узлов конструкции на чистом листе. — Здесь у тебя возможен перегрев. Ты подвел воздух, но не предусмотрел отвод газов. Исправь — и тогда я, возможно, соглашусь, что эта плавильня справиться с риарден-металлом. Риарден протянул набросок обратно, но Франсиско не взял его. Вместо этого он молча подался корпусом вперед, наклонился над листом и — будто не доверяя глазам или не желая отстраняться — обхватил запястье Риардена и мягким движением подтянул его руку ближе. — Я рассчитывал, что ты так скажешь. Потому и не стал сразу указывать параметры отведения. Хотел посмотреть, заметишь ли. — И? — спросил Риарден. Прикосновение — такое естественное в данных обстоятельствах и с тем же до возмущения неприличное — жгло запястье. — Заметил. Как всегда. Риарден облегченно рассмеялся — Франсиско выпустил его руку.

***

Раз в неделю Франсиско позволял себе спать сколько душе угодно и выходил на кухню лишь ближе к полудню — в льняной рубашке и свободных домашних штанах. И неважно, какая погода была за окном, комната сразу, словно по щелчку пальцев, наполнялась светом. Однажды Риарден сварил ему кофе, что поразило Франсиско сильнее, чем он ожидал. — Осторожно, — сказал он. — Если так пойдет дальше, я начну привыкать. — Разве в «Уэйн-Фолкленде» тебе не приносили кофе в номер? Или в Буэнос-Айресе — наверняка у тебя был целый штат прислуги. — Был, — ответил Франсиско, сделав глоток. — Но никто из них не являлся сталелитейным магнатом. — Почему-то мне кажется, что в данном случае род моей деятельности не подразумевает преимуществ. Думаю, ты первый, кому я вообще сварил кофе. — А как же твоя бывшая жена? — поинтересовался Франсиско и испытующе взглянул ему прямо в глаза. — Лилиан почти всегда завтракала у себя в комнате. Не припомню, чтобы мне доводилось делать ей кофе. — Получается, я счастливчик, — Франсиско улыбнулся с неподдельной радостью и открыл холодильник. Риарден отметил, что Франсиско спросил про Лилиан, но не про Дагни.

***

Риарден проснулся посреди ночи. После нескольких безуспешных попыток снова заснуть он встал, прошелся по комнате и, не найдя себе места, спустился на кухню — выпить стакан воды. Дом был погружен в оцепенение, и каждый звук — скрип пола под ногами, щелчок открывающейся дверцы навесного шкафа, струя воды, ударяющаяся о стекло, — казался в этой тишине оглушительным. Но приглушённый выдох — сигаретного дыма — раздался не из кухни. На секунду у Риардена промелькнула глупая мысль — грабители, — однако он тут же ее отогнал. На веранде, облокотившись о деревянные перила и стоя спиной к нему, курил Франсиско. Риарден мог вернуться к себе в спальню, но силуэт в темноте тянул его к себе подобно магниту. Поэтому он решил, что нет ни единой причины не подойти и не поинтересоваться: — Тоже не спится? Франсиско не шевельнулся, очевидно заранее заслышав о его приближении. Только улыбнулся, когда Риарден поравнялся с ним. — Пожалуй, это так. А что насчет тебя? Риарден неопределенно пожал плечами и перевел взгляд на горизонт. Уже через несколько часов над ним, повинуясь извечному закону природы, поднимется солнце. Ночи в Колорадо — даже в начале апреля — были куда холоднее, чем в Нью-Йорке. На плечи Франсиско поверх пижамы был накинут вязаный кардиган. Взъерошенные темные волосы падали на лоб, частично закрывая глаза. — Ты редко куришь, — заметил Риарден, потянувшись к пачке сигарет. — Позволишь? — Естественно, — ответил Франсиско и, дождавшись, пока тот возьмет сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Пламя на миг осветило их лица. — Благодарю. — Кажется, этой пачке уже несколько месяцев. Последний раз я курил еще в Филадельфии, когда разговаривал с рабочими «Риарден Стил». — Неужели? — Как раз накануне нападения они упоминали, что видели на территории странных людей и слышали подозрительные разговоры. Пришлось перепроверить, а потом доложить директору. В мыслях Риардена всплыл силуэт человека, стреляющего из двух пистолетов по нарушителям. А затем — этот же человек поймал его после удара по голове. В тот раз Риарден впервые осознал, что падение может быть приятным. — Тогда ты так отчаянно отвоевывал «Риарден Стил», как будто твоей целью никогда не было его разрушить, — задумчиво произнес он. — Может, потому что никогда и не было? Между ними протянулось молчание, из глубины которого одно за другим на поверхность всплывали воспоминания. Франсиско неторопливо докурил, словно оттягивал то, что собирался сказать. Но когда заговорил, казалось, это признание бурлило в нем давно — таким ясным и возбужденным был его тон: — Я хотел разрушить все, на чем паразитировали эти двуличные подонки. Все, что они называли экономикой, моралью, добродетелью. Я делал то, что делал, отрезая им доступ к людям, на чьем труде держался остальной мир. Чтобы они больше не могли жить за счет твоей работы. Твоего металла. И даже несмотря на то, что они присосались к «Риарден Стил», как к артерии силы, у меня бы никогда не поднялась рука разрушить его буквально. Внутри Риардена что-то дрогнуло, и первая мысль — абсурдная, но честная — пришедшая ему на ум была: «Пожалуй, именно так чувствует себя женщина, когда ей признаются в любви». Догоравшая сигарета опасно подобралась к фалангам пальцев, и он, опомнившись, поспешил выбросить ее. — Забавно. Ведь только недавно я понял, почему ты так спешно ушел после той ночи, когда помогал мне заделывать летку на заводе. Франсиско склонил голову и слегка усмехнулся: — Минутная слабость. Но Джон сказал бы, что я нарушил правила. — А что скажешь ты?.. Франсиско не ответил. Он лишь повернулся и подошел ближе. Совсем близко. Так, что между ними оставалось всего несколько дюймов. И несмотря на то, что Риарден был немного выше ростом и крепче телосложением, он вдруг ощутил себя меньше, ведь в этот пугающий миг власть принадлежала не ему. Франсиско никогда прежде не глядел на него так — с таким серьезным, открытым выражением и с таким ясным, ничем не прикрытым намерением в глазах. — Ты замерз, — произнес он почти шепотом и взял руку Риардена в свою теплую ладонь. Прикосновение перешло ту грань, где еще могло показаться случайным. Риарден глубоко втянул воздух и почувствовал, как все внутри него замирает — не от страха, а от понимания: это мгновение делит его жизнь на «до» и «после». И он солжет себе, если хоть на секунду подумает, что не знает, к чему все идет. Франсиско сжал его руку крепче, готовясь сказать что-то еще. Но слова не пришли, и он отпустил. Рука безвольно упала. — Идем в дом, — просто сказал он и, не оглядываясь, пошел вперед. Оставшись стоять в темноте, Риарден возненавидел себя сильнее, чем когда-либо.