ХаннаМонтана

У них с Кисой всегда было много секретов. С самого детства они открывали друг в друге такие грани, которые не стоило доверять другим. И слава богу, что Ваня держит язык за зубами, иначе пришлось бы подбросить ему крысиный яд в случае расставания. Одна из первых тайн была про порно. Они нашли кассету на первой же своей ночевке. Загадочно неподписанную, с одной только цифрой три на обложке. Хэнк жаждал узнать, где первые две. Киса же... — Что они делают? — затаив дыхание, спрашивает Ваня. Будто он знает. Боря видит такое впервые. А итальянская озвучка не очень помогает. Все что Боря понял — толстая итальянская женщина очень любит когда тощий итальянский пацан зарывается лицом ей в титьки. Насколько он понимает, они ученик с учительницей. Как описать Ване остальное — не по его уму задача. Ваня понимает для себя что-то другое. Боря чувствует острый укол в сердце, когда ему закрывают вид. А потом обрубают и звук — Ваня достаёт кассету. — Ты чего блин? — срывается у Бори слишком плаксиво, чтобы Ваня ничего не заподозрил. Но ему явно не до того. Ваня оборачивается на него до зеленцы бледный. — Мне что-то нехорошо, — сипит он и уносится в ванную. Ох. Боря выдыхает сквозь зубы, глядя в темный экран и вспоминая последний кадр. Ничего мерзкого там не было, просто член и... Он до крови прикусывает губу. К тому времени он знает, что с Ваней лучше не спорить. После этого они быстро сворачиваются. Ваня ничего не говорит про видео, хотя обычно, чтобы они не посмотрели, его следующие сорок минут не заткнешь. Боря знает, что лучше не спрашивать. Сон не идёт час за часом. Его не отпускает. Пока Ваня сладко сопит под боком, а за стенкой спит его мама, Боря крадётся в зал. Он быстро. И тихо. Без стонов голосистой женщины с титьками хуже, но страх быть застуканным добавляет к ощущениям новый слой. Мурашки и ком в груди не мешают ему залезть себе под пижамные штаны. Итак, они созрели не одновременно. Это трагично. Боре безумно хотелось поделиться с Ваней новой крутой фичей, но Ваня только кривился и делал ошалелые глаза на все аккуратные предложения. Ваня в те года ещё мечтал, что они купят корабль и будут путешествовать. Так красочно описывал ночи на необитаемых островах, что Хэнк на темном потолке спальни видел незнакомые южные звёзды, слышал шум волн и пение райских птиц. Они были не такими уж разными — Боря так же хотел разделить что-то хорошее с Ваней и только с ним. Где угодно и когда угодно. Расклад не меняется несколько лет. Они оба вытягиваются, Боря становится приятно шире Вани в плечах, и бесконечно мудрее. Он никогда не задаёт вопросов про порно и удовольствия Егору и никогда не жалуется на Гену. А он, честно говоря, с первой встречи возненавидел Гену. Гена был противный, ни капли не смешной, и Ване почему-то нравился. Гена дал им гадкую сигарету на двоих, слишком крепкую, но Ваню не затошнило. Глаза у него заслезились, но у Бори тоже, и он толком не посмотрел. Гена заворожил Ваню своими дурацкими историями. Нету у него в деревне никаких лошадок. Гена придумал и Кису, и Хэнка. Кису за то, какой Ваня с ним сахарный, и как смотрит в рот. Хэнка за то, какой молчаливый и суровый, словно из американского боевика. Хэнк ничего не возразил, потому что он не разговаривает с лжецами, а Гена лжец. Спустя пару лет Хэнк гуглит, че такое твинк, и прописывает Гене в ебыч, потому что Киса не такой. Ударить толком не выходит, а Гена ловит его руки и смеётся, но больше Ваню так не называет. Позже, наедине с собой он снова гуглит твинк, но убирает безопасный поиск, и внезапно слишком многое о себе понимает. Кажется, его