ХаннаМонтана

Все начинается с Гены. Гены, и его обширной коллекции порева в галерее. — А че фу? У меня и вы есть, — легкомысленно говорит он, смачно занюхивая стопку Хэнковыми волосами, и Киса теряет покой. — А ещё че показать? Если интересно, в зеркало посмотритесь, — отмахивается он, не предъявляя никаких доказательств. Хэнка это устраивает. Киса проживает свой худший кошмар. — Да он рофлит, — наивно говорит Хэнк после, провожая его по лужам до дома, чтобы в очередной раз остаться. — Да он блефует, — козыряет Хэнк красивым словом после, когда они валяются на Кисином диване, на ноуте идут титры Ледникового периода, а за окном падает первый снег. — Да ты опять с этим, блять? — закатывает глаза Хэнк, хрумкая крабовой палочкой, пока на доске перед ним лежит ненарезанный салат. — А вдруг он правда нас видел? — в отчаянии взывает к нему Киса. Хэнк даже чуточку, даже для вида, не проникается. — Конечно, он видел. Откуда-то ж он знает. Киса смотрит на него и не понимает, что он видит. И где в том черством, лишенном искры исследователя, равнодушном к Ваниным переживаниям, его Хэнк? Лишь пустая симуляция. Иллюзия. Остатки былой любви. Наверное, им нужно расстаться. — Ты просто хочешь влезть к нему в телефон, чтобы посмотреть с нами порно, — добавляет Хэнк. А, или так. Звучит довольно правдиво. И почему Кисе раньше никто об этом не сказал. — Чего я действительно хочу, это прекратить эти отношения. Из-за твоего блядского отношения. Хэнк заметно (уж он всегда старается, чтобы было заметно) печально вздыхает и берётся за нож. Наконец-то делает порученый ему крабовый салат. — Нет, — говорит он между делом, — Не прекратим. Да, не прекратят. Киса фыркает, мастерски изображая равнодушие к отказу, и возвращается к заправке оливье. — На, — говорит Хэнк небрежно и с нарочитым раздражением, пихая ему в руки знакомый телефон. Киса смотрит экран, засранный иконками мобильных дрочилен, на еле проглядывающие сквозь них обои с голой негритянкой и делает единственный верный вывод: Хэнк лучший мужчина на земле. А, и ещё это незапароленный телефон Гены. Он всегда знал, что скрытая жажда Хэнка к непознанному и непознаваемому однажды приведёт их в очень плохое место. Сходка сатанистов, деревня каннибалов, ущелье, где пропадают люди. Телефон Гены. Найти в этом водовороте себя безумно трудно, а время, пока Гендос спит, поджимает. Они пьют с ним не в первый раз — знают, что проспится за час и будет колобродить. Искать и телефон, и их, и тиснутую ими минералку. Но на сухую такое смотреть совсем не выходит. Поначалу они пьяно хихикают, изучая чужие потемки, но постепенно становится не смешно. На очередном витке погружения вниз Хэнк молча кладёт руку ему на член. — Так и знал, — буркает он, изображая обиду. Киса опускает свою руку в ответ, находя такой же стояк. На чужом экране парень трахает девушку, пока другой мужик трахает его, а третий сидит в клетке для члена на коленях у кровати и смотрит. Гадость, если вы спросите Кису. Он ненавидит мужиков в порно. Никто никогда не выглядит достаточно красивым. Как Хэнк. Гена находит их прежде, чем они находят себя. Дурацкий Хэнк и его дурацкая манера отвлекаться! Гена кидает им одну нищую салфетку на двоих, и молча забирает минералку. Падает в кресло напротив и отнимает свою мобилу. Киса смотрит, как размывается безвозвратно логотип Ростикса на мокнущей салфетке. Хэнк бы подумал по этому поводу нечто поэтичное: так же безвозвратно тают и размываются края нашей невинности, или что-то типа. А сказал бы что-то типа: фу блять. — Фу бля, Гендос, куда ты пыришься? — гаркает Хэнк, накидывая на Кису диванную подушку. Во-о-от. Киса же говорил. Он так хорошо его знает. — А вы? Это вторжение в частную жизнь. — Снимать чужой секс тоже, — умно парирует Киса. — А может у меня хобби, — Гена совсем не умный, в отличие от него, — Творческое видение такое. Киса никогда прежде не слышал оправдания жиже. — ...