Мемуары аристократки

      Платформа девять и три четверти была, как всегда, полна народу. Гул голосов, свист паровоза, крики сов, мелькание мантий всех цветов, прощания, объятия, слёзы первокурсников и снисходительные улыбки старшекурсников — всё это смешивалось в единый, неповторимый шум, который Шарлотта не слышала целый год и по которому, сама того не ожидая, ужасно скучала.       Сейчас Лотти шла впереди своей семьи, чеканя шаг, и её каблучки стучали по платформе с той самой решительностью, которая ясно давала понять: она здесь главная.       Позади неё, в нескольких шагах, шли Джеральд, Эллин и Луиза. Джеральд нёс клетку с Лолитой и что-то вполголоса говорил жене, Эллин держала Луизу за руку — то ли для того, чтобы успокоить младшую дочь, то ли для того, чтобы успокоиться самой. Луиза, которая в этом году переходила на третий курс, выглядела взволнованной и то и дело поправляла свою новую сумку, купленную в Италии, — правда, не такую дорогую, как у сестры, но всё равно очень красивую. Вся эта процессия выглядела настолько типично, что Шарлотта, оглянувшись через плечо, невольно фыркнула.       — Вам не кажется, что это уже немного смешно? — спросила она, не сбавляя шага. — Нам четырнадцать и тринадцать, между прочим. Мы уже не первокурсницы. А вы идёте за нами, как два пастуха, которые боятся, что их овцы заблудятся в тумане.       — Я не овца, — возмутилась Луиза, которая, разумеется, тут же приняла сторону сестры, хотя сама ещё вчера просила родителей не провожать её до вагона, «потому что это стыдно».       — Ты моя дочь, и я буду провожать тебя к поезду столько, сколько сочту нужным, — спокойно ответил Джеральд, поправляя клетку, в которой Лолита ухнула, будто соглашаясь с хозяином.       — А я считаю, что это мило, — добавила Эллин, и в её голосе не было обычного холода. После той ссоры они с Шарлоттой так и не помирились до конца — разговор всё ещё висел в воздухе, — но сегодня матушка явно старалась быть… другой. Более мягкой. Или, по крайней мере, менее колючей.       — Мило — это когда провожают первокурсников, — парировала Шарлотта, поправляя на плече свою новую сумку от Prada цвета слоновой кости, в которой уже лежали учебники, пергаменты и косметичка. — А мы уже взрослые… почти. Ну, я — почти, Луиза ещё нет.       — Эй! — Луиза пихнула её в бок, но беззлобно.       Шарлотта ухмыльнулась и снова повернулась вперёд, позволяя родителям и сестре идти следом. Сегодня она оделась так, как хотела, и плевать ей было на чьё-либо мнение. Облегающая рубашка с коротким рукавом кремового цвета мягко подчёркивала талию и открывала руки. Юбка — тёмно-синяя, строгая, до колена — была, разумеется, подвернута на талии, чтобы сидеть чуть выше, ровно настолько, чтобы это всё ещё можно было назвать приличным, но уже достаточно, чтобы Эллин поджимала губы. На юбке красовался широкий кожаный ремень с золотистой пряжкой — итальянский, от Gucci, — который делал образ завершённым. Туфельки на небольшом каблуке, купленные для Хогвартса, добавляли ей роста и уверенности. В ушах поблёскивали аметистовые серьги — подарок дяди Маркуса. Макияж был безупречен: чёрный карандаш подводил слизистую, делая взгляд более глубоким и выразительным, тушь удлиняла ресницы, а на губах сияла вишнёвая помада. Она выглядела взрослой. И она знала это.       — Ты сегодня особенно… яркая, — заметила Эллин, и в её голосе Шарлотта уловила нотку сдерживаемого неодобрения. Но матушка, видимо, помнила, чем закончилась их прошлая ссора, и не стала продолжать.       — Спасибо, матушка, — ответила Шарлотта с самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Я рада, что тебе нравится.       Эллин поджала губы, но промолчала. Луиза тихо хихикнула, а Джеральд сделал вид, что его больше интересует что-то вдалеке, нежели разговор жены и дочери.       Они как раз проходили мимо большой группы учеников, когда Шарлотта краем глаза заметила знакомые фигуры. Мародёры в полном составе. Джеймс Поттер, как всегда, бурно жестикулировал, рассказывая что-то, от чего Питер заливался смехом, Римус Люпин шагал рядом с книгой в руках (даже на платформе он не расставался с чтением), а Сириус Блэк — растрёпанный, с вечно расстёгнутым воротником мантии и ухмылкой, которая не сулила ничего хорошего, — замыкал процессию. Шарлотта внутренне застонала.       «Мерлин, за что мне это?» — пронеслось у неё в голове.       Она не видела их целое лето и, честно говоря, надеялась, что первая встреча произойдёт не прямо сейчас, не на глазах у родителей. Но судьба, как всегда, имела свои планы.       Но, хвала Мерлину, Мародёры прошли мимо. Джеймс, увлечённый своим рассказом, даже не заметил её — он что-то горячо доказывал Римусу, который слушал с вежливым скепсисом. Питер семенил сзади, споткнулся о чей-то чемодан и чуть не упал. И только Сириус Блэк, проходя мимо, вдруг обернулся. Их взгляды встретились — всего на долю секунды, — и он усмехнулся. Не ехидно, не насмешливо, а как-то… иначе. Она не успела понять, что именно означала эта усмешка, потому что он тут же отвернулся и догнал своих друзей.       — Гляньте, какая красотка прошла мимо, — негромко произнёс Сириус, пихая Джеймса локтем. — Вы видели? Вон та, на каблуках и с сумкой. Ноги просто… — он присвистнул.       Джеймс, который наконец отвлёкся от своего монолога, оглянулся через плечо и прищурился.       — Где? А, эта. Слушай, Бродяга, а она… чем-то на Эйвери похожа, тебе не кажется? Такая же… ну, осанка. И выражение лица такое же, будто она тут королева, а мы — её подданные.       — На Эйвери? — Сириус скорчил скептическую мину. — Не-а, у Эйвери кудряшки. Помнишь? Такие… — он неопределённо покрутил пальцами у своей головы, — лохматые. А у этой — прямые. И вообще, Эйвери так не одевается. Она ходит как библиотекарша. Скучная и правильная. А эта… — он ещё раз оглянулся, но Шарлотта уже скрылась в толпе, — эта явно знает, что делает.       — Может, у неё сестра есть? — предположил Питер, пытаясь рассмотреть девушку, но видя только спину Джеральда Эйвери, который заслонял обзор.       — У Эйвери, вроде, действительно сестра есть, — задумчиво произнёс Римус, на мгновение отрываясь от книги. — Как её там звали… Луиза?       — Луиза, — подтвердил Сириус. — Она с Регом общается.       — Вот, Луиза, — Римус удовлетворительно кивнул. — Но она младше. И, кажется, на Слизерине.       — Ну, значит, не сестра, — заключил Сириус. — Просто красивая девушка, которая чем-то похожа на Эйвери. Тем лучше. С Эйвери мы враждуем, а с этой можно и познакомиться. — Он ухмыльнулся. — Я, пожалуй, возьму это на заметку.       — Ты сначала со старой враждой разберись, — хмыкнул Джеймс. — А то ты с Эйвери уже который год воюешь, а теперь на кого-то похожего запал. Странный у тебя вкус, Бродяга.       — У меня отличный вкус, — возразил Сириус, но больше ничего не добавил.       Он ещё раз обернулся, пытаясь разглядеть в толпе ту самую красотку с прямыми волосами и аметистовыми серьгами, но её уже не было видно. Впрочем, он не сомневался: в Хогвартсе они ещё встретятся. И тогда он обязательно узнает, кто она такая.       Тем временем Шарлотта выдохнула и поправила сумку на плече. Она была искренне благодарна Мерлину за то, что сегодня, в первый день возвращения, её не настигла Моргана в лице этой четвёрки. Удивительно, кстати, сколько мерзких людей носили имена на букву «М». Моргана — гадкая сводная сестра короля Артура, которая, кажется, лично курировала все её злоключения. Мародёры — четвёрка во главе с Поттером и Блэком, которые превратили её школьную жизнь в бесконечную череду подколов и перепалок. Мира — её покойная тётушка, психопатка, некромантка и людоедка, чьё имя до сих пор вызывало у Шарлотты холодок вдоль позвоночника. И её сценический псевдоним — Магдалина, — который звучал так красиво и невинно, что просто тошнило.       И тут, пробираясь сквозь толпу, она увидела ещё одно имя на «М».       Марлин.       Вдалеке, у самого края платформы, стояли две фигуры, и сердце Шарлотты подпрыгнуло куда-то к горлу. Марлин Маккиннон — короткие светлые волосы, торчащие в разные стороны, как всегда, будто она только что встала с постели и забыла причесаться, но при этом выглядела абсолютно сногсшибательно. Она была в мантии, накинутой на одно плечо, и бурно жестикулировала, что-то рассказывая своей спутнице. А рядом с ней стояла Мэри Макдональд — невысокая, смуглая, с копной мелких, тугих кудряшек, которые обрамляли её лицо, как ореол. Мэри смеялась, прикрывая рот ладонью, и её тёмные глаза сияли.       Ладно, хорошо. Эти двое — определённо исключение из списка «М» — мразотных людей.       — МАРЛИН! МЭРИ! — заорала Шарлотта на всю платформу, забыв о всяких приличиях, о том, что она Эйвери, её мать стоит где-то позади и наверняка сейчас поджимает губы. Она подхватила сумку, прижала её к боку и побежала.       Марлин обернулась первой. Её лицо, выражавшее секунду назад живейший интерес к собственному рассказу, сменилось выражением абсолютного, оглушительного восторга. Она взвизгнула так, что несколько первокурсников поблизости испуганно шарахнулись в стороны, и бросилась навстречу.       — ЧАРЛИ!!! — её крик перекрыл даже паровозный гудок. — ЧАРЛИ, ЭТО ТЫ!!! МЭРИ, ЭТО ОНА!!! ЭТО ЧАРЛИ!!!       Они столкнулись где-то на полпути, и Марлин сграбастала Шарлотту в такие объятия, что у той на мгновение потемнело в глазах. Она сжимала её так, будто они не виделись не год, а по меньшей мере десятилетие.       — Ты вернулась! — кричала Марлин ей прямо в ухо, и её голос срывался от радости. — Ты вернулась, вернулась, вернулась! Я думала, что никогда тебя не увижу! Думала, что ты осталась в этой своей Франции и забыла про нас! Думала, что тебя там окрутил какой-нибудь французский красавчик с акцентом и ты решила не возвращаться! А ты здесь! Ты здесь!       — Марлин, — прохрипела Шарлотта, пытаясь высвободиться из стальной хватки подруги, — ты меня сейчас задушишь!.. Серьёзно, я сейчас потеряю сознание, и это будет не очень хорошее начало учебного года!       — Плевать! — Марлин чуть ослабила хватку, но лишь для того, чтобы отстраниться, взглянуть Шарлотте в лицо, а потом снова притянуть к себе. — Я так по тебе скучала! Так скучала! Ты даже не представляешь! Я чуть с ума не сошла от писем — ты писала так редко, что я думала, ты там вообще про нас забыла! А потом ты написала про этих дурацких куриц из Этонселя, и я чуть не выпрыгнула в окно от ярости! Я бы их собственными руками придушила! Я бы…       — Марла!.. — Шарлотта попыталась вставить хоть слово, но подруга её не слушала. Она снова отстранилась, на этот раз держа Шарлотту за плечи и разглядывая её так пристально, будто та была экспонатом в музее.       — Так, стоп… — Марлин прищурилась, и её лицо медленно вытянулось. — Что с твоими волосами? Чарли? Что с твоими волосами?! Где они?! Где твои кудряшки?! Ты их обрезала?! Ты их выпрямила?! Что ты с ними сделала?!       — Я…       — МЭРИ! — заорала Марлин, даже не дав Шарлотте договорить. — МЭРИ, ИДИ СЮДА! ТЫ ВИДЕЛА ЭТО?! У НЕЁ ПРЯМЫЕ ВОЛОСЫ! ПРЯ-МЫ-Е!       Мэри, которая как раз подошла ближе, остановилась и уставилась на Шарлотту. Её глаза расширились, и она прижала ладони к щекам с таким видом, будто увидела не подругу, а как минимум призрак.       — О, Мерлин, — выдохнула она. — О, Мерлин. Чарли? Это правда ты? Ты… ты… — она сделала ещё шаг и протянула руку, будто хотела потрогать волосы Шарлотты, чтобы убедиться, что они настоящие. — Ты их выпрямила? Насовсем? Навсегда? Ты больше не будешь кудрявой?       — Я…       — А можно потрогать?! — Марлин, разумеется, не стала ждать ответа и уже запустила пальцы в волосы Шарлотты. — Ого! Они такие… такие гладкие! Как шёлк! Чарли, ты что, использовала какое-то зелье? Или это магия? Или ты продала душу за прямые волосы? Рассказывай немедленно!       — Это «Простоблеск», — наконец удалось вставить Шарлотте. — Зелье такое, его Флимонт Поттер изобрёл. Я просто… перестала хотеть быть кудрявой. И всё.       — Перестала хотеть?! — Марлин всплеснула руками. — Ты была самой кудрявой из всех нас! Твои кудряшки были твоей визитной карточкой! Я по ним тебя всегда издалека узнавала! А теперь ты… ты… ты выглядишь совсем по-другому! Как будто ты не ты!       — Это я, Марлин, — улыбнулась Шарлотта. — Просто с прямыми волосами.       — Я до сих пор не могу поверить, — пробормотала Мэри, всё ещё разглядывая подругу так, будто та была новой, неизвестной науке формой жизни. — Ты всегда была кудрявой. Всегда! С первого курса! С самого первого дня! Твои кудряшки — это было… это было как часть тебя. А теперь…       — А теперь у меня прямые волосы, — закончила Шарлотта. — И это всё ещё я, правда. Я не изменилась. Ну… может, только чуть-чуть.       — Чуть-чуть?! — Марлин драматично схватилась за сердце. — Ты стоишь здесь с прямыми волосами, в этой потрясающей рубашке, в этой юбке, которая явно короче, чем разрешено, с этой сумкой, которая выглядит так, будто стоит больше, чем всё, что я ношу, вместе взятое, и говоришь мне, что ты «чуть-чуть» изменилась?! Да ты вообще другая! Ты… ты…       — Я всё ещё люблю тебя, Марлин, — перебила Шарлотта и, подавшись вперёд, обняла подругу.       Вот тут-то всё и случилось. Марлин, всё ещё не успевшая отойти от шока, потянулась, чтобы поцеловать Шарлотту в щёку, но Шарлотта в этот момент повернула голову, чтобы что-то сказать Мэри, и их губы встретились. На секунду. На одно короткое, ошеломляющее мгновение.       Они отшатнулись друг от друга, как ужаленные. Щёки обеих залила густая краска. Марлин прижала пальцы к губам и издала какой-то неопределённый звук — не то смешок, не то сдавленный писк. Шарлотта, в свою очередь, почувствовала, как её лицо заливает жаром, и поспешно отвела взгляд.       — Я… — начала Марлин.       — Это… — одновременно с ней произнесла Шарлотта.       — Ох, — тихо сказала Мэри, глядя на них обеих с выражением, которое ясно говорило: она только что стала свидетелем чего-то очень забавного. — Это было… неожиданно.       — Забудьте! — выпалила Шарлотта, и её голос прозвучал выше, чем она хотела. — Ничего не было! Просто случайность! Марлин, перестань на меня так смотреть!       — Я не смотрю! — Марлин всё ещё прижимала пальцы к губам, и её глаза были круглыми, как блюдца. — Я просто… Ты… Это был мой первый…       — НЕ ЗАКАНЧИВАЙ ЭТО ПРЕДЛОЖЕНИЕ! — взвыла Шарлотта, закрывая лицо ладонью. — Мэри, скажи что-нибудь! Сделай что-нибудь! Спаси ситуацию!       — По-моему, ситуация в полном порядке… — невозмутимо ответила Мэри, и в её голосе слышалась едва сдерживаемая улыбка. — Две лучшие подруги встретились после года разлуки. Это так трогательно. Я, пожалуй, расплачусь.       — Не смей! — хором ответили Марлин и Шарлотта, и это прозвучало настолько синхронно, что они тут же переглянулись и расхохотались. Напряжение лопнуло, и вся неловкость момента исчезла, растворилась в смехе, который подхватила и Мэри.       — Я так по вам скучала, — тихо сказала Шарлотта, всё ещё смеясь. — Вы даже не представляете.       — Представляем, — Марлин улыбнулась и на этот раз осторожно, без резких движений, чмокнула её в щёку. — Мы тоже по тебе очень сильно скучали. И мы никуда тебя больше не отпустим. Ни в какую Францию. Ты теперь наша навсегда.       — Навсегда, — повторила Мэри, и в её голосе прозвучала та самая, тихая уверенность, которая всегда действовала на Шарлотту успокаивающе.       Шарлотта улыбнулась и, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — уже не от боли, а от счастья, — обняла обеих подруг разом.       Вдруг послышался громкий, возмущённый голос, который перекрыл даже гул платформы:       — Вы тут без меня обнимаетесь?! Я, значит, опаздываю на три минуты из-за того, что моя сестрица устроила скандал прямо на вокзале, а вы тут уже устроили вечеринку воссоединения?! Без меня?! Валькирии так не поступают! Это против кодекса! Против всех мыслимых и немыслимых законов дружбы!       Шарлотта обернулась и увидела Лили. Та стояла в нескольких шагах от них, уперев руки в бока, и на её лице сияла широчайшая улыбка, от которой у неё на щеках появлялись ямочки и которая всегда означала, что она готова прочитать лекцию о чём угодно, от моральных принципов до правил поведения Валькирий. Её рыжие волосы, как всегда, были собраны в хвост, но несколько прядей уже выбились и обрамляли лицо. Она тяжело дышала — видимо, и вправду бежала через всю платформу.       — Лилс! — хором закричали Марлин и Мэри, и Шарлотта, не выдержав, расхохоталась.       — Ну иди сюда, Эванс! — позвала она, раскрывая объятия. — Мы как раз обсуждали, что без тебя наша группа неполная.       Лили фыркнула, но через секунду уже бежала к ним, и её сумка подпрыгивала на плече. Она врезалась в их компанию, как маленький рыжий ураган, и все четверо сомкнули объятия, смеясь и перебивая друг друга. Шарлотта почувствовала, как её сжимают сразу три пары рук, и на мгновение ей показалось, что она сейчас задохнётся, но это было самое приятное удушье в её жизни.       — Дай мне на тебя посмотреть! — Лили первой отстранилась и, схватив Шарлотту за плечи, принялась разглядывать её с той самой дотошностью, с какой обычно проверяла домашние задания. Её зелёные глаза расширились, и она ахнула. — Чарли! Твои волосы! Ты их выпрямила?! Они такие… такие прямые! Такие гладкие! Как ты это сделала?! Это какое-то зелье? Ты должна рассказать мне всё! Абсолютно всё! И этот наряд — юбка и рубашка, но это выглядит так, будто сошло с обложки журнала! И сумка! Чарли, откуда у тебя эта сумка?! Она выглядит так, будто её сделали специально для тебя! И эти серьги! Это аметисты?! Они настоящие?! Ты выглядишь как… как…       — Как итальянская актриса, — подсказала Мэри, которая уже смирилась с тем, что её подруга преобразилась до неузнаваемости.       — Да! — Лили всплеснула руками. — Именно! Как будто ты только что сошла с обложки какого-то модного журнала! Чарли, ты обязана рассказать мне, где ты это всё взяла! Это просто… я не могу подобрать слов! Ты выглядишь потрясающе!       — Спасибо, Лилс, — Шарлотта улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Она ожидала, что Валькирии заметят её новый образ, но такая бурная реакция всё равно была неожиданной и очень, очень приятной. — Я купила это всё, когда гостила у бабушки. Ну, и ещё у дяди. Он подарил мне серьги.       — У тебя есть дядя, который дарит тебе аметистовые серьги?! — Марлин театрально схватилась за сердце. — Почему у меня нет такого дяди?! У меня есть только младшие братья и сестренка, которые постоянно воруют мои носки и подбрасывают лягушек в постель!       — У меня вообще нет братьев, — вздохнула Лили, и её лицо на мгновение омрачилось. — Только сестра. Но она… ну, вы знаете. Она считает, что я «уродка» и что меня надо запереть в чулане. Так что серьги мне дарить некому.       — Зато у тебя есть мы, — твёрдо сказала Шарлотта. — И мы дарим тебе свою дружбу. Это лучше, чем серьги.       — Намного лучше, — подтвердила Мэри.       — Хотя серьги тоже неплохо, — добавила Марлин, подмигнув, и все четверо рассмеялись.       — Ладно, ладно, — Лили подняла руки, призывая всех к тишине, но всё ещё улыбаясь, — давайте вернёмся к главному. Чарли, расскажи нам всё. Что ты делала в Италии? Как ты туда попала? Ты была с бабушкой? Она действительно такая, как ты описывала в письмах? Она правда заставляет всех вокруг себя трепетать? И где ты купила эту помаду? Это вишнёвый цвет? Винный? Ягодный? Я хочу такую же! Ты должна дать мне попробовать!       — Это вишнёвый, — ответила Шарлотта, и на её губах заиграла та самая улыбка, которая появлялась каждый раз, когда речь заходила о её итальянских покупках. — Я купила её в Сиене, в магазине под названием «La Rosa Dorata». Там работает синьора Розальба — она просто волшебница. Она подбирала мне помаду сама, лично. И тушь, и тени, и тональную основу, потому что, оказывается, пудру нельзя наносить без тональной основы — это я узнала только от неё.       — Тональная основа! — Лили хлопнула себя по лбу. — Я всегда думала, что пудра — это всё, что нужно! Оказывается, я ничего не знаю о макияже! Чарли, ты должна нас научить! Мы полные неумёхи по сравнению с тобой!       — Так, спокойно, — Шарлотта подняла руку, и её глаза озорно блеснули. — У меня в сумке, между прочим, лежит косметичка. И там есть всё, что нужно. Мы можем устроить вечер красоты в спальне. Но при одном условии: вы перестанете кричать на всю платформу, потому что на нас уже смотрят все, включая первокурсников, и мне кажется, они думают, что мы сошли с ума.       Валькирии дружно обернулись и обнаружили, что вокруг них действительно образовалось небольшое пустое пространство — прохожие предусмотрительно обходили четвёрку девушек, которые так бурно воссоединялись. Несколько первокурсников таращились на них с открытыми ртами, а один даже споткнулся о собственный чемодан.       — Ой, — сказала Марлин. — Кажется, мы и правда переборщили.       — Чуть-чуть, — согласилась Мэри, но в её голосе не было ни капли сожаления.       — Ладно, — Лили поправила сумку и улыбнулась. — Давайте найдём купе, пока всё не разобрали. Я хочу сесть у окна и чтобы никто нам не мешал. И Чарли, ты расскажешь нам ВСЁ. С самого начала. С того момента, как ты уехала из Хогвартса. Мы целый год ждали, мы как бы заслужили.       Шарлотта искренне рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло от присутствия подруг. Но она ещё не попрощалась с родителями. Она быстро обернулась через плечо, высматривая в толпе знакомые фигуры. Джеральд, Эллин и Луиза стояли чуть поодаль, у края платформы, и наблюдали за воссоединением Валькирий с тем самым выражением, которое бывает у родителей, когда они видят, что их ребёнок счастлив.       — Я сейчас! — бросила она подругам и, подобрав юбку, побежала обратно.       Джеральд, увидев, что дочь несётся к ним на всех парах, расплылся в улыбке и раскрыл объятия. Шарлотта влетела в них, как в детстве — с разбегу, сбивая дыхание, — и на мгновение замерла, прижимаясь щекой к его мантии.       — Веди себя хорошо, Туанетта, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая теплота, которую он редко показывал на людях. — Не доводи профессоров до инфаркта. По крайней мере, в первую неделю.       — Постараюсь, — пообещала она, улыбаясь. — Но ничего не гарантирую.       — Я и не прошу гарантий, — он усмехнулся и поцеловал её в макушку. — Просто постарайся.       Затем она повернулась к Эллин. Мать стояла, выпрямившись, как всегда, и на её лице не было ни улыбки, ни слёз. Но когда Шарлотта сделала шаг к ней, Эллин вдруг подалась вперёд и обняла её — коротко, но крепко. Это было настолько неожиданно, что Шарлотта замерла, не зная, как реагировать.       — Я… — начала Эллин и запнулась. Потом сглотнула и произнесла тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только дочь: — Я сожалею о том, что сказала. Это было… неправильно. Ты не заслужила этих слов. И я… я хочу, чтобы ты знала: что бы между нами ни происходило, я… — она замолчала, не в силах закончить фразу.       Шарлотта почувствовала, как в горле встаёт ком. Она не ожидала этого. Не ожидала, что мать способна на такие слова. Это не было «прости», или «я люблю тебя», но это было больше, чем Эллин когда-либо говорила ей за все четырнадцать лет. И этого, как ни странно, было достаточно.       — Я знаю, — тихо ответила она. — Спасибо, матушка.       Они отстранились друг от друга, и Шарлотта, подхватив с платформы клетку с Лолитой и свой чемодан, который Джеральд заботливо подтащил поближе, в последний раз обернулась к сестре. Луиза стояла и её глаза подозрительно блестели.       — Не скучай, — сказала Шарлотта. — Мы ещё встретимся в Большом зале. Ты же знаешь, где сидят гриффиндорцы. Я тебе помашу… может быть.       — Может быть? — скептически повторила Луиза, но всё же улыбнулась. — Я буду ждать. И ты только попробуй не помахать!       Шарлотта подмигнула ей и, подхватив вещи, побежала обратно к Валькириям, которые уже начинали проявлять признаки нетерпения. Марлин подпрыгивала на месте, как будто ей только что дали выпить тройную порцию сливочного пива, а Мэри и Лили о чём-то тихо переговаривались, поглядывая в сторону поезда.       — Ну наконец-то! — выпалила Марлин, едва Шарлотта поравнялась с ними. — Я думала, ты там навсегда осталась! У меня для ты новость! Слушай! — она схватила Шарлотту за руку, и её глаза горели тем самым фанатичным огнём, который появлялся у неё только в двух случаях: когда речь шла о квиддиче и когда она замышляла что-то грандиозное.       — Марлин, дай ей хотя бы отдышаться, — попыталась вставить Лили, но Маккиннон уже было не остановить.       — В этом году будет масштабный набор в сборную Гриффиндора! — выпалила она, и её голос звенел от восторга. — Ты понимаешь, что это значит?! Все трое охотников выпустились! Все трое! И один загонщик! И вратарь! Вся команда потеряла пятерых человек — это почти полный состав! Из старой гвардии остались только двое: ловец, Элис Вуд, она теперь капитан, и Фрэнк Долгопупс — он загонщик, и он единственный, кто удержался. Представляешь, какой это шанс?! Открыты вакансии на трёх охотников, одного загонщика и вратаря! Пять мест! Пять!       Она выставила растопыренную ладонь перед лицом Шарлотты, будто та могла забыть, как выглядит цифра пять.       — Я иду на охотника! — продолжала Марлин, и её голос звенел от восторга. — Я обязательно пойду! Я тренировалась всё лето, я каждый день летала на метле, я изучила все стратегии, я пересмотрела все записи матчей за последние десять лет! Я даже заставила Альвиона изображать вратаря — он, конечно, ужасен, но это лучше, чем ничего! Я буду лучшим охотником, которого когда-либо видел Гриффиндор! Я забью столько голов, что все наши противники просто упадут в обморок от одного моего вида!       — Марла, — Шарлотта мягко высвободила свою руку, — ты сейчас говоришь так быстро, что я понимаю только каждое третье слово. Но, в любом случае, я полностью тебя поддерживаю. Я буду сидеть на трибуне и орать громче всех.       — Ты будешь орать громче всех? — Марлин прищурилась. — Ты сама должна быть в команде! У тебя отличная реакция, ты быстрая, ты… ладно, ты не очень любишь летать, но это можно исправить! Я тебя научу! Мы с тобой вместе…       — Марлин, я лучше буду орать с трибуны, — твёрдо сказала Шарлотта. — Я не создана для квиддича. Я создана для того, чтобы комментировать его с безопасного расстояния. Но я верю в тебя. Если кто и станет охотником, то это ты.       — Я тоже верю, — добавила Мэри. — Я, конечно, в квиддиче не очень разбираюсь, но ты так увлечённо о нём рассказываешь, что я готова болеть за тебя просто из солидарности.       — А я вообще считаю, что спорт — это не самое главное в жизни, — заявила Лили, но тут же смягчилась под возмущённым взглядом Марлин. — Но за тебя я тоже поболею. Если ты, само собой, не будешь забывать про учёбу.       — Лилс, ты иногда говоришь как моя мама, — фыркнула Марлин. — Но я тебя всё равно люблю. Ладно, девочки, идёмте в поезд! Я хочу занять купе у окна и чтобы мне никто не мешал рассказывать про тактические схемы! Чарли, ты ведь расскажешь нам про Италию? И про Францию? И про всё-всё-всё? Мы хотим знать каждую деталь! Особенно я! Я хочу знать, как ты довела тех куриц из Этонселя до ручки! Ты в письмах писала, что разбила нос одной из них, но я хочу подробностей! Много подробностей!       — Ты получишь свои подробности, — улыбнулась Шарлотта, подхватывая чемодан и клетку с Лолитой. — Но при одном условии: ты дашь мне спокойно сесть и выпить чаю. Потому что я ещё не завтракала, а день обещает быть долгим.       — Договорились! — Марлин схватила свой чемодан и решительно зашагала к поезду. — За мной, Валькирии! Новый учебный год ждёт! И новые победы! И новые рекорды! И новые… ой!       Она споткнулась о чей-то саквояж, и Шарлотта едва успела подхватить её под локоть, чтобы Марлин не растянулась на платформе. Лили закатила глаза, Мэри тихо рассмеялась, и все четверо, переговариваясь и смеясь, направились к Хогвартс-экспрессу.