желание разделить свои радости только с Ваней никогда не было бескорыстным. На этом свою миссию он прекращает, со всем возможным благородством. Пусть Ваня ходит нетронутый, если ему так противно. Лед тронулся, когда Хэнк смирился. Киса заявляется к нему одним летним утром и объявляет: искал я порну твою, хуета. И письку тёр, не прикольно. Он как нахохлившийся воробушек, бросает слова как плюется, но Хэнку всё равно — начало положено. Он столько всего чувствует, и обиду, что без него, и обидно, что не прокнуло, и восторг, предвкушение, и ропот. — Ты просто делаешь всё неправильно, — говорит Хэнк, не разобравшись. Но он в дрочке на опыте, уж ему-то виднее, — Давай я покажу, как надо! — Что покажешь? — настораживается Киса. Показывать Кисе видео — дело пропащее. Пробовали. Хэнк тщательно подобрал самое ванильное, нежное видео, такое, чтобы не доебаться. Киса увидел член и сбежал в ванную блевать, и год они не говорили об этом. — Там... Просто важно как ты подходишь к процессу. Ты ж по любому сидел злой, не старался, дергал там что-то насухую. Киса хмурится, но не возражает. — А че надо? — Э-э-э... Я не совсем могу описать. — И как я тогда пойму, как надо? Сам наверное нихуя не знаешь, а сам... — Я бы хотел, чтобы тебе стало хорошо, — перебивает его Хэнк. У него не так много времени, прежде чем он погибнет от теплового удара. Он чувствует как выступает пот и горит лицо, — Типа массаж сделать. Погладить, раздеть и, типа, я бы даже не трогал тебя там пока ты не захочешь. Киса смотрит на него со странной смесью эмоций. Хэнк чувствует сырое дыхание смерти. Он только что закопал себя заживо. Киса пойдёт и всем расскажет, и тогда... — Обещаешь? — Клянусь, — говорит Хэнк, не думая, — Не чтобы тебе подлизать, хотя я мог бы и лизать, просто мне кажется, что так правильно. Делать всё... С нежностью. — Ну-у-у, мне нравится, когда ты трогаешь мои волосы и обнимаешь. Если так примерно будет, то можно. Он подходит к этому ответственно. Во-первых, никаких родителей за стенкой. Киса первый предлагает сделать всё у него, пока мама уезжает в гости к какой-то подруге, как Хэнк и хотел. Важен покой. Важна безопасность. Для безопасности он вручает Кисе свою смазку, затестить перед выходными на аллергию. И это ни капли не перебор, у Кисы аллергия на весь мир. Молоко, деревья, солнце, киви, персики. И это только то, что он пробовал, а Киса ест не очень много фруктов. Но важна и атмосфера. Для её создания Хэнк ворует у сестры ароматические свечи, духи и четыре сотки на выпивку. Опускается до того, чтобы попросить о помощи с покупкой Гену, а он ненавидит Гену. Дважды моется дома, и всё равно потеет по дороге до Кисловых. Он изящно справляется с ситуацией. — Сначала сходим в душ, — объявляет он, разложив своё барахло под смешливым взглядом Вани. Мог бы и не насмехаться. Сам-то вырядился, как на свидание, и налепил целый противень курников. Кто тут ещё нервничает и воспринимает всё слишком серьезно. — Что, вместе? — ну, он не знает как там Ваня, но Хэнк сейчас весь вытечет через ладошки. И уши у него оплавятся. — Да, — он тщательно имитирует спокойствие и уверенность, — Горячая вода и всё такое. Расслабляет. Конечно, в душе он увидит Кису голым. А Киса его. Не то чтобы впервые, но сейчас по-другому. Хэнк имеет смелость посчитать, что это будет несколько по-гейски. — Ты заноешь, что горячо. — Я стерплю, — насупливается Хэнк. Он знает, о чём говорит. Терпение — один из столпов их цветущих отношений. А сегодня, без преувеличения, самый важный вечер в его жизни. — И трогать руками не будешь, пока я не попрошу? — в пятый раз уточняет