Tempest

Заметки автора: типа моя теория о файте с Габриэлем на слое Предательства. мне кажется довольно важным отметить, что это написано не от первого лица, но как бы с его точки зрения, так что все описания - это его восприятие. Я НЕ ФАНАТ БЕСЧУВСТВЕННОГО V1!!! Холодок Предательства не пробежал по его коже, как следовало бы. Удушающее оцепенение должно было означать смертельный зов обморожения, но вместо этого он даже не почувствовал острого предупреждения от снега, проникшего сквозь позолоченные доспехи. Затишье перед бурей. Он потёр пальцы друг о друга, как будто это трение могло каким-то образом пробудить лишённые Света нервы в кончиках пальцев. Увы, никаких ощущений не возникло. Единственным свидетельством сего движения для него был звон золота о золото, когда пальцы соприкоснулись. Время Габриэля было на исходе. Отрицать это было уже невозможно. Он вспоминал, как недавняя битва скрасила рутину подчинения бессмысленным приказам. Вспоминал тот экстаз от бегущего по венам адреналина, пока сердце билось в унисон с ритмом боя. Железный привкус крови, заполнивший щели меж зубов при поражении. Мучительную боль, возникшую в груди во время самоанализа. Угрызения совести, скрутившие желудок после осознания. А затем – предвкушение ответной мести. Последние часы, отпущенные ему на жизнь, подходили к концу. Тем не менее, он не жалел ни о секунде потраченного времени. Его грудь отяжелела от белого золота доспехов. И всё же он упорно продвигался по тёмному льду, пока иней конденсировался кристаллами по краям его сабатонов. Священная сталь Великолепия, врезавшаяся в ледник Предательства, выдерживала большую часть его веса. Он с трудом сделал ещё один шаг. Металл взвизгнул, задев поверхность замёрзшей земли, прежде чем Габриэль вонзил меч обратно в лёд, оставив по нему ещё одну паутину трещин, словно сам Ад отступал от обнажённого божественного клинка. Лазурное свечение его перьев – единственное, что осталось от его Света – проясняло путь. Прозрачность льда запечатлела тусклый отблеск крыльев ангела, удерживая его в себе, позволяя свету танцевать в неподвижной воде, а затем направила обратно к шлему Габриэля. Он почувствовал утешение, наблюдая, как она сверкает на морозе, увидел красоту в небольшом полярном сиянии. Остальная часть подземелья Ада была совершенно непроглядной, как лабиринт теней, лишённый какого-либо освещения. Поскольку оно находилось дальше всего от рая, оно также было далеко от его благословения, его сияния. Возможно, именно это делало мерцание таким прекрасным - это было мерцание льда, которое никогда раньше не видело света, и Габриэль остался его единственным свидетелем. Он провёл кончиками пальцев по замёрзшим стенам Предательства. Большие ледяные сталактиты, образующие разветвленные структуры, составляли архитектуру слоя. Когда его рука двинулась дальше по пласту, он наткнулся на холодную плоть. Ангел мрачно посмотрел на лицо хаска. Обречённая душа, приговорённая к вечным пыткам, что когда-то была человеком. Он провёл по нему ладонью, но не смог как-либо согреть. Это слой предателей. Предателей соратников. Предателей страны. Предателей гостей. Предателей правителей. Предателей Бога. Предателей, что отвергли теплоту доверия, теплоту сострадания, теплоту любви. Габриэль не мог не взглянуть на ледяную тюрьму с мыслью, что он тоже должен быть заперт здесь. В конце концов, он и являлся предателем против Воли Божьей. Габриэль. Тот, кто с гордостью считался продолжением самого Бога, тот, кто назывался праведной рукой Отца, стал предателем всего, на чем раньше стоял Бог. То, что осталось после Отца, превратилось в нечто бесформенное. Ох, если бы Он стал свидетелем его преступлений… если бы стал некой вездесущей силой, что знала, кровью скольких людей Габриэль запачкал свои руки – число, которому он сам уже потерял счёт – не было бы никаких сомнений, что он должен быть в такой же тюрьме, ещё одним лицом во льду. Это место, которому он на самом деле принадлежал. Но Бога нет. Его больше