***

      — Ты серьёзно пробрался в слизеринский вагон? Тебя же поймают, Барти, и тогда твой отец будет в ярости, а ты будешь оправдываться перед ним до конца года, — Луиза сидела у окна, поджав под себя ноги в новых итальянских туфельках, и смотрела на друга с выражением, в котором смешивались укор и плохо скрываемый восторг. Ей нравилось, что Барти рискнул пробраться к ним в вагон. Ей нравилось, что он сидит рядом с ней, а не где-то там, в когтевранском купе, где ему и положено быть. И пусть она ни за что не призналась бы в этом вслух, но ей было приятно, что он здесь.       — Луиза, милая, — Барти поправил воротник своей мантии с таким видом, будто он находился не в вагоне Слизерина, куда его никто не приглашал, а по меньшей мере на заседании Визенгамота, — ты меня плохо знаешь, если думаешь, что меня может остановить какая-то там табличка с надписью «Слизерин». У когтевранцев интеллект преобладает над стадным инстинктом. Я просто выбрал купе, где сидят самые интересные люди. То, что оно находится в слизеринском вагоне, — это досадное недоразумение, а не моя проблема.       — Самонадеянность — это не интеллект, — лениво заметил Эван, который сидел напротив, закинув ногу на ногу и перелистывая страницы какого-то журнала по квиддичу. — Это просто самонадеянность. Но ты хотя бы честен в своём заблуждении, уже плюс.       — Эван, ты говоришь так, будто ты сам не сидишь тут с нами, хотя вообще-то мог бы сидеть где угодно, — парировал Барти, и в его голосе прозвучала та самая язвительная нотка, которая всегда появлялась, когда они с Розье начинали обмениваться колкостями. — Если ты такой правильный, почему бы тебе не пойти в другое купе? Или ты боишься, что без тебя нам станет слишком весело?       — Я боюсь, что без меня вам станет слишком скучно, — ответил Эван, даже не подняв глаз от журнала. — Кто-то же должен поддерживать минимальный уровень интеллекта в этом купе. Пандора сегодня в своём репертуаре, Барти слишком занят самолюбованием, Регулус читает книгу с таким видом, будто мы все невидимки, а Луиза… — он на мгновение поднял взгляд и усмехнулся, — Луиза явно придумывает, как бы перетянуть внимание на себя. Так что я здесь исключительно ради баланса.       Пандора, сидевшая у противоположного окна и действительно смотревшая в пространство с той мечтательной улыбкой, которая всегда была её визитной карточкой, оторвалась от своего занятия и перевела взгляд на Эвана. Её светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, упали на плечо, и она улыбнулась улыбкой, которая всегда казалась чуть-чуть не от мира сего.       — А мне кажется, Эван просто не хочет сидеть один, — произнесла она задумчиво. — Ему нравится быть с нами, но он не признаётся. Это как с кошками. Они делают вид, что им всё равно, но на самом деле они просто ждут, когда ты сам к ним подойдёшь. Эван — кошка, только без усов.       В купе повисла короткая пауза. Эван медленно поднял глаза от журнала и посмотрел на кузину с тем самым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда Пандора говорила что-то особенно странное.       — Ты меня с кошкой сравнила? — усмехнулся и переспросил он. — Это… неожиданно.       — Ты был бы очень красивой кошкой, — добавила Пандора, и в её голосе прозвучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Белой, с голубыми глазами. И ты бы сидел на подоконнике и смотрел на луну, а все люди вокруг думали бы, что ты думаешь о чём-то важном. А ты бы на самом деле думал о том, как бы стащить кусок ветчины со стола.       — Это самое точное описание Эвана, которое я когда-либо слышал, — заметил Барти и заржал.       Эван метнул в него испепеляющий взгляд, но промолчал — возможно, потому что в глубине души признавал, что кузина не так уж далека от истины.       Луиза, которая всё это время наблюдала за перепалкой с лёгкой улыбкой, вдруг поймала себя на том, что ей хочется, чтобы Барти обратил на неё внимание. Не на Эвана, не на Пандору, не на Регулуса, который сидел в углу и читал какую-то книгу с таким невозмутимым видом, будто весь этот разговор происходил где-то в параллельной вселенной. На неё. На Луизу. Она поправила волосы — жест, который она подсмотрела у Шарлотты, — и чуть подалась вперёд.       — Барти, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть более капризно, чем она хотела, — ты так и не рассказал, как ты сдал экзамены. Ты хвастался в письмах, что ты лучший на курсе, но я хочу подробностей. Или это был блеф?       Барти повернулся к ней, и в его глазах промелькнул тот самый острый огонёк, который появлялся каждый раз, когда кто-то пытался его поддеть.       — Луиза, — произнёс он с притворной обидой, — я никогда не блефую. Блеф — это удел слабых, а я просто сообщаю факты. Да, я лучший на курсе. Да, я сдал все экзамены на «превосходно». Да, профессор Флитвик лично пожал мне руку и сказал, что я «подающий надежды молодой человек». Хочешь, покажу его подпись? У меня есть копия его поздравительной записки. Я ношу её с собой на случай, если кто-то усомнится в моих достижениях.       — Ты носишь с собой поздравительную записку от Флитвика? — Эван отложил журнал и уставился на Барти с выражением глубочайшего изумления. — Это самый когтевранский — иными словами, занудный — поступок, который я когда-либо видел. И я видел, как Пандора пыталась измерить глубину Чёрного озера с помощью линейки.       — Это было в научных целях, — заметила Пандора, не оборачиваясь.       — Там глубина сто футов, — сказал Эван. — Линейка была шесть дюймов. Это не наука, а оптимизм.       — Оптимизм — это тоже наука, — ответила Пандора. — Просто ещё не доказанная.       Регулус, который до этого момента молчал, вдруг закрыл книгу и поднял глаза. Его лицо, как всегда, было спокойным и сдержанным, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.       — Если мы закончили обсуждать линейку Пандоры, записку Флитвика и гипотетическую кошачью сущность Эвана, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, но с той самой тёплой иронией, которую он обычно приберегал для этой компании, — может, кто-нибудь расскажет, как прошло лето? Луиза, ты, кажется, была в Италии?       Луиза просияла. Наконец-то кто-то спросил. Наконец-то внимание переключилось на неё. Она выпрямилась, поправила юбку и приготовилась рассказывать — долго, подробно, с красочными описаниями и драматическими паузами. О, она заставит их слушать. Особенно Барти.