Ваня, скованно опускаясь на диван, пока Хэнк расставляет свечи. — Не буду, — буркает он. Как Киса может ему не доверять? К тому моменту, они фактически женаты. Ваня ел за него морковку в супе, а Боря, сколь бы он не считал это несправедливым, ел за него мясо в острую фазу веганства. Хэнк качал его на качелях и дарил самые крутые свои наклейки. Ваня соврал, что разбил окно, которое разбил Боря. Боря сидел у его кровати целыми днями, когда Ваня сильно заболел. Был с ним, когда никого больше не было. Играл в доктора. И в священника, когда Ваня спал. И посмотрите на Кису сейчас — здоровый, красивый, почти как взрослый. И никакой благодарности и сочувствия к Хэнку, который чуть не стал вдовой в одиннадцать. Но Хэнк никогда его не попрекает. Он молча делает, как надо, и получает свою награду. Когда Киса, вкусный на языке, сладко поющий ему в ухо откуда-то сверху, где он вертится, как ужик, и обжимается с подушкой. Киса сжимает его бедрами и хнычет, когда просит к нему прикоснуться. И вот, много лет спустя, они здесь. — Никогда не выкладывать ничего, где ты плачешь, — говорит Хэнк. — И как ты плачешь, — кивает Киса и вносит пункт "слезы" на доску. Не так уж это необходимо. Хэнк плачет во время секса намного реже него. — И нам нельзя говорить по-русски. — Почему? — Не знаю, но обычно все русские притворяются не русскими в порно. Киса не торопится принимать предложение. — И что мне, молчать? С моим английским только видосы про инцест реднеков в Алабаме снимать. Про голландский даже не заикайся. Хэнк закатывает глаза. Вот ещё. Ему не нужно, чтобы их аккаунт попался на глаза их одногруппникам. Или их соседям по коллоквиуму. Там извращенец на извращенце. — Хорошо, можешь говорить всё, что хочешь, — сдаётся он, — Есть что добавить? — Никакого золотого дождя. Хэнк захлёбывается. — А когда это блять и с кем у тебя были золотые дожди!? Киса кратко хихикает и суровеет. — А мало ли, как слава и бабки вскружат тебе голову, Хенкалина. Влад Савельев тоже не знал, чем всё закончится. И Симонов. И Гобзавр. И... — Я понял, — отмахивается Хэнк, — Яйца тебе об голову тоже бить не буду, но ты на всякий случай запиши. Киса с энтузиазмом пишет "моча" и "яйца" в их списке. Доверие так и витает по комнате. В субботу они просыпаются пораньше и готовят декорации. — Да ты опять нихуя углы не протираешь, — гундит Киса, ползая на корачках в абсолютно точно не попадающем в кадр месте. Хэнк молча заправляет кровать. По ему всё уже красиво. Чего Кисе не достаёт, воздушных шариков? — Может, тарелку с фруктами на комод поставим? — говорит Киса чуть попозжа, оглядывая их сетап. — Нахуя, Кис? — Углубить экспозицию, у нас пустоват задний план. Так бы сразу и сказал, что порнуху не смотрит из-за спорных художественных решений. Экспозиция ему в кадре с ебущимися людьми плоская. — Давай лучше я на этот комод тебя посажу? Киса прикусывает губы и опускает ресницы. — Да, лучше, — мурлычет он, и на мгновение Хэнк счастлив, — Но пока мы в койке... — Господи, ладно. Но что б ты знал, яблоко и авокадо я сожрал. У нас остались только бананы. И, кто бы мог подумать? Они не получают ни одного комментария ни про шикарно помытое окно, ни про сложную экспозицию, ни про бананы. И ни одного негативного. Они могли бы побаловаться и забыть. Они делают это постоянно. Они не стали моряками, Хэнк не врач, а Киса не музыкант. Но по-дурацкому стечению обстоятельств они бедные студенты без нормальной работы, на чужбине, и с хорошей монетизацией. Русский трафик дешевле, но их болтовня на русском никому, кажется, не мешает. Хэнк может понять — ему тоже плевать, что и на