никогда не будет рядом, дабы увидеть, что он натворил. Габриэль стоял на краю льда, вглядываясь внутрь. Когда он убрал ладонь, на кончиках его пальцев потрескалась засохшая кровь. След голубого света, отражённый от тёмно-красной жидкости, не остался незамеченным. Во льду образовалась полость, по краям которой чьи-то внутренности вмёрзли в иглы. Отвердевшие органы с содранной кожей прилипли к стенам горькой тундры. Габриэль явно был не первым, кто прошёл этим путём. — Машина... Призрак его голоса разнесся среди колонн из ледяных кристаллов, но его слова были встречены лишь молчанием трупа предателя. — Мы слушаем сказки, обожествляем самих себя. Все мы мечтали о том, как последуем по пути героя... – голос Габриэля эхом прозвучал в неподвижном воздухе. Ему даже не потребовалось оборачиваться чтобы понять, что металлическое подобие человека уже стоит позади со взведённым пистолетом, нацеленным прямо ему в голову. Несмотря на угрозу, ангел стоял непоколебимо. — ...Как будем хвалить те дни, когда воды реки Стикс хлынут через берега и затопят их тяжестью слитых душ… От мгновенной смерти его ограничивало лишь отсутствие двухфунтового давления на спусковом крючке револьвера машины. — Всё ради того, чтобы вознестись в объятия Отца, хотя никто из нас, на самом деле, не бывал в них... – его голос помрачнел. Взглянув на тёмный лёд, он увидел свое отражение, холодно смотревшее в ответ. Он наблюдал, как свет его нимба медленно угасает у него на глазах. — ...Учитывая мою приверженность своим принципам и некоторую надменность, прошу простить за столь смелое предложение, – Габриэль расправил свои увядающие крылья, демонстрируя силу, которой на самом деле не обладал. Повернувшись, он посмотрел на машину и заговорил вновь. – Если узришь ты лицо нашего спасителя этой ночью, посмотри ему в глаза и скажи: “Ты ждёшь чудес, пока мы истекаем кровью." В своей истоме он не мог понять, почему машина всё ещё не выстрелила. Перед ней он стоял, как агнец на алтаре. Он словно лежал в пасти волка, но тот её не смыкал. Габриэль знал, что он мало чем отличается от этого механического создания. Их руки давно были обагрены кровью, которая, несомненно, принадлежала не им. Они оба находились под обманчивым командованием тех, кто их создал. Угли души ангела горели лишь на том, что теперь стало несовершенной ненавистью. Его терзания подкипали на медленном огне; Его плоть была покрыта шрамами от ран, нанесенных ему клинком мучений. Чистота ненависти - единственное, что поддерживало в нем жизнь, теперь была размыта. — Я освободился от тех же оков, что всё ещё связывают тебя… Позволь мне… избавить тебя от них.. – пробормотал Габриэль, запинаясь и бледнея. Он попытался вытащить Правосудие из ониксовых ножен. Слабая хватка еле удерживала рукоять, не говоря уже о том, чтобы попытаться вытащить второй меч. Он чувствовал, что превращается в трупный пепел, и всё же, сгорая с обоих концов, вытащил клинок. То самое оружие, которым раньше он владел с утончённой элегантностью и лёгкостью, теперь ощущалось в его ладони свинцовой тяжестью. Когда-то угасший в Габриэле огонь запылал резким красным светом. Жгучее желание расколоть уробороса резни пылало в нем – он собрал воедино остатки своего угасающего пламени, чтобы направить Правосудие в блестящее русло в надежде заставить металл кровоточить. И это произошло. Звук удара стали о сталь отозвался мучительным гулом в амфитеатре страшного суда, и сам Ад содрогнулся. От столкновения вспыхнули белые искры, они рассыпались и рассеяли тьму, что поглотила ледяное пространство и пряталась в укромных углах. Этот свет не знал пощады. Габриэль увидел, как некогда лишённое освещения царство рассыпалось на тысячи звёзд, окруживших его. В мгновении он заметил, как снежинки, танцующие в ледяном воздухе, мерцают перед ним. Блаженно, они падали с небес словно маленькие ангелочки, парящие на мягких крыльях. Замысловатые узоры из белого золота были разорваны на части священной сталью его собственного клинка, который машина