Цена ее жизни

Сознание возвращалось к Джейн урывками. Она проваливалась в черное, безвоздушное небытие, а потом ее выносило на поверхность — на мгновение. Она чувствовала, как ее куда-то несут, ощущала спешащие шаги несущих. Чувствовала, как грубые, но бережные руки вытирают с ее лица грязь, смывая позор и боль. Она ощущала, как ее заворачивают во что-то большое, шерстяное и теплое, пытаясь прогнать ледяной холод, въевшийся в самые кости. Но она не могла оставаться в сознании. Ее мозг, ее израненная душа отчаянно цеплялись за эту темноту. Где угодно, только не там. Только не в том мире, где свершилось немыслимое. Джейн очнулась. Резко, с ощущением падения. Ее щека была прижата к чему-то холодному и гладкому — кожаной обивке. Все вокруг мерно покачивалось и подрагивало, слышался стук копыт и скрип колес. Карета. Осознание пронзило ее, как удар током. Она заставила себя открыть глаза. Внутри повозки царил полумрак, занавески на окнах были плотно задёрнуты. — Всё хорошо, ваша милость. Вы в безопасности, — прозвучал спокойный, низкий женский голос. Джейн медленно, сковано повернула голову. Напротив нее сидела женщина в строгих, темно-серых одеяниях, с символом спирали — знаком Великой Матери — на груди. Ее лицо было зрелым, испещренным морщинами мудрости и спокойствия. — Я — Арета, жрица Нашей Великой Матери, — представилась женщина. — Ей было угодно даровать тебе милость. Ей… Её Величеству Марии Волгар. — Что?.. — выдохнула Джейн, и её собственный голос показался ей чужим, хриплым от пережитого ужаса. — Что… что вы сказали?.. И тут память обрушилась на нее лавиной. Толпа. Крики. Грязь, ударившая в лицо. Ее отталкивают в темный коридор башни… Чьи-то сильные руки хватают ее, зажимают ей рот. Мимо нее и приняв ее сгорбленную позу, проскальзывает другая девушка — в таком же черном платье, с таким же белым чепцом, с лицом, уже перепачканным грязью… Джейн затряслась. — Я… меня… — она не могла выговорить слова, давясь ими. — Её… её… — Да, дитя мое, — голос жрицы был тихим, но неумолимым, как течение глубокой реки. — Тебя подменили. По личному, тайному распоряжению Её Величества. В самую последнюю минуту. — Но как?! Как же… она… — Девушку, которая встала на твое место, звали Магда. Она была приговорена к сожжению на костре за страшное преступление — убийство ребенка своей сестры в припадке безумия. Ей предложили выбор: мучительная смерть в огне или быстрая — топором, и с обещанием обеспечить ее престарелую мать. Она выбрала меч и взяла твою ношу на себя. Ты даровала ей легкий уход и покой, которого она была лишена. — О, боги… — Джейн закрыла лицо руками. — Что… что теперь будет со мной? — её голос звучал потерянно и безнадежно. — Я отвезу тебя в обитель Великой Матери, что стоит на юге... на самом краю света. Ты примешь новую веру, сменишь имя и проведёшь остаток дней в молитвах и молчании, служа Богине в её тихой обители. — О, нет… — простонала Джейн, и в горле встал ком. — Я не смогу… Я потеряла всё! Мать… Её.. Её Величество… свою веру… свою жизнь! Лучше бы я умерла там! Лучше бы… — Дитя, — голос жрицы внезапно стал мягким и тихим. Она наклонилась вперед, и её проницательные глаза впились в Джейн. — Послушай меня. Ты жива. Ты дышишь. Ты чувствуешь боль — а значит, чувствуешь жизнь. Это — милость. Суровая, горькая, купленная ценою чужой вины и чужого отчаяния, но — милость. Лучше так, чем твоё тело лежит в безымянной могиле, а душа ищет путь в иной мир, не прощённая и не принятая. Джейн зарыдала. Громко, надрывно, безудержно. Это были слёзы полного крушения. Она потеряла всё. Всё, что составляло её личность, её мир. Имя, любовь, прошлое, будущее. Теперь её ждала лишь жизнь-в-смерти, за стенами далёкого монастыря. Арета не стала утешать её словами. Она молча поднялась, пересела на сиденье рядом с Джейн, обняла её за плечи и крепко, по-матерински, прижала к себе. И Джейн, вся содрогаясь от рыданий, впервые за долгие месяцы страха, интриг и одиночества, позволила себе это. Она уткнулась лицом в грубую ткань одеяний жрицы и рыдала, выплакивая всю свою боль, весь свой страх, всю свою разбитую, никому не нужную жизнь. Дорога была длинной, и сейчас ей было позволено просто быть сломленным, беспомощным ребёнком на руках у безмолвной, но прочной опоры.