каком языке говорит Киса, когда он звучит, как воплощение греха. Даже когда он, забыв про камеру, жалуется, что Хэнк опять приготовил пельмени. Всем нравится. Проходит целых три месяца, прежде чем дома кто-то узнаёт. Хэнк ждёт Кису с учёбы и варит пельмени, когда звонит мама. Она начинает сильно издалека. — Ты никогда не думал, что в жизни нужно что-то менять? — странно плаксиво выдаёт она, и Хэнк морщится, пытаясь определить, не звонит ли она ему пьяная. — Вы разводитесь? — он говорит первое, что пришло в голову. — Речь о тебе, — давит она, поборов секундную растерянность, — Думал или нет? Конечно, постоянно. Не далее чем вчера вечером они с Кисой долго рассуждали, не стать ли им микологами. — Ма, я уехал после школы заграницу, — напоминает он самое очевидное. — Уехал, да, — расстраивается мама, — Мы думали, вы в эти Европы собрались, чтобы пожениться. Хэнк роняет ложку в кастрюлю кипятка. Да и пусть там плавает, похуй. У них с Ваней две ложки. — Ага, вы говорили. Правда я думал, что несерьёзно, — негромко отвечает он. Он косится на телефон, лежащий на столешнице и подумывает сбросить. По громкой связи отчетливо слышны материнские причитания. — И я надеялась, что вы не серьезно. А вы как в садике уцепились так и пошло, год за годом, год за годом. И ладно бы поженились, так вы... На камеру... Хэнк сбрасывает. Он должен быть готов. Он не был. Киса возмутится, что Хэнк без него открыл коньяк. Хэнк всё равно открывает. Хлопает стопку и продолжает смотреть на телефон, как на ядовитую змею. Мама не перезванивает. Киса пишет, что проебал поезд и опоздает. Хэнк выпивает вторую. Ничего такого страшного не случилось. Они давно решили, что им плевать. Хэнку не стоит думать о всей этой чуши. Неважно, что она знает. И откуда, и как долго, и кто кроме неё знает. Это должен быть хороший вечер. Он заказывает Кисе фо бо и пончиков на десерт, потому что Киса этого заслуживает. И потому что Хэнк на нервах точно сожрёт все пельмени. А пока он насладится одиночеством. — Только мысли всё о нем и о нем, о нем и о нем... — тихонько поёт он, собирая ошмётки теста с раковины. Из колонки ему, не попадая в ноты, вторит Ирина Дубцова. Я к нему поднимусь в небо — Я за ним упаду в пропасть, — поёт Хэнк, — Я за ним, извини — гордость Я за ним одним, я к нему одному. — Я за ним... И тут, Киса нападает. Хэнк подавляет вскрик усилием воли. Больше никогда он не окажет Ване такой милости. — Привет, — довольно протягивает он, и ластится щекой к щеке. Лезет ледяными руками под майку. Хэнк продолжает сжимать зубы. Хэнк намерен быть с ним построже. — Я не слышал, как ты вошёл. — Ты прожил каждую строчку, тут не до дверей. — Нет. Это значит, что ты влез через окно. Чуть не наебнулся и не поломал все кусты, лишь бы его напугать. После шести прошлых неудачных попыток его пранкануть и после шести раз, когда Хэнк сказал ему больше так не делать. Киса кусает его в плечо. — А ты вообще пьёшь тут без меня. И где ужин? Хэнк смахивает комара с плеча и разворачивается. — Я заказал. Хочешь пока бутер? — Уж блять пожалуйста. — Чай, кофе? — А коньяк ты один будешь допивать? Ахуел. Ах да. Ему нужно будет сказать Кисе. Хэнк начинает издалека: садит за стол, мнет плечи, расспрашивает, что у Кисы было на паре; почти дотягивает до доставки, чтобы Ваня поел, а потом уже расстраивался. Его усилия остаются неоценёнными. — Так че ты такой грустный? Обиделся? Если бы Хэнк обиделся, Киса бы заметил. Он делает глубокий вдох. Сказать как есть не помогает. Киса понятливо разливает им коньяка. Хэнку в стопку, себе в чашку. В тишине они чокаются и выпивают. — Моя мама