***

      В купе Мародёров царил уютный хаос, который всегда возникал, когда четверо друзей собирались вместе в замкнутом пространстве. Повсюду валялись фантики от шоколадных лягушек, пустые коробки из-под бобов «Берти Боттс», смятые пакетики от тыквенного печенья и прочий мусор, который они даже не пытались убрать. Джеймс сидел, закинув ноги на сиденье напротив, и лениво жевал лакричную палочку, время от времени пуская из неё воображаемые заклинания. Римус, как всегда, читал книгу — на этот раз это был какой-то старый фолиант по защитным чарам, — но его глаза то и дело отрывались от страниц, чтобы следить за тем, что вытворяют его друзья. Питер, свернувшись калачиком в углу, доедал уже третью шоколадную лягушку и с восторгом разглядывал карточку с изображением какого-то знаменитого волшебника. А Сириус просто лежал, растянувшись на сиденье и закинув руки за голову, и смотрел в потолок с выражением глубочайшей, вселенской скуки.       — Ску-у-учно! — протянул Сириус, растягивая гласные до невозможности. — Мы едем уже целый час, и ничего не происходит. Никаких приключений и происшествий. Даже Нюниус не прошёл мимо, чтобы мы могли запустить в него чем-нибудь. Это просто позор. Я уже начинаю жалеть, что вообще сел в этот поезд.       — Может, тебе просто поспать? — предложил Римус, не отрываясь от книги. — Сон — это отличный способ скоротать время в дороге. Проснёшься — а мы уже в Хогвартсе.       — Спать?! — Сириус сел так резко, что едва не свалился с сиденья. — Лунатик, ты вообще слышишь, что говоришь? Спать в поезде, когда вокруг столько возможностей для веселья?! Это преступление против природы! Против всего святого!       — Не надо творить дел до того, как мы приедем в Хогвартс, — Римус наконец оторвался от книги и посмотрел на друга с терпеливым выражением. — Помнишь, что было в прошлом году, когда вы с Джеймсом решили «немного пошутить» над четверокурсниками? Помнишь ту навозную бомбу? Помнишь, как Макгонагалл орала? Помнишь, как нас всех оставили после уроков на две недели? Я помню. Я очень хорошо помню, Сириус, и я не хочу повторения.       — Та навозная бомба была гениальна! — возмутился Джеймс, который, услышав слово «шалость», немедленно оживился и даже перестал жевать лакрицу. — Она сработала идеально! То, что мы попались, — это досадная случайность. В этот раз мы будем умнее и не попадёмся.       — Вы всегда так говорите, — вздохнул Римус. — И всегда попадаетесь, это уже традиция.       — Традиции для того и существуют, чтобы их продолжать, — заявил Сириус, и его глаза загорелись тем самым опасным огнём, который всегда предвещал неприятности. — Сохатый, у тебя есть идеи? Ты сказал, что придумаем шалость. Я жду. Мой мозг требует веселья, мой организм требует адреналина, моя душа требует…       — Твоя душа требует, чтобы тебя оставили после уроков до Рождества, — перебил Римус. — Но я уже понял, что спорить бесполезно. Так что давайте хотя бы выберем цель, которая не приведёт к катастрофе. Пожалуйста, я вас умоляю.       — Слизеринские девчонки, — вдруг выдал Питер, и все уставились на него. Он смутился и чуть не подавился шоколадной лягушкой. — Ну, в смысле… они так визжат, когда их пугаешь. Это смешно. Я в прошлом году случайно уронил жабу рядом с Патрицией Булстроуд, и она так заорала, что у меня чуть уши не заложило. А потом она попыталась меня проклясть, но промахнулась. Это было страшно, но смешно.       — Хвост! — Сириус хлопнул Питера по плечу с такой силой, что тот едва не выронил лягушку. — Ты только что подал гениальную идею! Слизеринские девчонки! Они такие напыщенные, такие важные, такие… визгливые! Это идеальные жертвы для шалости! Представьте: мы подкрадываемся к их купе, пугаем их чем-нибудь — и они визжат так, что слышно во всём поезде! Это будет эпично!       — А если они нас проклянут? — осторожно спросил Питер.       — Мы быстрее, — отмахнулся Сириус. — Мы же Мародёры, мы всегда быстрее. Кроме того, у нас есть элемент неожиданности. Они не будут ждать нападения в поезде. Все знают, что в поезде никто не шалит. Мы изменим правила игры.       — Мы меняем правила игры каждый год, — вздохнул Римус. — И каждый год это заканчивается одинаково, но да ладно. Кого именно вы хотите напугать?       — Булстроуды! — выпалил Джеймс. — Их две, они близняшки, и они обе на Слизерине. Патриция ещё более-менее нормальная — ну, насколько это вообще возможно для чистокровных слизеринцев, — но Мадлен просто стерва. Помните, как она на первом курсе пыталась наложить на меня сглаз только за то, что я случайно наступил на её мантию? Я даже не специально! А она шипела на меня, как гадюка!       — О, Мадлен — это отличная цель, — мечтательно произнёс Сириус. — У неё такой пронзительный визг. Я слышал его однажды, когда она увидела мышь в подземельях. Это было великолепно, почти музыкально. Мы должны это повторить.       — А может, Кхатри? — предложил Питер. — Ну, индианка эта. Ситара. Она такая забавная, когда злится. У неё глаза становятся огромными, и она начинает говорить с таким сильным акцентом, что ничего не понятно. И она полукровка, так что ей вообще нечего делать на Слизерине. Будет весело.       — Кхатри — это скучно, — отмахнулся Джеймс. — Она вечно ходит с таким лицом, будто весь мир ей должен. И потом, она связана с Ямамото — ну, в смысле, враждует с ней, а это значит, что Ямамото будет счастлива, если мы над ней пошутим. А я не хочу делать Ямамото счастливой. Она и так слишком счастлива, когда я рядом. Это настораживает.       — О да, — Сириус ухмыльнулся. — Твоя верная фанатка будет в восторге, если мы устроим что-нибудь её врагу. Представляю, как она будет смотреть на тебя своими влюблёнными глазами и говорить: «Джеймс-кун, ты такой замечательный, ты наказал мою обидчицу ради меня!» — он прижал руки к сердцу и захлопал ресницами, изображая Хану с такой точностью, что Джеймс запустил в него пустой коробкой от бобов.       — Заткнись, Бродяга! Я не хочу об этом думать! Я хочу думать о шалости! О великой, гениальной шалости, которая войдёт в историю! Булстроуды — это идеально. Они близняшки, они визгливые, они на Слизерине — что ещё нужно для счастья? Но у нас проблема: у нас с собой ничего нет, кроме палочек. Ни навозных бомб, ни дымовых шашек, ничего.       — А нам и не нужно ничего, кроме палочек, — Сириус прищурился и заговорщицки понизил голос. — Есть одно простое, но очень эффективное заклинание. Оно называется «Энгоргио». Увеличивает предметы. Мы пробираемся в их купе, когда они выходят, находим что-нибудь маленькое и безобидное — ну, скажем, заколку для волос или пузырёк с чернилами — и увеличиваем его до размеров тыквы. Представляете, они возвращаются, а посреди купе лежит огромная заколка? Или гигантский пузырёк, который перегородил проход? Они же решат, что это какая-то тёмная магия! И визгу будет на весь поезд!       — А ещё лучше — увеличить что-нибудь в их сумках, — подхватил Джеймс, и его глаза загорелись. — Мы не берём их вещи, мы их не портим, мы просто делаем их… больше. Очень больше. Представь: Мадлен открывает сумку, чтобы достать учебник, а оттуда вываливается перо размером с метлу. Или расчёска величиной с подушку. Это же гениально!       — А если нас поймают? — осторожно спросил Питер. — Заклинание-то простое, его можно отследить.       — Не отследят, — отмахнулся Сириус. — «Энгоргио» — это бытовое заклинание, им домохозяйки кастрюли увеличивают, когда гостей много. Никому в голову не придёт искать злой умысел. А если даже придёт — палочки проверяют только в крайних случаях. Мы скажем, что просто тренировались. Или что это был несчастный случай. Или что это Питер случайно наложил не то заклинание. Питер, ты же согласен быть козлом отпущения?       — Я… что? — Питер заморгал.       — Вот и славно, — Сириус хлопнул в ладоши. — Значит, план таков: мы находим купе Булстроуд, затем кто-то из нас отвлекает их — выманивает в коридор под любым предлогом. Остальные в это время проникают внутрь, находят мелкую вещь и увеличивают её. Желательно так, чтобы это выглядело максимально нелепо. А потом мы уходим и ждём результата. Вопрос: кто знает, в каком вагоне они едут?       — Я знаю, — сказал Питер. — Я видел их, когда шёл за сладостями. Они в третьем вагоне, в купе у окна. Я слышал, как Мадлен жаловалась на то, что чай недостаточно горячий, а Патриция пыталась её успокоить. Они там, я уверен в этом.       — Отлично! — Сириус вскочил и потянулся, разминая плечи. — Тогда идём. И помните: главное — не шуметь. Мы — тени и призраки.       — Ты орёшь так, что тебя слышно в соседнем вагоне, — заметил Римус. — Какие уж тут тени?       — Это часть моего обаяния, — парировал Сириус. — Все думают, что я громкий и безрассудный, и не ожидают, что я могу быть тихим и коварным. Это идеальное прикрытие. А теперь — за мной, Мародёры. Сегодня мы войдём в историю. Или, по крайней мере, в список отработок у Макгонагалл.       План был прост, элегантен и практически гениален — по крайней мере, так считал Сириус, а Джеймс был с ним полностью согласен. Римус, как всегда, сомневался, но его сомнения были проигнорированы с той же уверенностью, с какой игнорировались все предыдущие. Питер, которому выпала роль отвлекающего, нервно теребил край мантии, но старался держаться бодро. В конце концов, что такого сложного в том, чтобы просто заговорить двух слизеринских девчонок?       — Значит так, Хвост, — наставлял его Сириус, пока они крались по коридору слизеринского вагона, стараясь не привлекать внимания, — ты подходишь к их купе, стучишься и говоришь… ну, что-нибудь. Что угодно. Скажи, что ты ищешь свою жабу. Или что ты заблудился. Или что тебе нужен совет по зельям. Ты у нас парень сообразительный, придумаешь что-нибудь. Главное — вымани их в коридор хотя бы на пару минут. Мы с Сохатым за это время всё сделаем. Лунатик — на стрёме.       — Почему я всегда на стрёме? — тихо поинтересовался Римус.       — Потому что ты у нас самый ответственный, — ответил Сириус. — Если кто-то пойдёт, ты первый заметишь и предупредишь нас. А если не заметишь — значит, это судьба, и мы всё равно не виноваты.       — Отличная логика, — пробормотал Римус, но спорить не стал.       Они добрались до нужного купе. За стеклянной дверью виднелись силуэты двух девушек — Патриция Булстроуд что-то читала, а Мадлен, судя по её раздражённому лицу, в очередной раз жаловалась на жизнь. Питер глубоко вздохнул, поправил мантию и, подбадриваемый нетерпеливыми жестами Сириуса, сделал шаг вперёд.       — Э-э-э… добрый день, девочки! — его голос прозвучал чуть выше, чем он хотел. — Прошу прощения за беспокойство, но… я ищу свою жабу. Она убежала. Такая маленькая, коричневая, с бородавками. Вы её не видели? Может быть, она заползла к вам в купе? Я могу поискать?       Патриция оторвалась от книги и удивлённо приподняла бровь. Мадлен, напротив, скривилась так, будто Питер был не человеком, а как минимум особо навязчивым насекомым.       — Ты серьёзно? — произнесла она ледяным тоном. — Ты, гриффиндорец, пришёл в слизеринский вагон, чтобы искать жабу? У тебя что, совсем мозгов нет? Или ты думаешь, что мы поверим в эту чушь?       — Это не чушь! — возмутился Питер, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал почти искренне. — Это очень ценная жаба! Её зовут… э-э-э… Жозефина! И она сбежала! Я за ней с самого Лондона гоняюсь! Она очень быстрая! И хитрая! Вы даже не представляете, какие эти жабы хитрые! Она может прятаться где угодно! Под сиденьями, за чемоданами, в сумках! Разрешите мне хотя бы заглянуть под ваши сиденья! Это вопрос жизни и смерти! Точнее, жизни жабы!       Мадлен посмотрела на него с таким выражением, будто решала, стоит ли тратить на него заклинание, или он того не заслуживает. Патриция, напротив, выглядела скорее заинтригованной, чем раздражённой.       — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Давай помогу тебе искать. В конце концов, бедная жаба не виновата, что у неё такой хозяин. Мадлен, ты идёшь?       — Я никуда не пойду из-за какой-то дурацкой жабы! — отрезала Мадлен, но Патриция уже взяла её под локоть и потянула к выходу. — Патриция, отпусти меня! Я не собираюсь…       — Пойдём, пойдём, — Патриция улыбнулась с той самой безмятежностью, которая всегда бесила Мадлен больше всего. — Заодно разомнёмся и посмотрим на то, как гриффиндорец будет ползать по полу в поисках жабы. Это хотя бы забавно.       Как только они вышли в коридор и Питер, отчаянно импровизируя, начал что-то рассказывать про повадки сбежавшей Жозефины, Сириус и Джеймс проскользнули в купе. Сириус быстро огляделся — на сиденье лежала раскрытая книга, на столике стояли две чашки с недопитым чаем, а рядом с сумкой Мадлен сиротливо пристроилась маленькая серебряная заколка в форме змеи.       — Отлично, — прошептал он, направляя палочку на заколку. — Энгоргио!       