Цена ее жизни

Тяжёлые, обитые железом двери в покои Марии с глухим стуком закрылись, отсекая оглушительный гул ликующей толпы. Внезапно наступившая тишина оказалась оглушительнее любого шума. Она давила на уши, звенела в висках. Блеск золота, ослепительные улыбки, восторженные крики — всё это мгновенно померкло, стало призрачным миражом, оставшимся по ту сторону стен. Коронация окончилась. Началось правление. В своих покоях служанки с почтительным трепетом сняли с неё невыносимо тяжёлую корону, символ власти, который впивался в кожу словно шипами. Затем последовала парчовая мантия, а за ней — многослойное платье, расшитое золотом и жемчугом. Каждый слой, казалось, был соткан не из шёлка, а из свинца и ответственности. Освободившись от них Мария наконец осознала как же она устала но усталость тела была ничто по сравнению с напряжением души, натянутой, как тетива лука. Она знала, что отсрочки больше нет. На полированной поверхности её рабочего стола, в луче холодного зимнего света, лежал один-единственный лист пергамента. Простой, невзрачный, он значил больше, чем все государственные указы, вместе взятые. Это был мост, который она собиралась перекинуть через пропасть, прорубленную законом. Мария взяла перо. Её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, на мгновение дрогнули. Но в её движении не было ни тени сомнения, лишь холодная, кристальная ясность цели. Это был не просто акт милосердия. Это был её первый истинно королевский указ — указ, продиктованный не буквой закона, а голосом сердца. Шрифт её подписи был чётким, властным, а рядом расцвела сложная королевская вязь. Она прижала печать — тяжёлый кусок металла с гербом королевства. Воск с шипением принял на себя её символ, навеки скрепив волю королевы. Текст был лаконичен и не допускал двусмысленностей: «Сим, Мария, Первая своего имени, милостью Великой Матери Королева, повелительница этих земель, дарует своё высочайшее и безоговорочное помилование леди Джейн. Приговор суда отменяется и признаётся недействительным. Жизнь Леди Джейн отныне находится под Нашей защитой и неприкосновенна. Её свобода будет ограничена покоями в отдаленном поместье на севере, дабы оградить её от дурных влияний и злых языков. Да будет известно: если леди Джейн когда-либо будет замешана в заговоре против Нас или Нашего правления, сей акт милосердия будет аннулирован, и закон восторжествует в полной мере. Да будет так.» Не дожидаясь свиты, не позволяя себе ни секунды на раздумья, Мария взяла документ и вышла в коридор. Её шаги, отмеряемые каблуками по холодному каменному полу, были единственным звуком в огромном, спящем замке. Факелы бросали на стены её удлинённую, колеблющуюся тень, которая казалась больше и значительнее её самой. Она прошла через внутренний двор и подошла к башне Справедливости. Дверь в покои Джейн была приоткрыта. Комната тонула в полумраке, нарушаемом лишь неровным светом камина. Джейн сидела в глубоком кресле у окна, закутавшись в простой шерстяной плащ, и смотрела в чёрное стекло, в котором отражалось пламя. Она не обернулась на скрип двери, приняв его, должно быть, за звук, приносимый ветром. — Джейн, — тихо позвала Мария. Девушка вздрогнула, и медленно, с трудом повернулась. Её лицо в свете огня было мертвенно-бледным, глаза — огромными, полыми впадинами ужаса. Увидев королеву, она вскочила, отшатнувшись к стене, и прижалась к холодному камню, словно пытаясь провалиться сквозь него. Низкий, почти стон вырвался из её губ. — Хотите… лично отвести меня на эшафот, Ваше Величество? — её шёпот был хриплым, сорванным, едва различимым. В нём была леденящая душу покорность судьбе. Сердце Марии сжалось так больно, что она на мгновение потеряла дар речи. Она увидела не узурпаторшу, не предательницу, а загнанную, перепуганную до смерти девочку. — Милая, что ты! — голос Марии сорвался, в нём прозвучала неподдельная, обжигающая боль. Она сделала шаг вперёд, протягивая руку с зажатым в ней пергаментом. — Нет, милая. Всё кончено. Это… это твоё помилование. Слово повисло в воздухе, такое невероятное, что казалось насмешкой. Джейн смотрела на документ, не понимая, не веря. Её дрожащая, ледяная