знает про порнуху. Когда-то давно, когда Кисе было тринадцать, а Хэнку четырнадцать, они впервые поцеловались. В тот же вечер Хэнк очень плохо пососал его член, а Кисе очень сильно понравилось. А потом он подрочил Кисе, а Киса ему, они сожрали противень курников и заснули, свернувшись как инь и янь под Призрачного гонщика по СТС. Проснулись и столкнулись бошками с непривычки быть так близко. Физически впервые, но духовно они были в головах друг друга с самого начала. — Помнишь, как ты стал в детстве радикальным веганом? Даже чипсы с беконом не ел. — Мг, — мурлычет Киса. Они лежат точь в точь как тогда, свернувшись на своей общей кровати, лбом ко лбу, рука в руке. — И помнишь, как я словил свой первый религиозный психоз? Когда прочитал детскую библию после египетских мифов и жестко зафанател. А ты рисовал по моим разгонам комиксы и рисунки. Отдавал их мне, хотя в твоей художке их хотели оставить на выставку. — Ещё б не помнить, ты эту хуйню со стенки до восьмого класса не убирал. — И когда ты протащился по минералам, и мы постоянно ходили, как додики, собирать камни. И когда пытался быть крутым барыгой. Я всегда хотел быть с тобой. Каким бы ты ни был. И мне никогда не казалось, что это не взаимно. — Жиза. А ты это ваще к чему? — Ну типа... Каким бы я ни был, и каким бы ты ни был, и в каком бы говне мы не были вместе, мне всё равно. Главное — вместе. — Вот распизделся-то, — мяукает Киса, потягиваясь. Обнимает его с новой силой и щекотно целует в щеку, — Ну мне тоже похуй в целом. Если моя мне че-то скажет, я просто денег ей переведу. Заткнётся. На последнем слове он сладко зевает, и Хэнк немедленно заражается. Киса пользуется возможностью и плюёт ему в рот. Придурошный, блять. — Целуй, — требует Хэнк вместо извинений. Киса слушается, а Хэнк плюётся в него в ответ. — Ты нравился мне больше, когда шарил за египтян, — врёт Киса, прижимаясь к нему только ближе. — Я шарю, — оскорбляется Хэнк. — Расскажи. Они оба засыпают под его тихий, сумбурный рассказ и Ванины сонные вопросы. Жизнь совсем не плоха. Она непростая, но они справляются. Деньги смазывают все острые шипы реальности, и они скользят между ними. Вперед и вперед. Киса много переживает о бесполезных мелочах. Он показывает Хэнку каждое сообщение из их недавно закончившейся жизни: от Мела, от Гены, от одноклассников и от учителей. Киса вчитывается даже в самые конченные комментарии под видео. Он всегда был сосредоточен на внешнем лоске, но никогда не переживал о приличиях. Кисе не стыдно, но Кисе, почему-то, не всё равно. Хэнк не знает, чем ему помочь. Скорее всего, помогать и не нужно — Кисе нельзя мешать драматизировать. — Боря? Да, дома, — слышит Хэнк сквозь сон. Киса сидит рядом и звучно затягивается — Хэнк по звуку сразу узнаёт свою парилку — и болтает с кем-то по телефону, — Не, не позову, он спит. После ночи. После ночи любви, блять, Константин Анатолич, че за тупой вопрос? Хэнк прячет улыбку в сгибе локтя и засыпает обратно. Ему точно не надо помогать. Киса с удовольствием справится сам. Кису, вон, даже из колледжа не отчисляют. Первый год взрослой жизни проходит гораздо лучше, чем они ожидали. Отмечают они его своим первым отпуском и шутливым видео, как Хэнк делает Кисе минет, пока тот пытается играть в Hollow Knight. Невротично планируя их расписания и складывая Кисе в дорогу трусы, Хэнк так пугающе счастлив, как никогда. Киса с легкой руки доверяет ему всё. Хэнк теряется от обилия вариантов и безнаказанности — ему разрешили всё. Хоть Индию, хоть Вьетнам, хоть Ирак. Хэнк жалеет его и на первый раз выбирает Египет. Хэнк будет искать следы