Заколка мгновенно раздулась, превращаясь из изящного украшения размером с палец в нечто, больше похожее на серебряную змею длиной с его предплечье, которая теперь занимала половину сиденья. Джеймс тем временем нацелился на чашку и через секунду та стала размером с суповую миску, а чай в ней всё ещё дымился.       — Красота, — выдохнул Джеймс, сдерживая смех. — Представляю их лица, когда они это увидят. Особенно Мадлен. Она же решит, что это какое-то проклятие!       — Тихо, — шикнул Сириус. — Уходим, пока…       — Отвалите от девчонок, гриффиндорские придурки!       Голос раздался прямо за их спинами, и оба Мародёра резко обернулись. В дверях купе стоял Эдмунд Эйвери. Он не просто вошёл — он заполнил собой проём, высокий, прямой, и смотрел на них сверху вниз с таким выражением, будто перед ним были не два чистокровных волшебника из древних родов, а пара навозных жуков, случайно заползших в приличное общество. Его палочка была в руке, но он держал её небрежно, почти лениво. За его плечом, как верный страж, возвышался Брюс Мальсибер, и на его лице застыла та самая маслянистая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего.       Сириус медленно выпрямился и повернулся к Эдмунду лицом. Он не испугался — Блэк вообще редко чего-то боялся, — но его рука инстинктивно сжалась вокруг палочки.       — Эйвери, — произнёс он, и его губы растянулись в той самой дерзкой усмешке, которая действовала на слизеринцев как красная тряпка на быка. — Какая неожиданная встреча. Ты что, теперь личный телохранитель Булстроудов? Или просто проходил мимо и решил поиграть в героя?       — Блэк, — голос Эдмунда был ледяным, он не удостоил его даже взглядом — он окинул взглядом разгромленное купе, увеличившуюся заколку и гигантскую чашку, и его губы искривились в гримасе брезгливого презрения. — Разумеется, это ты. Кто ещё мог додуматься до такой жалкой, убогой выходки? У тебя, кажется, хватает ума только на то, чтобы портить чужие вещи, как какой-нибудь полтергейст-недоучка. Впрочем, чего ещё ожидать от предателя крови?       — Предатель крови? — Сириус прищурился. — Серьёзно? Ты решил начать с этого? Я думал, ты хотя бы попытаешься быть оригинальным. Но нет! Старые добрые слизеринские оскорбления. Скучно, Эйвери. Очень скучно.       — Скучно? — Эдмунд шагнул в купе, и его фигура, казалось, стала ещё выше, ещё более внушительной. — Ты находишь скучным, когда тебе напоминают, кто ты есть на самом деле? Ты — позор своего рода, Блэк. Твоя собственная семья от тебя отказалась. Ты цепляешься за гриффиндорцев, потому что больше никому не нужен. И ты смеешь здесь, в слизеринском вагоне, устраивать свои жалкие шалости? Ты даже не понимаешь, насколько ты здесь неуместен. Ты как грязь на мантии, которую просто ещё не успели отчистить.       — Ого, — Джеймс выступил вперёд, вставая плечом к плечу с Сириусом, и его голос звучал нарочито весело, хотя в глазах уже загорался опасный огонёк. — Какие громкие слова! «Грязь на мантии»! Эйвери, ты, случайно, не репетировал эту речь перед зеркалом? Потому что звучит очень пафосно. Прямо как у твоего дружка Мальсибера, когда он пытается казаться умным.       Мальсибер за спиной Эдмунда издал короткий смешок — не весёлый, а скорее угрожающий.       — Заткнись, Поттер, — бросил он. — Ты здесь, смею заметить, не на своём месте.       — Я везде на своём месте, — парировал Джеймс. — В отличие от некоторых, кто до сих пор не понял, что средневековье закончилось.       — Хватит, — отрезал Эдмунд, и в его голосе прозвучала такая сталь, что даже Джеймс на мгновение замолчал. — Вы двое просто жалкие нарушители порядка. Вы думаете, что ваши выходки сходят вам с рук, потому что Макгонагалл слишком мягка с вами? Потому что вы прячетесь за спиной Дамблдора? Нет. Вы просто ещё не встретили того, кто поставит вас на место. — Он перевёл взгляд на Сириуса, и в этом взгляде было столько холодного, высокомерного презрения, что, казалось, воздух в купе стал ниже на несколько градусов. — Особенно ты, Блэк. Ты — пустое место. Ты думаешь, что ты бунтарь? Что ты особенный? Ты — просто дефект. Ошибка природы. И то, что ты носишь фамилию Блэк, — это насмешка над этой фамилией. Твоя мать, должно быть, плачет каждую ночь, глядя на то, во что ты превратился.       Сириус сжал челюсти. Он слышал всё это и раньше — от матери, от отца, от Кикимера, от портретов. Но слышать это от Эдмунда, который говорил с таким спокойным, уверенным превосходством, было почему-то особенно мерзко. Он открыл рот, чтобы ответить — что-то резкое, что-то, что сотрёт эту ухмылку с лица Эйвери, — но Эдмунд не дал ему сказать.       — А теперь, — произнёс он всё тем же ледяным тоном, — вы сами уберётесь отсюда, пока я не решил, что вы заслуживаете чего-то большего, чем просто бегство. И если я ещё раз увижу тебя, Блэк, рядом с кем-то из моего факультета — или, упаси Мерлин, рядом с моей кузиной, которая тоже гриффиндорка, — я обещаю, что ты пожалеешь. Очень. Сильно.       — Твоя кузина, — Сириус вдруг широко, почти радостно ухмыльнулся, хотя внутри у него всё кипело. — Кстати, о кузине. Твоя кузина, Эйвери, случаем не скучала по мне всё лето? Она ведь оценила мой… ну, небольшой презент? Передавала привет? Нет? А, может, она просто стесняется? Может, она по ночам перечитывает мои письма и плачет в подушку от того, что я такой невероятный?       — Закрой свой рот, Блэк, — голос Эдмунда стал тише, но от этого только опаснее. Его пальцы сжались вокруг палочки, и в его глазах промелькнуло что-то, что заставило даже Мальсибера отступить на полшага. — Ты не смеешь говорить о ней. Ты не достоин даже произносить её имя. Она — Эйвери. Ты — никто. И если ты ещё хоть раз…       — Что здесь происходит?!       Голос, раздавшийся из коридора, принадлежал Мадлен Булстроуд. Она вернулась — и, судя по её лицу, пребывала в той стадии ярости, которая обычно предшествовала извержению вулкана. Рядом с ней стояла Патриция, а за их спинами маячил бледный Питер, который явно не справился со своей задачей отвлечения.       — Что вы сделали с моей заколкой?! — взвизгнула Мадлен, увидев раздутую серебряную змею на сиденье. — Это… это… Вы ответите за это! Я расскажу профессору Слизнорту! Я расскажу своему отцу! Я…       — Валим! — рявкнул Сириус, и Мародёры, не дожидаясь продолжения, рванули к выходу. Джеймс первым выскочил в коридор, за ним — Римус, который всё это время добросовестно стоял на стрёме и теперь выглядел так, будто ожидал подобного исхода с самого начала. Питер, споткнувшись о порог, кубарем выкатился следом. Сириус задержался на секунду, чтобы бросить последний взгляд на Эдмунда — тот стоял в дверях купе, сжимая палочку, и его лицо выражало такое ледяное презрение, что оно могло бы заморозить Чёрное озеро.       — Передавай привет кузине, Эйвери! — крикнул он, уже убегая. — Скажи, что я спрашивал о ней! Скажи, что её кудряшки — самое прекрасное, что я видел в этой жизни! И что я скучаю по нашим перепалкам! Она поймёт!       — Пошёл вон, Блэк! — донеслось в ответ, но Сириус уже нёсся по коридору, хохоча во всё горло и чувствуя, как адреналин бурлит в крови.       План почти удался. Ну, почти. В конце концов, разве это не лучший итог для Мародёров?       Эдмунд тем временем стоял в дверях купе, провожая взглядом убегающих Мародёров, и чувствовал, как внутри него закипает холодная, эйверевская ярость, которую он так хорошо знал и которую так редко позволял себе показывать. Его пальцы всё ещё сжимали палочку, хотя необходимость в ней уже отпала, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах проступили желваки. Да как он смеет? Да как он вообще смеет? Этот Блэк — предатель крови, позор своего рода, человек, который отверг собственную семью, — и он смеет вот так, небрежно, с этой своей дурацкой ухмылкой, говорить о Шарлотте? О его кузине? О той самой девочке, которую Эдмунд знал с пелёнок и которую обещал защищать? Это было не просто оскорбление — это было посягательство на то немногое, что Эдмунд считал по-настоящему своим. Свою семью. Свою кровь. Своих сестёр, которые, пусть и не были ему родными по прямой линии, но значили для него больше, чем кто-либо другой в этом мире. Даже больше, чем его долбанный папаша.       — Да как он смеет!.. — процедил он сквозь зубы, даже не заметив, что произнёс это вслух.       Мальсибер, стоявший рядом, хмыкнул и скрестил руки на груди.       — Блэк всегда был идиотом, — заметил он. — Не стоит тратить нервы свои на него, Эдмунд. Пойдём обратно к Северусу, он, должно быть, уже заждался. Да и, смею заметить, здесь воняет гриффиндорцами.       Но Эдмунд не слушал. Его внимание привлекла Мадлен Булстроуд, которая, растолкав своих спутников, ворвалась в купе и теперь стояла над сиденьем, глядя на свою раздутую заколку с таким выражением, будто ей только что сообщили о смерти любимого питомца. Её лицо, обычно надменное и самоуверенное, сейчас было искажено смесью ярости и почти детской обиды, и она напоминала маленького ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.       — Моя заколка!.. — воскликнула она, и её голос задрожал на грани между истерикой и плачем. — Моя любимая заколка! Мне её мама подарила! Она была такой красивой, такой изящной, а теперь… теперь на неё даже смотреть страшно! Это же просто уродство! Как они могли?! Эти гриффиндорские варвары! Эти дикари! Я им этого никогда не прощу! Никогда! Я напишу отцу! Я напишу в Министерство! Я потребую, чтобы их исключили! Чтобы их всех исключили! Чтобы их вообще в Хогвартс не пускали! Чтобы их…       — Мадлен, — тихо произнёс Эдмунд, и в его голосе прозвучала такая спокойная, уверенная твёрдость, что она немедленно замолчала и уставилась на него круглыми, всё ещё полными слёз глазами. — Дай мне свою заколку.       Мадлен, не задавая вопросов, дрожащей рукой подняла с сиденья раздутое серебряное нечто, больше похожее на оружие, чем на украшение, и протянула ему. Она смотрела на Эдмунда с тем самым выражением, которое появляется у людей, когда они видят рыцаря в сияющих доспехах. Он был высоким, красивым, с этими своими эйверевскими чертами лица — острыми, благородными, — и сейчас, когда он стоял здесь, спокойный и собранный, она чувствовала себя почти… защищённой. Почти в безопасности. Почти так, как будто ничего плохого больше не случится.       Эдмунд взял заколку в руку, повертел её, осмотрел и, направив на неё палочку, произнёс чётко и спокойно:       — Редуцио.       Заколка мгновенно сжалась, возвращаясь к своему первоначальному размеру. Маленькая серебряная змея снова стала изящной, тонкой, сияющей — точно такой же, какой была до того, как гриффиндорские придурки решили над ней пошутить. Эдмунд подержал её на ладони, проверяя, не осталось ли каких-то повреждений, а затем протянул Мадлен.       — Вот, — сказал он. — Как новенькая. Не благодари, это сущие пустяки.       Мадлен уставилась на заколку так, будто это было не просто украшение, а как минимум фамильная драгоценность, которую только что спасли из лап дракона. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом и обидой, озарилось восторгом. Она взяла заколку, прижала её к груди и посмотрела на Эдмунда снизу вверх с тем самым обожанием, которое обычно приберегают для героев, спасших мир.       — О, Эдмунд! — выдохнула она, и в её голосе прозвучало столько искренней, неподдельной благодарности, что даже Мальсибер закатил глаза. — Спасибо тебе! Огромное спасибо! Ты просто… ты просто невероятный! Ты спас мою заколку! Ты спас моё достоинство! Ты…       — Пустяки, — повторил Эдмунд, и на его губах промелькнула та самая улыбка, которую он обычно приберегал для своих сестёр — тёплая, чуть снисходительная, но искренняя. — Я просто не люблю, когда девочек обижают. Особенно таких, как ты, Мадлен. Ты заслуживаешь лучшего, чем эти гриффиндорские выходки.       Мадлен, услышав это, покраснела до корней волос и что-то пробормотала в ответ, но слова застряли у неё в горле. Патриция, стоявшая рядом, посмотрела на сестру с лёгкой усмешкой, но ничего не сказала — она слишком хорошо знала Мадлен, чтобы портить момент. Мальсибер же, напротив, не удержался:       — Ну всё, пойдём уже, — проворчал он. — Северус ждёт. И, к слову, меня сейчас вырвет от всей этой сладости. Эдмунд, ты что, неужели решил открыть курсы по спасению девиц?       — Не завидуй, Брюс, — ответил Эдмунд, убирая палочку в карман мантии. — Просто не каждый способен быть джентльменом. Это врождённое.       — Действительно, врождённое, — фыркнул Мальсибер, но беззлобно. — Ладно, герой, пошли. А то Северус решит, что нас похитили гриффиндорцы, и будет дуться до самого Хогвартса.       Эдмунд бросил последний взгляд на купе, на заколку в руках Мадлен, которая всё ещё прижимала её к груди, как сокровище, и кивнул. Он сделал то, что должен был. Защитил девочек. Поставил Блэка на место — ну… почти.