Ты вон вообще за деньги вестернам пушистые хуи рисуешь, — продолжает говорить Гендос, хотя его никто не спрашивал. — Мы домой, — перебивает его Киса. Он поправляет штаны и кидает в Зуева подушкой, уже поднимаясь. Хэнк неспешно поднимается следом. — Пока, Ген, — прощается он невозмутимо. — Хорошего вечера, — щерится Гена. Киса хватает его за руку, несмотря на браваду такую же липкую, как его собственная, и они уходят. Примерно час спустя Гена без каких-либо комментариев скидывает им их порно. Как Киса и предполагал, видео не впечатляющее. Гендос смог подловить их в самый первый раз, когда они, в основном Хэнк, чего уж там, были не в лучшей форме. В тот день они были на пляже, долго-долго целовались и недолго говорили про любовь. Про то, как Кисе придётся работать на заводе, чтобы их содержать, пока Хэнк учится в каком-нибудь МГИМО и к нему лезут всякие пиздогруппницы. Бросит ради них Ваню обязательно, и вернётся Ваня в Коктебель, никому не нужный, потерянный и одинокий. Хэнк до крови прокусил ему губу, когда исчерпал все контраргументы. То был их первый поцелуй, не ограниченный стенами комнаты, в которую в любой момент могут ворваться. Не ограниченный во времени и пространстве, когда казалось, что не только этот пляж, а весь мир принадлежит только им двоим. Как оказалось, им и их ебучему другу Гене. Кисе в моменте было все равно и даже приятно, когда на него кончили, едва раздев. А вот потом, когда динамили с месяц, чтобы не дай бог подобное не повторилось, стало обидно. Спасибо, Гендос, теперь у Кисы ещё месяц не будет секса. У Хэнка поди разбередилась моральная травма. — Ну, ты красивый, — говорит Ваня, поддерживая его изо всех сил. — Пиздец, пойду башкой о стену ушатаюсь, — отзывается Хэнк замогильным голосом. Киса любопытно тычет пальцем в его красную щеку. Горячая, прикольно. — Да не переживай, мы видали и хуже. Хэнк зыркает на него так злобно, что рука сама дергается его в ответ стукнуть. Вот так и поддерживай. Вот и пусть не говорит потом, что Ваня ничего для него не делает. — Пойду чайник поставлю, — всё равно решает он, такой заботливый, что аж самому противно, — Тебе бутер сделать? Всю ночь Хэнк рядом с ним ворочается и кряхтит. Киса смотрит на один и тот же подтёк воды на потолке и крутит на повторе одну и ту же мысль, что на улице тепло, и можно в принципе пойти заночевать на лавке. — Ты спишь, Кис? — сипит Хэнк спустя часов двенадцать бессонницы, по Ваниным примерным оценкам. — Угадай, бля. — Давай сами красивый видик снимем? Пожалуйста? Киса давится резко засохшей в глотке слюной. — Че, Гене покажем, как ты долго можешь? — Нет, — пугается Хэнк. Так распахивает глаза, что Киса пугается в ответ. У Бори так... много белков в глазах. Даже в комнате будто бы посветлело, — Мы для себя. Я хочу посмотреть, как это будет, если мы правда стараемся. Киса смотрит на него в смятении недолго — слишком быстро на лице расползается улыбка. Он не видит ни одной причины отказать. Ещё с неделю они не говорят об этом. Потом Хэнк приносит кольцевую лампу, которую забрал у Оксанки, и молча садится на Ванин диван. Ваня на лету схватывает, в чем дело. Уж явно Хэнк не передумал, и они не будут заводить игровой блог на ютубе. Он крутится в кресле, прикидывая, не подойдут ли для хоум-видео его наработки сценария для обзора на Человека-Паука и второй Ласт Оф Ас. Хэнк говорит нет. Нет ролевым играм, нет прописанным диалогам, нет связыванию и поливанию воском. Киса вводит ответные санкции, потому что он не дешевка. Прежде всего — они не будут снимать у него. У Хэнка в спальне интерьер побогаче. Хэнк алеет щечками и злится, но соглашается. Они относят обратно лампу. День Х(ХХ) не наступает долго. У Хенкиных постоянно хоть кто-то да дома, а когда никого нет, они с Борей гасятся. Нельзя же вот так, считай что по принуждению. Они уже не те пубертатники, что были когда-то, им больше не нужно использовать каждую минуту уединения, чтобы