парировала прямо в грудь Габриэля. Меч рассёк его полые рёбра и, прорываясь сквозь божественную плоть, прошел дальше, пробив границу меж крыльев. Густая красная струйка вытекла из его позвоночника и спустилась по контуру Правосудия. Габриэль упал на колени, его копья вонзились в ледяной пол Предательства. Он захлёбывался рекой собственной крови, что свернулась у него в горле. Хватая ртом воздух, цеплялся за багровую корку льда, скопившуюся на его покрытом трещинами нагруднике. Задыхаясь от горячей жидкости, ощутил на языке вкус холодного железа. Посмотрев вниз, ангел увидел стигмату на своей груди и Правосудие, вонзившееся в неё, как гвоздь. Из раны сочилась кровь, и Габриэль рассмеялся. Подняв глаза, он увидел машину, целую и невредимую. — Ха... исход сей битвы был предрешён даже прежде, чем я замахнулся… – он закашлялся, из швов его шлема проступил красный ихор, тут же замерзая на морозе. – Вот тебе и все эта громкая болтовня... а? Машина молчала. Она нависла над его искалеченным телом, заливая его искусственным, ослепительно ярким жёлтым сиянием в затемнённом пространстве. Даже с помощью Великолепия Габриэль больше не мог удерживать собственный вес. Звук скрежещущего металла наполнил мёртвый воздух, когда он рухнул навзничь на "предательский" лёд. — Машина… огонь угасает во мне, и моё тело... несомненно, обречено на гибель.. – он вяло лежал на сгустившемся инее, пропитанные кровью перья превратились в острые иглы и приковали его к земле. — Для меня будет позором умереть от рук Совета, и всё же я не могу осквернить слово Отца, прибегнув к насилию против самого себя. В аду снова воцарилась оглушающая тишина. Хотя более никаких слов не было произнесено вслух, между ними возникло безмолвное понимание. Разорванная грудь Габриэля медленно поднялась, когда он с трудом перевёл дыхание. Голубая сталь Правосудия окрасилась в насыщенный багровый цвет по мере того как клинок всё глубже вонзался в его открытую плоть. — ...Машина… Коль жаждешь ты крови, я дам её сполна. - его голос дрогнул, проколотые лёгкие с трудом втягивали воздух. — Пожалуйста... избавь меня от всего, не тронув мою гордость... – он посмотрел на машину лишь со страхом и верой. Робот подёргивался, стоя над его распростёртым телом. Габриэль мог видеть неутолимую жажду в этом искусственном глазу, пока тот рассматривал его обнажённую плоть. Никакой совести и только один мотив - удовлетворять внутренний голод, запрограммированный в каждом микрометре его материнской платы, проникающий в каждый сервопривод. Он был лишён каких-либо человеческих эмоций, но полон искусственного животного инстинкта, зависим от сиюминутного. Объект, высасывающий чужие жизни, пришёл за ним. Не сумев завершить цикл, теперь и Габриэль питает его. Пожирать, чтобы выжить. Так оно есть, так было всегда. Это всё, что необходимо. Ангел дрожащими руками схватился за клинок запятнанного Правосудия. Его ладонь сжалась вокруг стали, словно тернии короны, что меч вонзил в его плоть. И всё так же медленно он вытащил его из себя. Машина вонзила в его рваную рану свои пальцы из тусклого сплава, они протиснулись мимо ножа мясника справедливости и попали меж линий разлома в его броне. Последние угольки души, оставшиеся в Габриэле, вспыхнули в его лишённых Света нервах призрачной болью, пока он наблюдал, как машина оскверняет его некогда святую фигуру в адском акте чревоугодия. Костяшки пальцев скользнули по его хрящу. Она сжала разломанные части грудины в своих металлических ладонях и разорвала его тело в грубой вивисекции. Его собственные раздробленные кости вонзились в ткани. Боль непрерывно пульсировала в его грудной клетке, пока он лежал, парализованный. В отсутствии каких-либо других ощущений она переросла в невыносимую агонию, которая прорвалась сквозь оцепенение, к которому ангел так привык. Конечно, машине удалось причинить ему боль ещё один, последний раз. Но Габриэль и не желал иного исхода. Была ли это жестокость, которую он причинил другим? Боль, на которую он обрёк