Цена ее жизни

Солнце, разорвавшее пелену ночных туч, казалось, было под стать великому событию, коронации Марии: оно залило город чистым, золотым светом, превращая свинцовые крыши в сверкающие пластины, а мокрую после ночного дождя брусчатку — в россыпи алмазов. Казалось, сам воздух дрожал от колокольного звона, густого и ликующего, заполнявшего собой каждую улочку, каждую щель между домами. Город преобразился. Окна и балконы тонули в бархате и шёлке, гирлянды из живых цветов, перевитые золотыми лентами, свисали между фонарными столбами, а под ногами толпы лежал ковёр из свежих лепестков. Толпа гудела, как растревоженный улей. Горожане в своих лучших нарядах, знатные дамы в парче — все они желали увидеть её. Ту, что прошла через огонь предательства и выстояла. Их королеву. И вот, тяжелые дубовые ворота дворца распахнулись. На мгновение воцарилась почти священная тишина, нарушаемая лишь трепетом знамён на ветру. И тогда появилась она. Мария. Платье из тяжёлого белого атласа, затканное причудливыми узорами из золотых и серебряных нитей, ловило солнечные лучи и отражало их ослепительным сиянием. Длинная мантия из пурпурного бархата, подбитая горностаем, тянулась за ней, как река, и её несли семь почтенных жриц, каждая — олицетворение одной из добродетелей. Но не роскошь убранства заставляла народ замирать. Её лицо, было не лицом молодой женщины, а ликом иконы — строгим, отрешённым и невероятно прекрасным в своей скорбной торжественности. Ни тени улыбки, лишь бездонная глубина во взгляде, устремлённом поверх толпы, в некое будущее, которое видела только она. Она шла. Медленно, размеренно, и каждый её шаг отдавался в сердцах подданных глухим стуком судьбы. Казалось, она несла на своих плечах невидимую, но ощутимую всеми тяжесть — бремя власти, бремя выбора, бремя короны, которую ей ещё только предстояло надеть. Процессия, как змея из золота и шёлка, двинулась к главной святыне — Собору Великой Матери. И тогда тишину взорвал крик. — Мария! Да здравствует королева Мария! В воздух полетели цветы, касаясь её платья и падая к её ногам, чтобы быть растоптанными — высшая честь для скромного бутона. Она принимала эту любовь, как долг. Она не махала рукой, не кивала. Она была воплощением самой Власти. Переступив порог Собора, она будто шагнула в иной мир. Резко стихли крики толпы, сменившись гулкой, давящей тишиной, нарушаемой лишь её шагами под сводами, уходящими ввысь, к самому небу. Воздух здесь был густым и сладким от ладана, который клубился синеватым дымком, окутывая ряды молящихся знатных особ. Сквозь гигантские витражи ливался пёстрый, почти мистический свет: кроваво-красный, сапфирово-синий, изумрудно-зелёный. Он рисовал на каменном полу причудливые узоры и клал разноцветные пятна на её белое платье. Она один за другим прошла все обряды очищения и благословения, её движения были отточены и механически точны. Наконец, она оказалась перед алтарём. И на бархатной подушке, озарённая лучом света, лежала Она. Корона. Сплетение истории, власти и крови. Символ, который она ненавидела и желала одновременно. Мария опустилась на колени. Тяжёлая мантия мягко обволокла её. Скрипнули половицы. Верховная жрица подняла корону — все присутствующие затаили дыхание, услышав тихий звон, который издали драгоценные камни, соприкоснувшись друг с другом. — Да будет милостива к тебе Великая Мать, — ее голос, старческий и дребезжащий, тем не менее, нёсся под сводами с невероятной силой. — И да дарует она тебе мудрость, силу и милосердие Вечной Матери. Да благословит она твой путь и твой трон. И да правишь ты не страхом, а любовью и справедливостью. Холод металла коснулся её лба и тяжесть обрушилась на её голову и плечи, впиваясь в кожу, напоминая о своём весе каждым движением. Ее тело внезапно наполнилось странной, пульсирующей силой. Это была не радость, не торжество. Это было осознание. Окончательное и бесповоротное. Теперь я — Королева. — Да здравствует королева Мария! — громоподобный рокот тысячи голосов потряс стены собора. Звук был таким мощным, что, казалось, витражи задрожали. Мария поднялась. Медленно, величественно. Её глаза, поднятые к свету, лившемуся из купола, были полны слёз, но они не текли по щекам. Они оставались там, делая её взгляд сияющим и пронзительным. Перед её мысленным взором стояло лицо — бледное, испуганное, с глазами-озёрами, полными страха. Джейн. Заточённая в каменном мешке башни справедливости. Мария сделала шаг вперёд, к своей судьбе, к своему народу. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но абсолютно внятным. — Я, Мария, милостью Великой Матери королева, — произнесла она, и каждое слово падало, как печать. — Клянусь хранить и защищать королевство сие и каждого его жителя, от знатной леди до простой крестьянки. Клянусь вершить правосудие не с яростью, но с рассудком, и не с жестокостью, но с милосердием. Я буду щитом для слабых и грозой для предателей. И да поможет мне в этом Великая Матерь. Она замолчала, и в наступившей тишине, казалось, было слышно, как бьётся её сердце. Сердце королевы. Сердце женщины, которая только что навсегда изменила свою судьбу и судьбу всего королевства. Тяжесть короны всё ещё давила на неё, но теперь она знала — это не бремя. Это крепость. Её крепость. И за её стенами она сможет уберечь тех, кого любила.