влезть друг другу в штаны. Им есть о чём поговорить. Они ценят романтику. Дело само собой не в том, что они смущаются. Киса бы и забыл давно, если бы Хэнк не кислел лицом в ответ на каждую Генкину ухмылку. И если бы его не заводила до дрожи мысль о них с Хэнком на видео. Можно будет пересматривать вдвоём, с рукой Бори у него на члене, с целым вторым Борей на экране... — Давай сначала перед зеркалом. Порепетируем, — осеняет Кису. Хэнк, моющий зеркало в Ванином шкафу, глядит на него, не оборачиваясь. Киса подмигивает его отражению. Отражённый Хэнк застенчиво оглядывает себя. Переминается с пяток на носки, вытирает бумагой развод от моющего средства. — Давай, — тихонько говорит он. Кисе он красивый даже так, одетый и смущенный, едва заметно веснушчатый и нежно-нежно румяный. Выглядит вкусно до ужаса, и почти религиозно хочется его съесть. Пока он собирается с мыслями, Ваня находит на бедре синяк по форме чужих зубов и гладит по кругу, давит, вспоминая чужие зубы. Боря тоже его сожрать хочет. Киса любит сладкое, Хэнк острое. На том и сошлись, так и живут. В подернутом паром отражении Хэнк только слаще. — Можно ещё фоток наделать, — тянет Киса потом, когда они лежат на полу у шкафа, в поту и следах от зубов. Хэнк рассеянно мычит, слишком занятой, чтобы слушать. Правой рукой и ногами он оплетает Кису, как тропический цветок, а левой пытается подцепить провод зарядки и скинуть к ним на пол одноразку. Пот остывает, и Киса начинает мерзнуть там, где не слипается с Хэнком. Цепляет валяющуюся рядом толстовку. Нащупывает вслепую и бросает, поморщившись. Это его, а он хочет Борину, уродскую и слишком большую. Надо вставать, но если они встанут, Хэнк засобирается домой. — Замерз? — спрашивает Хэнк, проводя по его волосам носом. — Да, — недовольно признаётся Киса. Конечно, Хэнк немедленно приходит в движение. И конечно, уходит домой всего-то через час. Как лох, в тесной Ваниной толстовке. Той ночью Киса пробует себя сфотографировать. Мнение со стороны ему никто, кроме его лучшего друга Хэнка не скажет, потому приходится кидать непроверенный нюдс своему парню Хэнку вслепую. Он читает мгновенно. И столь же быстро выходит из сети. Не отвечает больше минуты. А после и двух. И трёх. Пешком от него до Хэнка идти шестнадцать минут. Киса ломится к нему в окно спустя десять. Хэнк отдергивает штору и выкатывает на него шары. — Кисуль? — испуганно блеет он, придерживая его за руки, пока Киса залезает внутрь, — Ты что с раскрытой жопой сюда... У Кисы совершенно нет на это времени. Он тут с двумя целями. Удалить своё фото у Хенкина с телефона и закатить скандал. Он ему доверил самое дорогое, он его любит, он для него старался, он, для уебка этого, хочет быть желанным. А его игнорируют, будто бы не знают, как Ваня переживает. Он выпуливает в Хэнка столько слов за секунду, что темнеет в глазах. И размывается всё, будто от слёз. — Кис, ты почему не в постели, я думал... — Мне похуй что ты думаешь, удаляй, — рявкает Ваня, не заботясь о семье Хэнка за стенкой. И дополняет слова лещом. Хэнк ловит его руки и снова что-то шепчет. — Кис, да ты чего, ну ты же знаешь, что я не хотел тебя обидеть, — улавливает Киса против воли, — Я был уверен, что ты дома лежишь кайфуешь, а ты.. А у Кисы глаза болят от того, как яростно он их тёр, пока шёл. И нос что-то засопливило. — Брезгуешь, да? — зрит в корень Киса, — Брезгуешь теперь мной, уебок! Я не какой-то легкодоступный, понятно? Приятно тебе блять хотел сделать, вот больше блять не буду, уж от кого такого отношения не ждал, сука! Киса говорит во весь голос, но Хэнк явно его не слушает. Только бормочет свои извинения невпопад, перебивая его. Поди просто боится, что он его родителей побудит, а не искренне волнуется. А потом начинает еле слышно смеяться. Киса на лету ловит истеричную нотку в его дыхании. — Смешно тебе с моих переживаний, да, сука? — он собирается дать Хэнку ещё одного леща, но