***

      В купе Валькирий, в отличие от Мародёров, царила уютная, расслабленная атмосфера, которая бывает только тогда, когда четыре лучшие подруги наконец-то собираются вместе после долгой разлуки и могут говорить обо всём на свете, не боясь, что их прервут. Шарлотта сидела у окна, поджав под себя ноги в новых итальянских туфельках, и лениво поправляла волосы — теперь уже прямые, непривычно гладкие, — пока Марлин, занявшая сиденье напротив, активно жестикулировала, пытаясь в лицах пересказать какую-то историю, случившуюся с ней летом. Лили сидела рядом с Марлин и то и дело вставляла замечания — когда успевала, потому что Марлин почти не замолкала. А Мэри, раскрасневшаяся и счастливая, сидела рядом с Шарлоттой и, судя по блеску в её тёмных глазах, готовилась поделиться чем-то очень важным.       — …и он такой высокий, Чарли, ты даже не представляешь! — Мэри всплеснула руками, и её мелкие кудряшки забавно подпрыгнули. — Выше моего папы, а мой папа, между прочим, почти шесть футов ростом! Он живёт в доме напротив, и каждое утро выходит за газетой в этой своей смешной пижаме с драконами — представляешь, у него пижама с драконами, хотя он магл! — и я каждый раз, когда это вижу, делаю вид, что просто прохожу мимо, а сама чуть не падаю в кусты! Он такой красивый, Чарли! У него волосы как у… как у… ну, как у принца из магловских сказок! Тёмные, волнистые, и он всегда их зачёсывает назад, но одна прядь вечно выбивается и падает на лоб, и это так…       — Мэри, — перебила её Марлин, оторвавшись от своего рассказа, — ты говоришь о нём уже пятнадцать минут. Ты вообще заметила, что мы уже приехали в Хогвартс? Точнее, ещё не приехали, но это не важно! Ты не сказала ни слова о том, как ты сдала экзамены, не спросила Чарли про её итальянские приключения, но мы уже знаем про его пижаму с драконами, про его причёску, про то, как он «однажды улыбнулся и у меня чуть сердце не остановилось»…       — Это потому что оно действительно чуть не остановилось! — возмутилась Мэри. — Ты бы сама посмотрела на него! Ты бы тоже забыла про экзамены! И вообще, я спросила Чарли про Италию! Просто это было до того, как ты начала рассказывать про квиддич, и мы все отвлеклись!       — Я не отвлекалась, — заметила Лили, которая, впрочем, тоже отвлеклась. — Я слушала и про квиддич, и про соседа Мэри. У меня многозадачность. Я могу одновременно волноваться за ваши академические успехи, радоваться за ваши романтические интересы и думать о том, что нам зададут по зельям.       — Ты всегда думаешь о зельях, — фыркнула Марлин. — Ты, наверное, даже во сне их варишь.       — Во сне я варю только самые сложные, — парировала Лили. — Простые мне не снятся.       Шарлотта слушала их перепалку и улыбалась. Она так скучала по этому — по этим глупым, бессмысленным спорам, по этому смеху, по этим разговорам, которые перескакивали с одной темы на другую, как снитч во время матча. В Шармбатоне у неё не было ничего подобного. В Шармбатоне она была одна — даже когда рядом были Адель или Маттео, это было не то. А здесь, в этом маленьком купе, пропахшем тыквенным соком и шоколадными лягушками, она чувствовала себя дома.       — Ладно, — сказала она, потянувшись к своей сумке, которая лежала на сиденье рядом. — Пока вы спорите, я хотела показать вам кое-что. Я взяла с собой несколько колдографий из Италии. Там есть одна, где мы с Луизой на фоне Фонтана Треви, и ещё одна с бабушкой — вы должны её увидеть, она просто великолепна, — и ещё…       Она расстегнула сумку и запустила туда руку, но вместо колдографий её пальцы наткнулись на что-то длинное, гладкое и совершенно неожиданное. Она нахмурилась, вытащила это что-то наружу и уставилась на него с выражением глубочайшего недоумения. В её руке лежала расчёска. Старая, деревянная, с несколькими сломанными зубчиками и маленькой гравировкой на ручке — «Л.Э.».       — Да что ж такое!.. — пробормотала Шарлотта, и Валькирии, прервав свои разговоры, уставились на неё. — Это расчёска Луизы. Опять.       — Что? — Марлин вытянула шею, пытаясь разглядеть находку. — Твоя сестра подкинула тебе расчёску? Зачем?       — Она не подкидывает, — Шарлотта закатила глаза с выражением бесконечного, но привычного терпения. — Она просто… оставляет свои вещи где попало, а потом не может их найти и бегает по всему дому — или по всему поезду — и ноет, что кто-то их украл. Хотя на самом деле она сама их куда-то засунула и забыла. Вот, — она потрясла расчёской в воздухе, — доказательство. Это уже третий раз за лето. Третий! Сначала она оставила свои духи в моей комнате и обвинила меня в краже. Потом она забыла свой дневник в библиотеке и сказала, что это я его спрятала, чтобы прочитать её секреты — будто мне есть дело до её секретов, — а теперь это. Расчёска в моей сумке, которую я даже не открывала с самого дома.       — Может, она просто скучает по тебе и таким образом хочет, чтобы ты к ней пришла? — предположила Мэри.       — Мэри, ты слишком добрая, — Шарлотта фыркнула. — Она не скучает. Она просто рассеянная. И безалаберная. И…       — И твоя сестра, — закончила Лили. — И ты её любишь. Так что давай, иди к ней. Отдай расчёску, а заодно проверь, не оставила ли она ещё что-нибудь в твоих вещах. Может, там ещё и её туфли найдутся.       — Или её кукла, — добавила Марлин. — Она же до сих пор с куклой спит?       — Спит, — подтвердила Шарлотта, поднимаясь. — И я не собираюсь это комментировать. Ладно, девочки, я быстро. Вернусь через пять минут. Если через десять меня не будет — значит, Луиза снова что-то потеряла, и я ищу это по всему поезду.       — Мы будем ждать! — крикнула Марлин ей вслед. — И если встретишь по пути того самого соседа Мэри — передай ему, что у него есть тайная поклонница!       — Марлин! — возмутилась Мэри, но Шарлотта уже вышла в коридор, всё ещё улыбаясь и сжимая в руке злополучную расчёску. Ей нужно было найти Луизу, отдать ей вещь и, возможно, прочитать короткую лекцию о том, что чужие сумки — не место для хранения личных вещей. Хотя, зная Луизу, лекция не поможет. Никогда не помогала.       Шарлотта пошла по коридору поезда, сжимая в руке расчёску Луизы и мысленно прокручивая в голове лекцию, которую она собиралась прочитать сестре. Лекция была длинной, убедительной и включала в себя такие пункты, как «твои вещи — это твои вещи, а мои вещи — это мои вещи» и «если ты ещё раз оставишь что-то в моей сумке, я за себя не ручаюсь». Она уже представляла лицо Луизы, когда та увидит расчёску и начнёт оправдываться — это было почти забавно, — и поэтому она не сразу заметила, что задержалась у поворота. Точнее, она задержалась не сама — её остановили голоса. Знакомые голоса, доносившиеся из приоткрытой двери одного из купе. Очень знакомые.       Она узнала их мгновенно. Северус Снейп — этот голос она слышала на каждом уроке зельеварения, тихий, вкрадчивый, с вечной ноткой презрения ко всему миру. Брюс Мальсибер — громкий, самоуверенный, с той самой маслянистой интонацией, которая всегда заставляла Шарлотту сжимать кулаки. И… Эдмунд. Её кузен. Её брат во всём, кроме прямого родства. И он был там, с ними.       Она замерла у двери, прижавшись спиной к стене, и затаила дыхание.       — …я тебе говорю, Снейп, это возможность, — голос Мальсибера звучал убеждённо, почти восторженно. — Ты слышал, что говорят о Тёмном Лорде? Он не просто какой-то там тёмный маг — он создаёт новый порядок. Новый мир. Мир, в котором чистокровные займут своё законное место, а все эти маглорождённые выскочки наконец-то узнают своё место. И мы можем быть частью этого. Ты представляешь, какие перспективы? Какая власть? Мы будем не просто волшебниками — мы будем элитой. Мы будем теми, кто вершит судьбы. И всё, что для этого нужно — принести клятву верности. Всего лишь клятву.       — Перспективы? — голос Снейпа был тихим, но в нём слышался тот самый холодный, аналитический расчёт, который Шарлотта так хорошо знала по урокам зельеварения. — Ты говоришь о перспективах, Мальсибер, но ты не думаешь о цене. А цена может быть очень высокой. Что, если он проиграет? Что тогда? Ты готов провести остаток жизни в Азкабане? Ты готов к тому, что твоя семья будет опозорена, твоё имя — проклято, а твоя свобода — отнята? Потому что я — нет. Я не собираюсь рисковать всем ради того, что может оказаться пустыми обещаниями. Ты-знаешь-кто могущественен, я не спорю. Но могущество — это ещё не гарантия победы. А те, кто проигрывает в таких играх, заканчивают очень, очень плохо. Дементоры не делают скидок на возраст и происхождение.       — Ты всегда был осторожным, Снейп, — в голосе Мальсибера послышалась насмешка. — Осторожным и трусливым. Иногда мне кажется, что тебе место не на Слизерине, а в Пуффендуе. Вечно думаешь, взвешиваешь, сомневаешься. А жизнь проходит мимо. Пока ты будешь взвешивать, другие займут место под солнцем. Другие получат власть, уважение, силу. А ты так и останешься в своей лаборатории, варить зелья для тех, кто смелее тебя.       — Осторожность — не трусость, — отрезал Снейп. — Это инстинкт самосохранения. И если ты думаешь, что я боюсь, ты ошибаешься. Я просто не вижу смысла рисковать головой ради того, что может оказаться мыльным пузырём. Если Лорд так силён, как ты говоришь, — пусть сначала докажет это. Пусть покажет, что его дело не проиграет. А потом я, может быть, и подумаю.       — Эдмунд, — голос Мальсибера стал вкрадчивым, почти маслянистым, — а ты что думаешь? Ты же у нас наследник. Ты же Эйвери. Твой дядя — Джеральд — он ведь уже с ними, разве нет? А твой отец… твой отец не в рядах, я знаю. Но разве это не повод задуматься? Если вы не с Лордом, значит, вы против него. А быть против него — это опасная позиция. Очень опасная.       Шарлотта замерла. Эдмунд. Она молилась про себя — молилась всем богам, в которых не верила, — чтобы он сказал «нет». Чтобы он послал Мальсибера куда подальше. Чтобы он остался тем Эдмундом, которого она знала. Но пауза затягивалась. И когда Эдмунд наконец заговорил, его голос звучал… тяжело. Как будто каждое слово давалось ему с трудом.       — Мой отец не в рядах, — произнёс он, и в его голосе было столько сложных, противоречивых эмоций, что Шарлотта невольно подалась ближе к двери, чтобы расслышать. — И это ставит нас в уязвимое положение. Ты прав, Брюс. Если ты не с Лордом, значит, ты потенциальный враг. А врагов он не щадит. Я думаю об этом каждый день. Я думаю о том, что будет с моей матерью, с моей сестрой, с моими кузинами, если мы окажемся не на той стороне. Я думаю о том, что наш род — один из древнейших в Британии — может просто исчезнуть, потому что мы не приняли правильное решение в правильное время. И я хочу быть с теми, кто силён. С теми, кто может защитить и кто победит. Но…       Он замолчал, и Шарлотта услышала, как он тяжело вздохнул.       — Но я также думаю о том, что будет, если он проиграет. Если Тёмный Лорд падёт — а такое тоже возможно, как бы мы ни верили в его могущество, — то все, кто носит Метку, все, кто присягнул ему на верность, окажутся за решёткой. Или хуже. И тогда наша семья — наша фамилия — будет запятнана навечно. Не просто одним предателем крови, не просто одним неудачным браком, а настоящим клеймом. Мы станем пособниками тёмных магов. Теми, кого проклинают. Кого боятся и презирают одновременно. Я не хочу этого ни для Арабеллы, ни для Луизы, ни для Шарлотты. Они не заслужили такого будущего.       — Ты слишком много думаешь о других, Эдмунд, — голос Мальсибера стал холоднее. — О сёстрах, о кузинах. А кто подумает о тебе? Кто защитит тебя, если ты останешься один? Твой отец не защитит — он сам прячется. Джеральд? Джеральд уже сделал свой выбор, и он не включает тебя. Ты сам по себе. И если ты не выберешь сторону сейчас, завтра может быть поздно. Потому что когда Лорд Волдеморт придёт к власти — а он придёт, я в этом уверен, — он не будет разбираться, кто колебался, а кто был против. Он будет смотреть только на то, кто с ним, а кто нет. И те, кто не с ним, пожалеют.       — Я понимаю, — тихо ответил Эдмунд. — Я всё понимаю, Брюс. Но именно поэтому я не могу решить прямо сейчас. Это слишком серьёзно. Это не просто выбор между «да» и «нет». Это выбор между безопасностью и честью. Между защитой семьи и риском её уничтожить. Я должен подумать. Я должен взвесить всё. И когда придёт время — я сделаю выбор. Но не сейчас.       Шарлотта не дослушала. Она оттолкнулась от стены и быстрым шагом, почти бегом, двинулась дальше по коридору, подальше от этого купе, от этих голосов, от этих слов. Её трясло. Её буквально трясло от ярости, от страха, от отвращения. Эдмунд! Её кузен! Её почти-брат! И он стоял там и слушал, как его друзья обсуждают, стоит ли примкнуть к убийцам, и не сказал «нет». Не сказал «вы с ума сошли». Не сказал «я никогда не стану одним из них». Он колебался. Он взвешивал. Он говорил о защите семьи, но разве можно защитить семью, став одним из тех, кто её уничтожает? Разве можно защитить Арабеллу, Луизу, её саму, присоединившись к Пожирателям смерти?       Она ненавидела их. Ненавидела Пожирателей смерти — всех до единого, от самого Тёмного Лорда до последнего новобранца. Ненавидела их за Лютный переулок. За Марту, которая больше никогда не сможет говорить и смотреть обоими глазами. За Айзека, который даже не успел узнать, что такое жизнь. За Аврелия, которого они помогли убить — может, не лично, но они были частью той же машины, того же движения, которое уничтожило её семью изнутри. За то, что её отец был одним из них. За то, что ей приходилось скрывать, что она знает. За то, что ей приходилось делать вид, что всё в порядке. За то, что она не могла никому рассказать.       