бесчисленное множество душ? Мучения, которые Габриэль испытывал, обжигали его кожу подобно адскому огню, но он знал - это была лишь малая часть того, чего он заслужил. Хоть он и извлёк меч из своей груди, он чувствовал свершившееся над ним "Правосудие”. Машина протолкнула свою механическую руку сквозь потроха Габриэля. Силиконовые подушечки пальцев прошлись по его обнажённым мышцам, следуя цепочке капилляров. Она отрывала его вены от плоти, словно шла по следу на карте сокровищ. Разрывая сухожилия, машина достала глубже и вытащила его сердце. И всё же боли, которую ангел испытывал, было недостаточно. Он не просто хотел, он жаждал большего. В своей агонии он чувствовал, как его душа очищается через святость страдания, прощённый теми, кого наказал, ибо теперь он тоже обречён на мучения. Машина вонзилась в его плоть, как в свежую телятину, отделяя мембрану. Она ещё глубже вжалась в Габриэля, как он и желал. Он почувствовал, как знакомый металлический корпус удерживает его сердце. Это напомнило о его собственной смертности, и при ней он не чувствовал себя одиноким. Кровь мощным потоком хлынула по перерезанным венам Габриэля, пока машина сжимала и прокачивала его неподвижное сердце в руках. Когда сердце забилось вновь, во всём теле запульсировал экстаз, молнии боли прогремели по артериям, словно связи созвездий. Ангел извивался в ледяных оковах, как мог. И всё же он жаждал того жжения, которое вызывала эта пытка. Умирая, он чувствовал себя невероятно живым. Габриэль наслаждался ослепительным светом, исходившим от машины. Его внутренности улавливали сияние в своих щелях, сияя только благодаря заимствованному солнцу, словно им вернулся родной Свет. Ему стало невероятно тепло, когда он отразился от клеток его холодного мёртвого тела. В кромешной тьме он мог разглядеть лишь сияние машины. Свет в конце туннеля спас его от этого одинокого конца. Он сосредоточился на ощущении, как машина проникает в его тело изнутри; на ощущении жжения, разливающегося по коже. Он отчаянно пытался удержать этот драгоценный момент, ту эйфорию, что испытывал. Очищенный от греха, он распростёрся на земле, глядя вверх, на свет, откуда ниспал. Он чувствовал себя божественно. Машина обхватила его аорту. Четыре пальца ощупали плоть, насколько механически это было возможно. Расчёт веса, массогабаритных показателей и количества топлива вызывали имитацию понимания. Весь органический материал, который она держала, превратился в электрический сигнал, передаваемый через смесь меди, смолы и стекла. Она отжала содержимое через синтетическую кожу. И внезапно руки, которые смешивали и уравновешивали боль и утешение, исчезли. Свет, сиявший над Габриэлем подобно Полярной звезде, поднялся высоко в ночи и растворился в тёмной безмятежности, удовлетворённый. Неожиданный удар, хуже смерти, пробудил ангела от рая. Залитый собственной кровью, он боролся с ловушкой, в которую его заманила жажда смерти. Он хотел бы погнаться за тем светом, теплом и отрадой, что были ему временно подарены. Однако его изуродованные связки были парализованы. Его тело было разорвано хищной машиной. От Габриэля осталась лишь оболочка былой славы, которой он обладал. Сперва у него отобрали Свет, а теперь и тело. Покинутый и прикованный кровью ко дну ада, он был оставлен гнить в пустоте. Когда на глазах выступили слезы, безжалостный лёд заставил их остановиться, превратив жидкость в твёрдый хрусталь. Слой Предательства не дал даже возможности выплакаться. Избыток жизни Габриэля просачивался сквозь толстый слой снега, скопившийся на льду, и его тело раскрасило его в пятна, словно кистью по холсту. Мир окрасился в красный его собственными испарениями, витавшими вокруг. Архангел не мог понять, ослеп он, или укоренившаяся в пустом пространстве Предательства ночь заполнила поле его зрения. Но вскоре всё растворилось во тьме. Заметки автора: мне нравится думать о Габриэле как о лобстере… в плане, что его броня это панцирь, а внутри вкусное мяско… может я просто хочу лобстера…