тот движется быстрее: сгребает в охапку, прижимает к себе в удушающем и "успокаивающе" (издевательски) шипит ему над ухом. Киса от возмущения даже притихает ненадолго. — Тссс, тссс, вот, умница, — шепчет Хэнк, покачивая их. Ситуация спорная. Можно и в принципе нужно вызвериться на него посильнее, но с другой стороны, будь Хэнку всё равно, разве стал бы он..? — Киса? Ты успокоился? Давай я воды принесу, — робко говорит Хэнк. Высморкайся ему в одеяло, Киса, уверенно говорит ему внутренний голос. Хэнк отпускает его руки и подводит к кровати. Киса слушается своего нутра. — Извини, извини, я собирался тебе ответить, просто... — Что? — спрашивает Киса, утираясь. Сквозь пелену слёз он ясно видит, как забегали лживые глаза Хэнка. — Ну я фоткал, искал ракурс. — Покажи. — Я всё удалял, мне не нравилось на себя смотреть, — бормочет Хэнк. Так тихо, словно Киса не орал на него в полный голос только что, про то как «Я для тебя давалка блять какая-то или кто?» — Покажи в корзине. — Я удалял из неё и... Бля ну Вань. Ты же понял, что я просто дрочил. Я думал, ты тоже. Пару секунд они проводят в угнетенной тишине. Киса мимолётно задумывается, отпиздит ли его Хэнк за наглое нарушение конспирации, когда выйдет из своей покаянной фуги. — Извини, — превентивно говорит Ваня. — И ты меня. И кстати я ваще не понял откуда взялось вон то про давалку. Когда я тебе повод давал думать, что я так о тебе думаю? — А не надо думать, что я там себе думаю, ты обо мне думаешь, — отмахивается Киса, — Ты за водой вроде шёл? И постельное смени, я на сопливом не буду спать. А Киса, естественно, будет спать здесь. Он так распереживался, ему для здорового сна нужно заползти Хэнку под бочок, и чтобы его сонно гладили по волосам часа два. — Я поменяю, а ты, — мнётся Боря, — А ты можешь сам на кухню сходить? Я чет не хочу столкнуться с кем-нибудь, кого ты разбудил. Так семья Хэнка теряет последнюю возможность отрицать, что они встречаются. Они продолжают никак это не комментировать. Оксанка будит их утром, сдергивая одеяла без спросу и заметно разочаровывается, не увидев ничего компрометирующего. Киса всю ночь парился в штанах и кофте, но зато не как давалка. Пока он пытается продрать глаза, Хэнк с ней скрипуче припирается. — Фотку-то ответную отправил ему? — ерничает Оксана. — Нет, — обиженно вспоминает Киса. Но ничего-ничего, раз они не расстаются, Киса снимет его на видео. Теперь это дело принципа. Как и всё, что они когда-либо планировали, первый секс на камеру случается не так и не тогда, когда они хотели. Случается спонтанно, когда они прогуливают школу и часами качаются на Бориной тесной койке. Киса теряется в переплетении их конечностей, путается в границах их тел, никак не находя разделяющую их черту. К полудню их должны звать одним именем. Ему самому щекотно, когда он гладит чужую кожу под коленями, в редком месте, пока не тронутом загаром. Он чувствует на Хэнке собственный запах, собирает с его ключиц свой же вкус. Хэнк шепчет ему на ухо красивый, прекрасный, космический, нереальный, любимый, любимый и самый любимый. Единственный. Тут Киса ершится, несогласный. Он не единственный, когда их с Хэнком двое, и они одно целое. Как Хэнк не понимает? Он собирается возразить, но теряется, едва взглянув на такое красивое в блаженстве лицо. Чтобы он ни хотел раньше, сейчас осталось одно единственное желание. — Хочу сесть тебе на лицо. Хэнк только кивает покорно и радостно, и целует в излом запястья. — Хочу на тебя посмотреть, — подаёт он голос минутой позже, притягивая наверх и перебирая молочным шагом его бедра. — Снять на видео? — уточняет Киса, пугаясь мягкости в своем голосе. — Да, пожалуйста. Раз пожалуйста, то ладно. Позднее Хэнк будет стесняться волос у себя на жопе, своих сдавленных стонов и горящих красным губ, но чуть раньше, чем позднее, они посмотрят видео именно так, как Киса хотел: рядышком, под одним одеялом и с рукой Хэнка у него