палеоконтакта, а Киса на дайвинге смотреть рыб. Они оба невероятно хорошо проводят время. Хэнк батлит с уборщиком, кто сделает лучшую фигуру из полотенец. Киса не делает нихуя. Киса спит каждую возможную минуту. Хэнк решил покружить его в бассейне — Киса засыпает. Они в вонючем душном набитом автобусе — Киса сладенько дремлет и едва ли не сосёт палец. Хэнк собирается прыгать с банджи и очень волнуется — Киса присел в тенек и спит на земле. И при всем при том, он делает страшные глаза и яростно возражает, стоит Хэнку предложить ему остаться в номере и не вставать в пять утра на экскурсию. И пока он там впитывает знания, Киса нашел под камнем ящерицу и кормит её чипсами. К следующей годовщине переезда в Гейропу Хэнку точно нужно накопить ему на кольцо. Уже в России, крайне неловко гостя у своих семей, они узнают, что Кисина ярость и паника в последнем видео нашла обширную русскую аудиторию. «может рил на твиче постримить? или на кике? мало ли прокнет. геймеры чуть реже вроде страдают недержанием в старости чем актеры гей порно» пишет ему Киса, как раз когда Хэнк сидит на семейном ужине в жуткой тишине. — Борь, убери телефон за столом, — говорит мама. — Да оставь, ему ж по работе пишут. Или фотки шлют, — хмыкает отец. Он почти прав — Киса и правда скинул ему нюдс, но не сейчас, а десять минут назад. Вышел с мамой поесть в кафе с пиздатым зеркалом в уборной. — Секунду, — Хэнк печатает и откладывает телефон, — Мы бизнес стратегию обсуждаем. «если ты купишь нам наушники с ушками и мы поиграем в сталкера то давай» С Кисой лучше не шутить. Ровно через десять дней они именно так всё и делают. Уровень сюра в их жизни нарастает. Хэнк не жалуется. Пока Киса рядом с ним, смешной и красивый, а у Хэнка есть деньги, чтобы его баловать, жизнь воистину прекрасна. — Мы никогда не вернёмся домой? — спрашивает Киса однажды вечером. Хэнк весь подбирается. Словно бы зреет новый этап истерики. Киса уже порвал три листа со своей работой для колледжа, поплакал и прокричался, что ему это образование нахуй не надо. Последние десять минут всё было спокойно. Киса с мокрыми щеками и красными глазами очень красиво сидел на полу среди бумаг. Хэнк подливал ему минералки и старался не нарываться. Когда Киса приглашает его к диалогу, выбора не остаётся. — Ты про Коктебель или про Россию? — аккуратно уточняет Хэнк. — Теперь это как будто одно и тоже. Мы открытые, а теперь и зафоршенные пидоры. Там, наверное, будет... — Неуютно, — пробует Хэнк. — Вот да. Но у нас тут друзей нет, и европейцы меня бесят. И шарага бесит, и стены эти. Я боюсь, что мы тут завязнем, и начнёшь бесить ты. Хэнк открывает аир би энд би не задумываясь. — Для начала можем сменить квартиру. А потом можем, — он мучительно подбирает слова для успокоения. Такие, чтобы подошли и для Вани, и для себя, — Поехать куда-то типа России, но где нас никто не знает. Типа там... Абхазия. Балканы. Шутить опасно, но Киса фыркает не истерично. Обошлось. Хэнк продолжает: — Когда мы доучимся, все уже всё забудут. ПХ бросим, а стримерские карьеры сами по себе столько не живут. Мы же не Куплинов. Киса кусает щеку. — Но мы не перестанем быть пидорами. — Нет, никогда. Ты мой до смерти. Хэнку легко говорить. Ему никогда не хотелось иметь много друзей. Должен быть Киса и кто-то на пару раз в месяц, пожаловаться на Кису. Когда Мел и Гендос были не на его стороне для этих целей вполне подходил отец. А гейские моменты он в качестве мелочной мести рассказывал Оксане. Но Кисе придётся смириться, что такова жизнь. Конечно, Хэнк ни за что на свете сейчас ему это не скажет. Киса воткнёт в него свой