рука медленно потянулась вперёд, как бы опасаясь, что пергамент обожжёт её. Пальцы схватили бумагу. Она развернула её. Глаза, привыкшие за дни заточения к полумраку, жадно пробежали по изящным строчкам. С каждым прочитанным словом дыхание её становилось всё чаще, а глаза — всё шире, наполняясь непониманием, потом надеждой, а затем — таким всепоглощающим потрясением, что её ноги подкосились. — Ваше Величество?! — это был уже не шёпот, а сдавленный, раздирающий душу крик. Она рухнула на колени, прижав драгоценный пергамент к груди, и схватила руку Марии, осыпая её пальцы отчаянными поцелуями. — Благодарю вас… о, Великая Матерь, благодарю вас! Я… я не… — Всё хорошо, — голос Марии дрогнул. Она наклонилась, обняла эту дрожащую, исхудавшую фигурку и подняла её, прижимая к себе. — Всё закончилось, Джейн. Я не позволю тебе умереть. Никогда. Джейн вцепилась в неё, как тонущий хватается за спасительную доску. Её тело сотрясали беззвучные, конвульсивные рыдания, в которых выходили weeks страха и отчаяния. Она плакала, а Мария держала её, гладя по спутанным волосам, шепча утешительные слова. — Ты будешь удалена от двора, — тихо сказала Мария, когда рыдания немного утихли. — Для твоей же безопасности. Но мы будем видеться. Я буду приезжать. Если… если ты захочешь этого. — О да… да, Ваше Величество… — прошептала Джейн, прижимаясь к ней ещё сильнее, как будто боялась, что её отпустят. — Я хочу только этого. Их взгляды встретились и Мария не удержалась. Она медленно, наклонилась и коснулась губ Джейн своими. Это был бесконечно нежный, вопрошающий поцелуй — печать на помиловании, клятва, данная без слов. И Джейн ответила ей — робко, несмело, всей дрожью своего исстрадавшегося тела. Мария взяла её за руку и подвела к камину. Они опустились на мягкий ковёр перед огнём, и пламя отбросило их сплетённые тени на стены. Тепло разливалось по комнате, оттаивая окоченевшую от страха душу Джейн. Дрожащими от эмоций пальцами Мария принялась расстёгивать застёжки её простого, простого платья. Джейн замерла, доверчиво закрыв глаза. Ткань соскользнула, открыв хрупкие плечи, тонкую шею, бледную кожу, покрытую мурашками. Мария задержала на ней взгляд. Она видела не тело соперницы, а хрупкий сосуд, едва не разбитый жестокостью мира. Её прикосновения были медленными. Кончиками пальцев она скользила по её плечам, предплечьям, ладоням, как бы заново узнавая каждую линию, каждый изгиб, смывая память о тюремной грязи и страхе. Джейн вздохнула, и это был первый по-настоящему глубокий вздох свободы. Её рука поднялась и с робостью коснулась щеки Марии. Этот жест, полный доверия и нежности, был красноречивее любых клятв. Они оказались на ковре, в тёплом круге света, отбрасываемого огнём. Их движения были лишены страсти — лишь бесконечная, жаждущая исцеления нежность. Каждое прикосновение было словом в их немом диалоге: «Прости». «Я здесь». «Ты жива». «Я с тобой». Когда они, наконец, затихли, в объятиях друг друга, в комнате было слышно лишь потрескивание поленьев и их синхронное дыхание. Мария прижимала к себе Джейн, чувствуя, как ее напряжённое, тело наконец-то полностью расслабилось, отдавшись защите королевы. — Я так скучала по вам, — прошептала Джейн, уткнувшись лицом в её шею. Её голос был тихим, но уже тёплым, почти живым. — Я даже не надеялась, что смогу когда-нибудь… обнять вас. — Мы будем видеться, — твёрдо пообещала Мария, целуя её в макушку. — Я буду приезжать. Так часто, как только смогу. — А когда… меня отправят из замка? — спросила Джейн, и в её голосе снова прозвучала тревожная нотка. — Когда потеплеет и дороги станут проходимы. Это ещё месяца три. На дворе зима… слякоть… Три месяца. Целая вечность. И всего лишь миг. — Три месяца мы будем вместе, — прошептала Джейн, и в этих словах была целая молитва. Мария крепче обняла её, чувствуя, как под ладонью бьётся её сердце — уже не бешено, а ровно и спокойно. — Три месяца мы будем вместе, — повторила она, закрывая глаза. За окном метель заметала следы на замковом дворе, но здесь, у огня, было тихо и безопасно. Они обе обрели то, что искали: одна — прощение, другая — искупление. И на эту ночь этого было достаточно.