на члене. И даже с бонусным пальцем Хэнка у него в дырке. А Киса будет гордиться, что так мало сутулится и как красиво запрокидывает голову, и как ему идёт быть тощим и бледным, когда Боря такой розово-золотой и широкий, и как красиво путаются его с Борей кудряшки, и как много и нежно на него смотрят. Из минусов разве что... Хэнк понимает одновременно с ним, едва взглянув на ту же самую уродливо упавшую тень. — Блять. Мы забыли про кольцевую лампу. Самое страшное — начать. Дальше скользит как хуй в масле. Это приятное общее хобби: они меньше спорят, чем когда играют в КС, меньше устают, чем когда вместе учат ебучий английский и меньше пугают других людей, чем когда вместе. Помогает держать себя в форме, расслабляться, и при этом значительно экономить на интертейменте. Всё-таки им надо экономить перед переездом. Первая шальная мысль проскакивает у Кисы на злоебучем английском. Он сидит и типично для себя размышляет, как же сильно ему нравится Боренька Хенкин. Тетрадочку завел, под линейку её расчертил, еле говорит, зажатый, но всё-всё знает. Хоть кто-то из них двоих использует Кисины стикеры. Боренька как раз маячит перед глазами, изучая его новые наклейки. — Кис, а нам точно надо знать слово смеситель? Киса и на русском не уверен, че это такое, но кивает. Хэнк гремит стеклом, сгружая пустые бутылки в раковину, пока Киса сидит в остатках стылой воды и рассеянно трёт лепесток розы. Дурость, конечно, но Киса запаниковал, случайно подумав, что сегодня у них годовщина. Хэнк не подал виду, что Киса сделал что-то необычное. Быть может потому, что Киса никогда не делает что-то обычное. А может, он тоже перепутал шестерку с девяткой. Тогда ему пора бы подарить Кисе ответный подарок. — Ты хочешь на руках в кровать? — неловко спрашивает Хэнк, замечая, что он не движется. Они вообще весь вечер говорят неловко, слишком сконфуженные Ваниным романтическим порывом. Именно так они и пришли к внеплановому занятию английским, пока лежали в ванне. Киса неловко мычит, продолжая собирать налипшие на акрил розы. — You want... Do you want to be... carried to bed... in my arms? — Киса не смотрит на Борю сейчас, но знает, что он жмурится. В ответ он, для начала, сладко вздыхает. Его Боренька... — Please baby, — мурлычет он. Пока Хэнк еле говорит, Киса говорит исключительно подводками из порно. Произношение у него лучше, но что произносить он пока не знает. А бедный, славный Боренька прекрасно пишет письма и старательно читает. В кровати он подчеркнуто не смотрит на Кису, обнявшись с очередной книжкой. Пока Киса допивает пиво, он всухомятку жует губу. Кисина мысль оформляется всё четче. Есть подводки к порно, есть само порно. Есть сладкий Боренька Хенкин, который задолжал ему подарок. Такой хорошенький, что невозможно им не похвастаться. Киса терпел почти два года! Или, всё-таки, целых два. Лежит завернутый в полотенце, лохматый, насупленный, со своими тремя медведями. Киса выжидает, пока он перевернет очередную страницу. — Борь, — зовёт Киса, ластясь к его груди, — Ты никогда не хотел показать кому-нибудь наши видео? Хэнк, как ни удивительно, серьезно над этим задумывается. Когда с Хэнком такое случается, ждать быстрого решения не стоит. Самая амбициозная Ванина ставка — он раздуплится, когда они уедут. Самая реалистичная — когда они вернутся. Хэнк приятно его удивляет. Они ещё в Коктебеле, на всё том же Ванином продавленном диване, в осколке всё того же последнего лета. Киса лежит в очередном припадке. Тычется лицом и сжимает ногтями многострадальную плюшевую ламу из тира, которую Хэнк подарил ему в мае и зашивал в мае, июне, июле и будет зашивать в августе. — Вот бля нахуяяя мне туда тащиться рисовать траханные вазы в восемь утра, Хенкин, ты ахуел блять мой паспорт трогать, — монотонно изливается Ваня. Хэнк даже от компа поди не отворачивается. Слышно быстрое щелканье клавиш и мышки, пока он играет. — Всё будет хорошо, Кис. Ты