карандаш, и не дай бог(!) он сломается. Его ответ Кису, впрочем, устраивает. Он берёт карандаш и возвращается к своей домашке. — Надо мир хоть посмотреть, — тихо предлагает он спустя несколько минут в приятной тишине. Аккурат в момент, когда Хэнк робко выдыхает с облегчением, — Поискать, может оно не только в России есть. — Какое "оно"? — Бля, не тупи. Типа место, куда нам можно домой. В груди у него что-то колёт, а в горле скребётся. Он сглатывает и кивает со всей серьёзностью. — Понял, Кис. Я найду. Переход от гей-порно в но нюд стримы получился плавным настолько, что Хэнк проснулся только на очередном ежемесячном обсуждении контент-плана. Ни слова про кремпай, бондаж и сомнофилию. Вместо них Киса в красках рассуждает, как ни за какие деньги не вернётся в Дарк Соулсы, а к восьмому марта надо устроить тематический стрим и поиграть в бабские игры. Сам себе на всё кивает и записывает. Хэнк вспоминает, когда они в последний раз снимали что-то без одежды. Давно. Они что, больше не нуждаются в этом? Прямо как нормальные люди? Это получается... — ...Симс это банально, Клуб Романтики длинная душная хуета, но по-моему телки массово любят Девил май край и Ведьмак. — Прям как ты, Вань. Удобно. Слушай, я че спросить хотел. Мне, получается, не обязательно теперь брить жопу? Киса осекается. — В смысле теперь? — Мы больше не порноактёры, — делится Хэнк наблюдением. — Слово-то такое — Ак-тё-ры, — издевается Киса, — Чё это ты трахаясь со мной такого отыгрывал, актёр, блять? Жопу брить, стало быть, не надо. Это стоит отметить. Жалко, семью особо уже не порадуешь. Бывших порноактёров не бывает. В следующий отпуск они выбираются ажно за целый океан, в Америку. Киса снова легко вручает Хэнку свою судьбу. Он доверчивый, как ребёнок, и Хэнк не стесняется этим пользоваться. — Мы большой каньон глянем, а остальное время пиво пить будем, да? Да? Не да. Хэнк позволил себе выделить парочку дней на поездку к зоне 51. Ему нравится кемпинги, но он никогда не пробовал в пустыне. А тут ещё и такая, со следами инопланетян и пендосских правительственных экспериментов. Кисе он говорит, что в пустынях яркие звёзды, и их ждёт романтичный вечер. Он, Киса, пески необитаемой земли, как Ваня в детстве мечтал, и фантастически красивое небо без потолка. Киса льнёт к нему у костра и внимательно слушает каждую новую крипипасту. Романтику сбивает только то, что им теперь запрещено по отдельности ходить поссать. Хэнк всем доволен. Киса очкует и ему чудятся мелькнувшие в небе огни и загадочные звуки. Наконец-то вот оно, пресловутое взаимопонимание. Киса впечатлился только ночью, в пустыне и без людей, а Хэнк так живёт всегда. И Хэнк всегда любил его пугать. Нет ничего забавнее, чем маленькая нервная кошка. Завершают отпуск они в отстойном Лос-Анджелесе, где со времен секты Чарльза Менсона не случалось ничего интересного. В аэропорту Киса спит на его плече, и судя по нервным движениям ему снова снятся зеленые лучи с неба и анальные зонды. Хэнк гладит его и демонстративно целует в висок под недовольными взглядами какой-то многодетной семьи. Лучше бы занялись своими делами. Вот Хэнк весь в планировании своих. Они снова поедут в Россию, но ничто не заставит Хэнка сидеть две недели в Коке. Родители не настолько и рады их видеть. А Россия полнится дикими и безлюдными местами. На перевале Дятлова Киса подводит черту. Стоит Хэнку заикнуться: «пожалуйста, давай сходим в крутое место, там группа туристов однажды пропала» — Киса немедленно говорит «нет». Хэнк с болью на сердце смотрит, как он раздраженно стирает бережный план путешествия с доски для планирования. Киса