Цена ее жизни

Воздух в монастыре Великой Матери пах молодой листвой и влажной черной землей, куда королевский кортеж въехал в ворота монастыря Великой Матери, нарушивший древнюю тишину. Этот безмолвный покой был первым, что встретило Джейн годы назад, когда мир выплюнул ее, сломленную, в эти спасительные объятия. Здесь ей дали новое имя — Тиса, будто срезали старую, израненную кору, чтобы дать прорасти чему-то новому. Ее облачили в грубый серый лен, и белизна ее кожи, когда-то сводившая с ума королеву, стала тайной, скрытой под тканью смирения. Она учила молитвы, что ложились на язык непривычной тяжестью, касалась символов, вырезанных из камня и кости, чужих, но со временем ставших единственной опорой. Она была одна, но впервые — не одинока, растворённая в безликом хоре сестёр. И там, в гулкой тишине каменной кельи, в узоре теней на холодном полу, она думала о Марии. Годы текли медленно, густой, темной смолой по стволу священного кипариса. В тот день покой монастыря был нарушен пронзительным воплем королевского рога. В ворота, взметая клубы весенней грязи, ворвался отряд всадников — сталь, кожа и гербовый бархат. И во главе — она. Мария. Словно сошедшая со страниц героического эпоса: в костюме для верховой езды, темные, облегающие бриджи, высокие сапоги, стертые тысячами лиг дорог, и камзол цвета ночного неба, на котором золотом горела вышивка — лиса. Она соскочила с коня срывая перчатки. Её взгляд — взгляд королевы, привыкший повелевать и казнить, — пронзил пространство двора, ища и не находя. Мария, не замедляя шага, шла к настоятельнице, Арете, вышедшей ей навстречу. Арета была спокойна, как вода в глухом колодце, и ее глаза не отражали ни страха, ни подобострастия. — Как она, Арета? Как Джейн? — голос королевы, привыкший сотрясать залы, здесь звучал тихо. — Ее имя — Тиса, Ваше Величество. Имя, данное ей Великой Матерью. — Голос Ареты был ровен и мягок. — Джейн осталась там, на площади Справедливости, в том дне, что вы обе предпочли бы забыть. — Тиса… — Мария произнесла это слово, как пробуют на вкус незнакомый, горький плод. — Она безропотно приняла нашу веру, Ваше Величество. Ее душа нашла покой в древних свитках. Она была прилежной послушницей, а теперь стала одной из лучших жриц. Дни ее — это молитва. Руки ее — это помощь. Она учит детей в приюте, утешает стариков на пороге смерти. У Тисы доброе и чистое сердце, королева Мария. — Я знаю, Арета. Оно всегда таким было… — Голос Марии дрогнул. — Я могу ее увидеть? — Я не вправе запретить Вам, Ваше Величество. Но умоляю, помните: та, кого вы ищете, мертва.