ведь рад, что поступил. — Да с чего ты взял!? Я может хотел в Луганский вагоностроительный техникум, где мне и место, а мне, а меня к каким-то европейцам! Конечно, у Хэнка были некоторые основания считать, что Киса рад. Он прыгал и кричал, обнимал Хэнка и даже сказал какие-то жалкие сорок раз "спасибо", но то была минутная слабость. Киса эмоциональный. А того, что Кису примут куда-то кроме региональной шараги даже сам Хэнк не ожидал. Немножко приятно. Но не ехать же туда прям учиться! — Они ж там все конченые! Я нарисую стройную девку, и меня отчислят! И че ты будешь вслед за мной туда-сюда? — Да. — Или ты вообще не планируешь со мной ехать!? Сплавишь меня за бугор, а сам будешь тут спокойно изучать свою инженерию где-нибудь... Да всё в том же Луганске. — Нет. Больше Хэнк ничего не говорит. Надо же, он даже не старается! Киса шокировано слушает звуки стрельбы и демонических визгов, пока Хэнк зачищает уровень. — Больше ничего не скажешь? — обиженно подаёт голос Киса. — А ты не думал, что заграницей мы можем гейскую порнуху на пх выкладывать, и ничего нам за это не будет? Ты же хотел. Киса приподнимается на локтях. Три глаза ламы смотрят на него: пришитые заново и подшитый по случайности, когда Киса не мог найти, куда отлетел оригинальный, они одинаково не впечатлены и вводят в искушение. Киса искушается. К своему дебюту они подходят, разумеется, безответственно. Просто решают чуть развлечься в суете переезда, выбирают первое попавшееся видео и долго хихикают над названием. Киса великодушно оставляет за Хэнком последнее слово и забывает про этот эпизод на ближайшую неделю. — ...Мало того, что приходилось смотреть на то, как ты фурям порнуху рисуешь, — ворчит Хэнк, перетаскивая холсты и мольберты, пока Ваня разбирается с грилем для барбекю, — Ещё будешь меня этим показывать? — "Приходилось", — передразнивает Ваня, — Кто тя заставлял-то? Можно и повежливее про дело, которое тебя кормит. Я мог бы пойти работать в шахту и умереть там, но конечно, пенис твой вживую кучке фригидных показать для тебя гораздо страшнее. Хэнк что-то фыркает, устанавливая мольберт в самом ебаном месте с кривой землей и хуевым видом, само собой, но резко замирает. Едва ли он осознал свою ошибку и обратится к Кисе за советом. — А почему ты сказал вживую, как будто не вживую они уже видели? Киса цокает. — Вот ментеныш, лишь бы меня в чём-то поуличать. Че ты к словам цепляешься? — Значит, не видели? — Нууу... Вообще у них нет времени. Киса собирался рисовать на пленэре, и ему необходим конкретный свет, который может уйти, а ещё у них мясо на жаре тухнет и пиво греется, но когда Хэнк умел разумно распоряжаться своим временем? — Я назвал эту картину "Сенокос", — гордо презентует ему Ваня свою любимицу, впитавшую прощальную атмосферу русского августа, окраин Коктебеля и их общего на двоих одиночества, — Масло. Вдохновлена... — Почему я стою голый? У меня даже косы нет. — Я тебя просил нормально одеться. Я же не могу всё время писать тебя в адиках, — обижается Киса, — У тебя ничего по цветовой гамме не подходило. Хэнк забирает у него телефон и приближает. Вместо вины в его глазах отчётливо читается подозрение. Ну что опять? — Ты нарисовал меня меньше? — Ой бля, хорош. Я если че и поменял, то приукрасил, — Киса начинает уверенно, но под взглядом Хэнка невольно притихает и поджимается, — Просто в античной традиции большой хуй ассоциирован с дикостью, их рисовали рабам и животным, а ты тут типа Аполлон. Бог Солнца. Киса приукрасил. Хэнк хмыкает и, ни с того ни с сего: — А в коментах на порнхабе к моему члену никаких претензий ни у кого не возникло. — Там есть коменты!? — слишком громко поражается Киса. Он не ожидал, что их любительский видос посмотрит хоть кто-нибудь. Киса отбирает свой телефон в ответ и лезет проверять. Пожалуй, именно тогда они и свернули на скользкую дорожку окончательно. Ведь и Киса, и Хэнк просто обожают, когда их хвалят.