широко расписывает доску заново своим манифестом. Походы: терпимо Места загадочных происшествий: терпимо И то и другое сразу: НИ ЗА НАХУЙ ЧТО На третьем жирном подчеркивании основного тезиса Хэнк заговаривает снова. — Ну а куда ты хочешь? — ворчит он, — По золотому кольцу? — Ты ещё ерничать будешь? Меня, я смотрю, в этих отношениях вообще не уважают. Даже не потрудились как обычно обмануть! Да, я никогда не гуглю, куда мы по твоим хотелкам едем... — Потому что не хочешь даже минимально планировать путешествие, — вворачивает Хэнк. — ...Но это не значит, что можно так надо мной издеваться! То лезть на гору, — Киса строит такие печальные и слезливые глаза, что у Хэнка невольно екает в груди. Но недолго, — То плавать! В ебаной! Пещере! Ты просто хочешь умереть и хочешь забрать меня с собой. — А ствол в Америке не разрешил купить, — добавляет Хэнк. — А ствол в Америке не разрешил купить! — припечатывает Киса. Так он заканчивает все разговоры, когда на что-нибудь обиделся, с тех пор как Хэнк, если он вдруг забыл, не разрешил ему купить ствол в Америке. КАК ЗАЩИЩАТЬСЯ ДАЖЕ БЕЗ МАЛЕНЬКОГО ТРАВМАТА???? Широко расписывается Киса, перекрывая свои же пункты. Хэнк отпивает кофе. — А куда ты хочешь поехать? — мирно спрашивает он. Кисе не до того. — На охоту за пришельцами даже не разрешили, — причитает Киса, — Бубубу, ты на панике пристрелишь какого-нибудь человека, и нам придётся копать на такой жаре, или ты случайно убьешь животное, и мне ещё пять лет бояться, что ты покончишь с собой. — Аргументами закидал, козёл, — поддакивает Хэнк. — Да! — яростно кивает Киса, — Умник нашёлся когда не надо. А вот когда полгода назад я оставил мусор в прихожей, чтобы ты выкинул — мы додуматься не могли. — Конечно, — мирно кивает Хэнк. — Канефно. Хэнк нарочно отхлебывает кофе погромче, чтобы Кису это выбесило. Его лицо искажается яростью, что тут же тает в пучине тоски. — Меня просто не любят, вот такой вот простой тут напрашивается вывод. — Я купил тебе ракетницу. Использовал ли её Киса, не имея на то никакой необходимости? Ответ излишен. Вернули ли они палатку с прожженой дырой в тенте? Зависит от того, кто спрашивает. — Ты меня любишь или нет!? — Люблю, люблю, господи. В Питер поедем, — Хэнк тянет к нему руки и усаживает себе на колени. Он дарит Кисе извиняющуюся улыбку и тактично молчит, что в Питере пропало гораздо больше людей. — А ты куда ещё хочешь? Может, море какое-то? Кроме нашего. Он хотел бы в место падения тунгусского метеорита. «Метеорита». Но он не хочет, чтобы его маленькую кошку окончательно доели комары. — Мне все равно куда, если тебе там будет хорошо, — честно говорит Хэнк. Киса смотрит на него со справедливым скепсисом. — И с кем кроме тебя я бы мог страдать такой всякой хуйнёй? — он пытается оправдаться, — А тебе все равно, что мы вместе делаем, пока мы вместе. Конечно я обнаглел, ты сам виноват. Ты моя типа эта... Зона комфорта. — Никто так не говорит, — морщится Киса. — А то ты прям знаешь. — А тё ти фрям фнаефь, — передразнивает Киса, — У меня факультатив по психологии ващета есть. — И че что есть, ты ж на него ни разу не ходил. Кисе нечем парировать. — Ну Питер так Питер, сам хочешь, — он надувается и отворачивается, ерзая у Хэнка на коленях. Хэнк снова берёт со стола чашку и громко отхлебывает кофе. Киса может и выиграл бой, но Хэнк не капитулирует в войне. Не так уж важно, чем они займутся летом. Осенью Хэнк украдёт его в Париж и затянет в катакомбы. А потом поведёт на Эйфелеву башню в Кисин день рождения и подарит ему, наконец, кольцо. А потом они потратят хоть всю жизнь на возвращение домой.