***

Холод храма и густой, дурманящий запах ладана окутали Марию, словно саван. Мир сузился до каменных плит под ногами и колоссальной статуи Великой Матери, чье лицо было скрыто в тени под куполом. И там, у её подножия, в единственном столпе света, пробивавшемся сквозь витражное окно, на коленях стояла одинокая фигура в сером. — Джейн… — Имя сорвалось с губ Марии шепотом — сплавом трепета, боли и запретной нежности, что пережила годы и приговоры. Фигура замерла. Затем, с нечеловеческой, почти ритуальной плавностью, она обернулась. Из-под простого капюшона на королеву смотрели они. Те самые глаза. Нежно-голубые, цвета неба перед закатом. Бездонные. Но в них больше не было ни страха, ни любви, ни тоски. Лишь спокойствие выгоревшей дотла души. Бесконечная, вселенская печаль. — Ваше Величество? — Голос был тихим и ровным, лишенным всякой краски. Голос незнакомки. — Джейн, милая… — Мария сделала шаг. Стук её сапог о каменные плиты прозвучал кощунством в этой оглушающей тишине. Джейн поднялась с колен. В её движениях была новая, отточенная годами служения грация. Она подошла и склонилась в низком, безупречном поклоне. — Ваше Величество. Мария не выдержала. Эта пропасть между ними была невыносимее эшафота. Резким движением она протянула руку и взяла ее за подбородок, заставляя девушку поднять лицо. — Все так же прекрасна, — выдохнула она, впиваясь взглядом в каждую черту, отчаянно ища ту девочку, что смеялась у камина в далекой башне, в той жизни, что теперь казалась сном о рае. Она наклонилась, чтобы поцеловать её. Но Джейн отпрянула. Не испуганно, как раньше, а с тихой и железной непреклонностью. — Я служительница Великой Матери. Мои обеты нерушимы. — О, Джейн… — Голос Марии сломался. Она попыталась коснуться её щеки, но Джейн отвернулась, будто от прикосновения раскаленного железа. — Я благодарна вам за спасение моей жизни, Ваше Величество, — произнесла она, глядя куда-то сквозь Марию. — До конца своих дней я буду молиться о Вас. О вашей душе. Я молюсь за Магду, что заняла мое место на плахе. За мою матушку. За Вайлет, что в последний миг оттолкнула меня… Я благодарна за дар жизни. Но эта жизнь больше не принадлежит мне. И не принадлежит Вам. — Я устроила эту инспекцию земель, чтобы увидеть тебя, Джейн! Проделала этот путь лишь ради тебя… — Не стоило, Ваше Величество, — тихо ответила Джейн, опуская глаза. — Ты помнишь, о чем ты мечтала? — прошептала Мария, цепляясь за последнюю, самую тонкую нить прошлого. Джейн подняла на неё глаза. И на одно лишь краткое, мучительное мгновение в их глубине блеснула прежняя искра. Живая боль. — Да… помню… Домик в лесу… маленький… только для нас двоих… — Это все еще возможно, милая! — Мария снова рванулась к ней, желая обнять, сломать эту ледяную стену, вдохнуть её запах. Но Джейн отстранилась вновь, и это движение стало приговором. Окончательным и бесповоротным. — Нет… Ваше Величество… — Она замолчала, ища слова, и нашла самые страшные, самые правдивые. — Между нами — кровь. Между нами — приговор, который вы подписали. Между нами — мой обет и ваша корона. Простите меня, Ваше Величество. Мария отшатнулась, словно от удара. А Джейн стояла перед ней — спокойная, отстраненная и величественная в своем смиренном облачении. — Позвольте мне продолжить молитву… Я — жрица Тиса. А Джейн Ален… Джейн умерла там, на эшафоте. Не говоря больше ни слова, она развернулась, снова опустилась на колени перед алтарем, скрестила руки на груди и погрузилась в безмолвную молитву, навсегда отрезая себя от мира и от Марии. Королева постояла еще мгновение, глядя на ее согнутую спину, на эту серую, неподвижную фигуру в луче света. А потом развернулась и вышла. Воздух свободы за стенами храма показался ей горьким.

***

Во дворе кипела жизнь. Стражники седлали коней, советники разворачивали карты. Всё шло своим чередом. Мария молча приняла благословение от Ареты, молча вскочила в седло. Её взгляд в последний раз обвел двор, галереи, окна келий — в отчаянной надежде. Но ЕЁ нигде не было. Сердце превратилось в ледяной камень. Она тронула поводья. И в самый последний миг, когда конь уже делал первый шаг к воротам, она её увидела. Джейн стояла на маленькой веранде у самых ворот, почти скрытая тенью плюща. Она не молилась. Она смотрела. И по ее лицу текли беззвучные, крупные слёзы. Их взгляды встретились через весь двор. Джейн не смахнула слёз. Она лишь медленно, почтительно склонила голову. А затем — едва заметным, предназначенным только для одной Марии движением — подняла руку и едва заметно махнула ей. Прощаясь. Прощая. Прощаясь с мечтой, с той жизнью, что могла бы быть. Мария застыла. И в этот миг она всё поняла. Она улыбнулась ей в ответ — печальной, нежной, всепрощающей улыбкой. Джейн все еще любила её. Но между ними лежала не просто власть. Между ними лежала жизнь, построенная на смерти. И выбор, который каждая из них сделала. Королева резко пришпорила коня и выехала за ворота, больше не оглядываясь. Дорога вела на запад, в столицу, к делам, войнам и интригам. К её короне. К её одиночеству. А Джейн стояла и смотрела ей вслед, пока стук копыт не растворился в тишине весеннего воздуха, унося с собой последнее эхо их несбывшейся любви.