И теперь Эдмунд — её Эдмунд — тоже может стать одним из них. Эта мысль жгла её изнутри, как кислота. Она сжала расчёску Луизы так сильно, что зубчики впились в ладонь, но даже не заметила боли. Она должна была что-то сделать. Должна была как-то остановить это. Но что она могла? Что могла сделать четырнадцатилетняя девчонка против целой организации тёмных магов, которая с каждым днём становилась всё сильнее?       Сердце колотилось где-то в горле, а мысли метались, как стая перепуганных птиц. Шарлотта закрыла глаза и заставила себя сделать глубокий вдох, потом ещё один, потом ещё.       «Успокойся. Успокойся, Чарли. Ты не можешь сейчас сорваться. Ты не можешь зайти к Луизе с таким лицом. Она сразу всё поймёт. Она всегда всё понимает, даже когда не показывает этого», — мысль пронеслась в голове.       Она не знала, сможет ли она спасти Эдмунда. Эта мысль пульсировала в висках, как открытая рана. Но она знала одно: она попытается. Она сделает всё, что в её силах, чтобы вытащить его из этой ямы, в которую его затягивали Мальсибер и его дружки. Она поговорит с ним — не сейчас, не в поезде, где их могут подслушать, а позже, в Хогвартсе, когда найдёт подходящий момент. Она скажет ему, что Пожиратели смерти — это не вариант. Что они не защищают семьи, а разрушают их. Что она знает больше, чем он думает, и что он должен ей поверить. Что он должен довериться ей, даже если она не сможет рассказать ему всё.       Она глубоко вздохнула, расправила плечи и заставила себя идти дальше. Купе Луизы было в конце вагона — она знала это, потому что Луиза ещё на платформе успела ей сообщить, где они сидят, и попросить «зайти хоть на минутку, пожалуйста-пожалуйста, Чарли, я так хочу, чтобы ты познакомилась с ребятами поближе». Шарлотта тогда отмахнулась, но теперь была рада, что знает, куда идти. Ей нужно было отвлечься, увидеть сестру и хоть на минуту почувствовать себя нормальной.       Она нашла нужное купе и, не колеблясь, отодвинула дверь.       — Всем привет, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо. — Луиза, я принесла тебе твою расчёску. Опять! Ты оставила её в моей сумке. Уже третий раз за лето, если что. Я веду счёт.       В купе воцарилась короткая пауза — все обернулись к ней. Луиза сидела у окна, рядом с Барти, который что-то увлечённо рассказывал, но тут же замолчал. Регулус, сидевший напротив, оторвался от книги, которую, казалось, читал с самого отправления поезда, и вежливо кивнул. Эван, лениво развалившийся на сиденье, приподнял бровь. А Пандора — светловолосая, с мечтательной улыбкой — помахала ей рукой так, будто они были старыми подругами, хотя они виделись всего пару раз.       — Чарли! — Луиза просияла, но уже через секунду её лицо изменилось. Она взяла расчёску из рук сестры, пробормотала «ой, я искала её всё утро», но её глаза уже пристально вглядывались в лицо Шарлотты. — Что с тобой? Ты какая-то… бледная. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Я в порядке, — быстро ответила Шарлотта, надеясь, что голос прозвучит убедительно. — Просто устала. Долгая дорога.       — Ты бледная, — повторила Луиза, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что что-то не так. — И у тебя руки дрожат. И глаза… у тебя глаза какие-то странные. Как будто ты только что увидела что-то страшное. Что случилось?       — Ничего, — Шарлотта покачала головой. — Правда, Лу, я просто…       — Это мозгошмыги, — вдруг произнесла Пандора таким тоном, будто сообщала очевидный факт, который все вокруг просто отказывались признавать.       В купе снова повисла пауза. Шарлотта уставилась на Пандору, пытаясь понять, ослышалась ли она. Луиза перевела взгляд с сестры на подругу и обратно. Регулус медленно закрыл книгу, явно поняв, что сейчас произойдёт что-то интересное. Эван, напротив, закатил глаза — кажется, он уже привык к подобным заявлениям своей кузины. Барти наклонился вперёд с выражением живейшего любопытства.       — Мозго… что? — переспросила Шарлотта.       — Мозгошмыги, — повторила Пандора, и её голос прозвучал так спокойно и уверенно, будто она говорила о чём-то совершенно обыденном. — Это такие крошечные существа. Они проникают в мозг через ухо. Или через нос… Или, может быть, через глаз — я ещё не до конца выяснила, но они точно существуют. Я знаю, потому что однажды один из них попал в мою голову. Я вдруг стала очень рассеянной, забывала, куда иду, и не могла вспомнить, что делала минуту назад. А потом я услышала, как он жужжит. Это был очень тихий жужжащий звук, как будто у меня в голове завелась пчела, только не пчела, а что-то другое. Я назвала это мозгошмыгом. И я уверена, что они повсюду. Они прячутся и ждут момента, чтобы залезть к нам в голову!..       — Мозгошмыг, — медленно повторила Шарлотта, и на её губах против воли заиграла слабая улыбка. — Это… очень интересно, Пандора. И что же ты сделала с тем, который попал в твою голову?       — Я его выгнала, — ответила Пандора, поднимаясь с сиденья. — Нужно хлопнуть возле уха. Вот так. Это создаёт вибрацию, которая им не нравится. Они покидают мозг и улетают прочь. Очень просто, даже ребёнок справится.       И прежде чем Шарлотта успела что-то возразить, Пандора подошла к ней, встала на цыпочки и с размаху хлопнула в ладоши прямо возле её левого уха. Звук был таким громким и неожиданным, что Шарлотта отшатнулась, а Луиза едва не уронила свою расчёску.       — Вот, — удовлетворённо произнесла Пандора, отступая на шаг и разглядывая Шарлотту так, будто только что совершила сложнейшую операцию. — Готово. Если там был мозгошмыг, он уже улетел. Если их было два — нужно хлопнуть ещё раз у другого уха, но обычно хватает одного.       — Я… — Шарлотта потрясла головой, пытаясь прийти в себя после неожиданной атаки. — Спасибо, Пандора. Я чувствую себя… гораздо лучше. Определённо. Это было очень… эффективно.       — Я знаю, — кивнула Пандора с той самой безмятежной улыбкой, которая всегда заставляла окружающих гадать, шутит она или говорит абсолютно серьёзно. — Если мозгошмыги вернутся, ты всегда можешь позвать меня. У меня уже есть опыт. Я думаю, я могла бы написать о них научную статью. Или сказку. Или научную сказку... Что-то среднее.       — Я обязательно прочитаю, когда ты её напишешь, — пообещала Шарлотта, и, к своему удивлению, поняла, что улыбается уже по-настоящему. — А теперь мне, наверное, пора обратно к подругам. Я просто зашла отдать расчёску. Луиза, больше не теряй её.       — Постараюсь, — Луиза всё ещё смотрела на сестру с лёгкой тревогой, но уже не такой явной. — Ты точно в порядке?       — Теперь — да, — ответила Шарлотта, и это было почти правдой. — Пандора меня вылечила, мозгошмыги побеждены, а я в безопасности.       Она попрощалась с компанией — Регулус снова вежливо кивнул, Эван лениво помахал рукой, Барти что-то пробормотал про «научную ценность мозгошмыгов», а Пандора улыбнулась так, будто Шарлотта только что подтвердила её теорию о существовании невидимых мозговых существ. Луиза обняла сестру на прощание — быстро, но крепко, — и Шарлотта вышла обратно в коридор.       На душе было странно. Разговор Эдмунда всё ещё звучал в её голове, как эхо далёкого грома, но после хлопка Пандоры и нелепого обсуждения мозгошмыгов она чувствовала себя чуть менее разбитой. Может, это и было то, что ей нужно — немного абсурда, смеха и напоминания о том, что жизнь не состоит только из Пожирателей, предательств и страшных тайн. Иногда в ней были мозгошмыги. И это было… хорошо.

***

      — Чарли, торопись уже! — голос Марлин раздался откуда-то из коридора, перекрывая гул десятков учеников, которые уже начали вываливаться из вагонов на платформу. — Поезд остановился, все выходят, а ты до сих пор возишься! Мы так и до Хогвартса не доберёмся, потому что ты решаешь, под каким углом тебе завязать галстук!       — Я не решаю, под каким углом, — отозвалась Шарлотта, всё ещё стоя перед зеркалом в купе. Она поправила воротник белой рубашки, накинула мантию — тёмно-серую, с гербом Гриффиндора, — и теперь пыталась завязать галстук так, чтобы он сидел идеально. Золотые и алые полосы переплетались в её пальцах, но узел получался то слишком тугим, то слишком свободным, то кривым, и она уже начинала терять терпение.       — Ты там уснула, что ли?! — Марлин просунула голову в дверь купе и уставилась на подругу. — Чарли, ты серьёзно? Ты завязываешь галстук уже пять минут! Пять! Это рекорд даже для тебя! Мэри уже вышла, Лили уже вышла, даже Петтигрю уже вышел, а он, между прочим, всегда последний! Ты хочешь, чтобы нас оставили на платформе и мы добирались до замка пешком? Через Запретный лес? В темноте?       — В темноте, — задумчиво произнесла Шарлотта, наконец-то справившись с узлом, — мы могли бы встретить акромантулов. Или оборотня. Или стаю диких кентавров, которые решили, что мы нарушили их границы. Это было бы очень познавательное приключение.       — Ты иногда говоришь такие вещи, что мне становится страшно, — заявила Марлин. — Галстук завязан, мантия надета, волосы расчёсаны — всё, пошли! Быстро! Живо! Бодрым шагом!       Шарлотта фыркнула, но послушно подхватила свою сумку и вышла в коридор, где её уже ждали Лили и Мэри. Лили, как всегда, выглядела безупречно — её галстук был завязан так ровно, что, казалось, она использовала линейку. Мэри, напротив, уже успела растрепать свои мелкие кудряшки, и теперь пыталась пригладить их ладонью, не глядя в зеркало. Марлин вообще не заморачивалась: её галстук был завязан кое-как, а мантия накинута на одно плечо, как будто она собиралась не в замок, а на неформальную вечеринку.       — Ну наконец-то! — выдохнула Лили, когда Шарлотта появилась в дверях. — Я уже думала, что ты решила остаться в поезде и доехать обратно до Лондона.       — Я хотела бы посмотреть на то, как ты доедешь обратно до Лондона, — заметила Мэри. — Это было бы грустно. Мы бы плакали. Но ты всё-таки вышла, и это хорошо. Правда, Марлин уже начала паниковать, что ты пропустишь праздничный ужин. А праздничный ужин — это святое.       — Праздничный ужин — это святое, — подтвердила Марлин. — Особенно пудинг. Если я из-за тебя пропущу пудинг, я тебя никогда не прощу.       — Я бы тоже себя не простила, — согласилась Шарлотта. — Но я здесь, так что пудинг спасён. Идём.       Они вышли из поезда на платформу, и Шарлотта на мгновение остановилась, глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух. Платформа была освещена фонарями, которые покачивались на ветру, отбрасывая длинные, дрожащие тени, и повсюду сновали ученики — кто-то нёс чемоданы, кто-то тащил клетки с совами, кто-то просто стоял и ждал указаний. Где-то впереди, над толпой, возвышался знакомый силуэт, и Шарлотта, увидев его, невольно улыбнулась.       — Смотрите, Хагрид! — воскликнула она, указывая вперёд. — О, Мерлин, я не видела его целый год! Мы должны поздороваться!       — Точно! — поддержала Марлин. — Я тоже его не видела! Точнее, видела, но только издалека, когда он водил младшекурсников в Запретный лес. Но я не подходила, я была занята квиддичем. Идём, идём!       Они вчетвером двинулись сквозь толпу, лавируя между первокурсниками, которые испуганно озирались по сторонам, и старшекурсниками, которые шли с таким видом, будто уже устали от всего этого. Хагрид стоял у края платформы, возвышаясь над всеми, как добродушный великан, и громогласно направлял первокурсников к лодкам, одновременно пытаясь успокоить чью-то испуганную сову, которая билась в клетке.       — Хагрид! — крикнула Шарлотта, подходя ближе. — Хагрид, здравствуйте!       Лесничий обернулся, и его лицо, заросшее густой бородой, озарилось широкой, добродушной улыбкой. Он окинул взглядом четырёх девушек, задержался на Марлин, на Мэри, на Лили — и затем перевёл взгляд на Шарлотту. Его брови чуть сдвинулись, и он наклонился, вглядываясь в неё с тем самым выражением, которое бывает у людей, пытающихся вспомнить, где они видели кого-то раньше.       — О, привет, привет! — прогудел он. — Рад вас видеть, девочки! А ты… — он прищурился, разглядывая Шарлотту, — прости, я тебя чой-то не припомню. Ты новенькая, шоль? Перевелась откуда-то? У тебя лицо знакомое, но я, честно говоря, теряюсь. Старый становлюсь, память уже не та. Но ты не обижайся! Я всех люблю, и новеньких тоже. Добро пожаловать в Хогвартс!       Шарлотта не выдержала и рассмеялась. Она откинула прядь прямых волос за плечо и, всё ещё улыбаясь, ответила:       — Хагрид, это я. Шарлотта Эйвери. Я просто выпрямила волосы. Вы меня не узнали из-за этого?       Хагрид уставился на неё, и его глаза, маленькие и блестящие, как у жука, расширились от удивления. Потом он громогласно расхохотался, и его смех прокатился по платформе, как раскат грома, заставив нескольких первокурсников подпрыгнуть от неожиданности.       — Эйвери! — воскликнул он, хлопнув себя по колену огромной ладонью. — Шарлотта Эйвери! Ну, конечно! А я-то думаю — лицо знакомое, а кто такая, не пойму! Твои кудряшки! Где твои кудряшки, девочка?! Ты без них совсем другая! Я бы тебя и не узнал, честное слово! Ты как… как другой человек! В хорошем смысле, конечно, в хорошем! Выглядишь замечательно, правда! Прям как леди с картинки!       — Спасибо, Хагрид, — Шарлотта улыбнулась ещё шире. — Я решила попробовать что-то новое.       — Ну, тебе идёт, — кивнул Хагрид, всё ещё разглядывая её с нескрываемым любопытством. — И прямые волосы тебе идут, и кудряшки шли. Ты вообще красивая девчонка, так что тебе всё к лицу. Ну, рассказывай, как прошёл год в этой Франции? Говорят, ты там навела шороху! Я слышал кое-что от профессора Дамблдора — он, конечно, не в подробностях, но всё равно! Ты у нас героиня, Эйвери!       — Я бы не сказала, что героиня, — скромно ответила Шарлотта, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. — Скорее, я просто не дала себя в обиду.       — Вот это правильно! — Хагрид одобрительно кивнул. — Никогда не давай себя в обиду. Это я всегда говорю. Ну, идите, девочки, идите, а то кареты вас ждут. А мне ещё первокурсников к лодкам вести — они вон уже трясутся от страха, бедняги. Но ничего, привыкнут! Все привыкают! Хогвартс — он такой, он всех принимает. Рад был вас видеть! Особенно тебя, Эйвери, с твоими новыми волосами! Прям как новенькая! Но я тебя теперь запомню, не переживай!       — До встречи, Хагрид! — хором сказали Валькирии, и Шарлотта, всё ещё улыбаясь, направилась вместе с ними к каретам.       Уже забравшись в карету, девочки расселись по местам — Шарлотта у окна, Марлин напротив неё, Лили и Мэри по бокам. Они всё ещё обсуждали встречу с Хагридом, когда дверца кареты вдруг снова распахнулась, и внутрь заглянула девушка. Высокая, с длинными тёмными волосами, которые обрамляли её лицо, и карими глазами, горевшими тем самым дерзким огоньком, который обычно совершенно не вязался с образом типичной пуффендуйки. На ней была мантия с гербом Пуффендуя, но её вид — уверенный, почти вызывающий — говорил о том, что она не собиралась соответствовать никаким стереотипам.       — Салют, девчонки, — произнесла она, облокачиваясь на дверцу кареты. — Можно я с вами? Одной скучно, а вы вроде как раз вчетвером, но места ещё много. Я не помешаю?       Валькирии переглянулись. Шарлотта пожала плечами — она была не против, места действительно хватало. Марлин кивнула, Лили чуть подвинулась, освобождая место рядом с собой, а Мэри, которая всегда была самой дружелюбной, тут же заулыбалась и замахала рукой:       — Конечно, залезай, Элеонора! Мы как раз обсуждали, как Хагрид не узнал Чарли. Представляешь, он подумал, что она новенькая! Из-за волос!       Элеонора Макмиллан — младшая сестра Виктора Макмиллана, бывший староста Гриффиндора, — ловко забралась внутрь и устроилась рядом с Лили, поправив мантию. Она перевела взгляд на Шарлотту и, окинув её оценивающим, но совершенно не враждебным взглядом, присвистнула:       — Кстати о волосах. Эйвери, ты выглядишь просто потрясающе. Серьёзно. Я тебя сначала и не узнала, когда ты проходила мимо. Эти прямые волосы тебе безумно идут. Ты теперь как будто с обложки журнала сошла. Как тебе вообще удалось их так выпрямить? Это какое-то зелье?       — «Простоблеск», — ответила Шарлотта, чувствуя, как уголки её губ поднимаются в улыбке. — Его Флимонт Поттер изобрёл, очень удобная вещь. Я просто устала от кудряшек и решила попробовать что-то новое.       — Ну, результат отличный, — Элеонора кивнула. — Ты вообще за этот год сильно изменилась. Я помню тебя до Шармбатона — ты была такая… ну, кудрявая. И очки носила. А теперь как будто другой человек. В хорошем смысле. Загадочная такая стала. Явно французы на тебя повлияли.       — Итальянцы, — поправила Шарлотта. — Я полтора месяца гостила у бабушки в Италии. Там, кстати, совсем другая мода. Я там и гардероб обновила, и косметику купила. Но это уже отдельная история.       — О, я хочу её услышать, — заявила Элеонора. — Но сначала дайте мне переварить новость о том, что Хагрид тебя не узнал. Это просто легендарно. Бедняга Хагрид — он такой добрый, но память у него, конечно, дырявая, как решето. Помню, как он однажды меня назвал «та самая девочка с косичками», хотя у меня никогда в жизни не было косичек.       — Меня он однажды назвал «Поттер», — фыркнула Марлин. — А я даже не Поттер! Я Маккиннон! Но у него все гриффиндорцы — либо Поттеры, либо Уизли, либо «та самая девочка с чем-нибудь». Это такая его особенность.       — Это потому что у него слишком много забот, — вступилась за лесничего Лили. — Он следит за всем Запретным лесом и первокурсниками, а вы хотите, чтобы он ещё и имена запоминал? Это несправедливо.       — Лили, ты всегда его защищаешь, — улыбнулась Мэри. — Но это правда мило. Мне кажется, Хагрид — один из самых добрых людей в Хогвартсе. Он никого не обидит, даже если не помнит твоего имени.       — Кстати, о добрых людях, — Шарлотта перевела взгляд на Элеонору. — Как там твой брат? Вик? Я его весь год не видела — он же выпустился, да? Я, наверное, просто пропустила этот момент, но… погоди, он правда уже выпустился? В прошлом году?       — Да, — кивнула Элеонора. — В прошлом году. Ты что, не знала? Он же был на седьмом курсе, когда ты уехала. Так что да, наш великий и ужасный староста Гриффиндора покинул стены Хогвартса. Теперь он — взрослый человек с дипломом. Представляешь? Вик Макмиллан — взрослый. Звучит как начало анекдота.       — О нет, — Шарлотта прижала руку к груди, и на её лице отразилось искреннее, неподдельное огорчение. — Нет-нет-нет. Как же так? Он был лучшим старостой! Лучше него вообще никого не было! Я помню, как он на первом курсе набил лицо Люциусу Малфою прямо в коридоре! Малфой потом неделю ходил с фингалом и делал вид, что это «почётная боевая рана»! А Вик просто стоял и улыбался, как будто ничего не случилось! Он был героем Гриффиндора! Он был легендой!       — Да, да, да, — Элеонора закатила глаза, но было видно, что она гордится братом. — Я слышала эту историю примерно миллион раз. И от него, и от его друзей, и от случайных людей в коридоре, которые почему-то считают своим долгом пересказать её мне. «О, ты сестра Вика Макмиллана? Тот самый, который Малфою врезал?» Как будто это единственное, что он сделал за семь лет учёбы. Но вообще — да, он был крутым старостой. Даже Дамблдор это признавал. А уж Дамблдор, как ты знаешь, редко кого хвалит просто так.       — И что он теперь делает? — спросила Марлин. — Он же, кажется, собирался в мракоборцы?       — Да, — Элеонора кивнула. — Он поступил в Аврорат. Сейчас проходит стажировку, но это всё скучно. Вы лучше спросите, что он устроил на выпускном. Вот где был настоящий Вик.       — Что?! — Марлин подалась вперёд с таким азартом, будто ей только что пообещали показать украденный снитч. — Что он устроил?! Рассказывай немедленно! Я хочу знать все подробности! Каждую деталь! Не упускай ничего!       Элеонора выдержала драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом, и откинулась на спинку сиденья.       — Ну, в общем, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки сказителя, который собирается поведать великую легенду, — выпускной, торжественная церемония, все в парадных мантиях. Родители, профессора, Дамблдор с речью, Макгонагалл с таким лицом, будто она готова отдать полжизни, лишь бы всё это поскорее закончилось. И Вик — мой брат, который до этого три года ходил вокруг Амели Мартин, как гиппогриф вокруг еды, и не решался ей даже слово сказать. Ну, то есть они работали вместе — оба старосты Гриффиндора, — так что они постоянно общались, но он ни разу не дал ей понять, что она ему нравится. Он дома все уши прожужжал — «Амели сегодня так улыбнулась», «Амели сегодня была в синем платье», «Амели так хорошо организовала дежурство». Мама уже устала слушать и говорила: «Вик, либо ты ей признаешься, либо я сама пойду и сделаю это за тебя». А он всё не решался.       — Типичный мужчина, — вставила Марлин. — Ждёт, пока женщина сама всё сделает.       — Именно! — Элеонора хлопнула себя по колену. — Но на выпускном, когда всё закончилось — речи, дипломы, прощания и весь этот пафос, — он вдруг подошёл к ней. При всех! Когда я говорю при всех, это значит, что реально при всех: при Дамблдоре, Маккошке Минни, родителях, которые чуть не упали в обморок. И поцеловал её прямо там. На глазах у всей школы. Это было… это было эпично. Дамблдор аплодировал, Макгонагалл пыталась сохранить лицо, но у неё тоже дрогнули уголки губ. А мама рыдала.       — О, Мерлин! — Мэри прижала руки к груди. — Это так романтично! Как в книжках!       — Да, — Элеонора ухмыльнулась. — А потом Амели сказала: «Вик, ты идиот, я ждала этого три года». И поцеловала его в ответ. Так что теперь они вместе. И он до сих пор смущается, когда я ему напоминаю об этом.       В карете воцарилась короткая пауза, а потом все четверо разразились смехом, восторженными возгласами и комментариями. Шарлотта качала головой, всё ещё улыбаясь, и думала о том, что да — Вик был лучшим.       — Кстати, раз уж мы заговорили о мальчиках, — Элеонора подалась вперёд, и в её глазах заплясали те самые озорные искры, которые обычно предвещали вопрос, способный поставить в тупик кого угодно, — вы же гриффиндорки и знаете всех. Может, ответите мне на один очень важный вопрос?       — Смотря какой, — осторожно ответила Лили, которая уже научилась не давать обещаний, не узнав заранее, о чём речь.       — Вы не знаете, есть ли у Римуса Люпина девушка?       В карете повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном цокают копыта фестралов по гравию. Марлин замерла с открытым ртом. Мэри уставилась на Элеонору, часто моргая, будто пыталась убедиться, что не ослышалась. Лили медленно перевела взгляд с Элеоноры на Шарлотту, потом обратно, и на её лице отразилось глубочайшее недоумение. Шарлотта, в свою очередь, чувствовала, как брови сами собой ползут вверх, и не могла их остановить.       — Римус Люпин? — переспросила Марлин таким тоном, будто Элеонора только что спросила, не замужем ли профессор Макгонагалл. — Ты серьёзно? Римус? Люпин? Зануда, который вечно сидит с книжкой и говорит: «Джеймс, это плохая идея»?       — Ну да, — Элеонора пожала плечами, ничуть не смутившись. — А что? Он за лето очень вытянулся. Вы, может, не заметили, но он стал… ну, симпатичным. Очень симпатичным. У него теперь такие плечи стали — не то что в прошлом году, когда он был как тростинка. И лицо у него приятное, особенно когда он улыбается. А он редко улыбается, но когда улыбается — это что-то невероятное. И он очень милый. Вежливый. Всегда поможет, если попросишь. И не хамит, в отличие от некоторых, — она покосилась куда-то в сторону, будто намекая на кого-то конкретного. — Я, честно говоря, думала, что у него кто-то есть. Но если нет…       — Так, стоп, — Марлин выставила вперёд ладонь с таким видом, будто останавливала движение на оживлённой улице. — Давай разберёмся. Ты хочешь сказать, что тебе нравится Римус Люпин? Наш Римус, который постоянно напоминает нам о домашних заданиях? Который пьёт чай без сахара, потому что «сахар вреден для концентрации»? Который читает книги без перерыва? Этот Римус?       — Да, этот Римус, — Элеонора скрестила руки на груди с вызовом. — А что? Во-первых, он не зануда, а ответственный. Это разные вещи. Во-вторых, он не просто читает книги — он разбирается в том, что читает. И с ним есть о чём поговорить, в отличие от большинства парней, которые только и могут, что обсуждать квиддич и хвастаться тем, кто кого побил на дуэли. А в-третьих, посмотри на него: у него глаза добрые. И улыбка. И вообще, я не понимаю, почему вы так на меня уставились… По-моему, всё очевидно.       — Очевидно, что ты сошла с ума, — заявила Марлин, но без злобы, скорее с искренним недоумением. — Ладно, если тебе нравятся такие зануды — это твой выбор. Но давай я тебе лучше предложу кого-нибудь поинтереснее. Вот, например, Гидеон Пруэтт. Он высокий, рыжий, играет за сборную Гриффиндора — ну, будет играть, если пройдёт отбор, — и у него отличное чувство юмора. Мы с ним как-то раз чуть не снесли теплицу профессора Стебль, когда тренировались в бросках. Или Эдгар Мерфи — он, конечно, иногда странный, но зато очень умный и всегда готов помочь с домашним заданием по трансфигурации. Или… о, Сириус Блэк! Он, конечно, тот ещё придурок, но зато какой красивый! Эти его глаза, эта ухмылка… Он похож на магловского рок-музыканта!       — Не надо Блэка, — отрезала Шарлотта.       Её голос прозвучал резче, чем она хотела. Гораздо резче. В карете мгновенно повисла напряжённая тишина. Марлин замерла с открытым ртом, не закончив фразу. Мэри перевела взгляд с Шарлотты на Марлин и обратно, явно пытаясь понять, что сейчас произошло. Лили, которая сидела рядом с Элеонорой, тактично кашлянула в кулак. А сама Элеонора уставилась на Шарлотту с выражением живейшего любопытства, и её карие глаза заблестели.       Шарлотта, осознав, что сказала это вслух, и что прозвучало это совсем не так, как она хотела, быстро добавила, стараясь говорить спокойно:       — Блэк — придурок. Он вечно ко всем цепляется, считает себя пупом земли, и я не понимаю, почему кто-то вообще может считать его красивым. Он надоедливый, самовлюблённый и… и вообще, все девочки должны его игнорировать! Это было бы лучшее наказание для него. Он бы не вынес, если бы на него никто не обращал внимания. Он питается вниманием, как дементор — счастьем. Так что нет. Не надо Блэка. Никому. Никогда.       Она замолчала, чувствуя, как щёки предательски краснеют, и уставилась в окно, делая вид, что её очень заинтересовали фестралы, которых она, кстати, видела смутно — издалека, в ту ночь, когда Пожиратели напали на Лютный переулок. Она не пережила горе от потери, ибо человек ей был совершенно не знаком, но видела, как его душа погасла.       Валькирии многозначительно переглянулись: Марлин прищурилась с видом детектива, Мэри прижала ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку, а Лили покачала головой с выражением «ну-ну, Эйвери, рассказывай». Элеонора, напротив, ухмыльнулась ещё шире и откинулась на спинку сиденья.       — Интересно, — произнесла она, растягивая слово с видимым удовольствием. — Очень интересно. Ты так эмоционально отреагировала, Эйвери, как будто у тебя личные счёты с этим Блэком. Или, может, не только счёты? Может, он тебе…       — Ничего он мне не! — оборвала её Шарлотта, всё ещё глядя в окно. — Я просто объективно оцениваю его личность. И моя оценка — неудовлетворительная.       Макмиллан всё ещё ухмылялась, но, поймав предостерегающий взгляд Лили, решила не развивать тему. Марлин хмыкнула, Мэри спрятала улыбку за ладонью, и напряжение, только что висевшее в воздухе, рассеялось так же быстро, как и появилось. В конце концов, это был всего лишь очередной разговор о мальчиках — один из десятков, которые они вели каждый год, и не стоило превращать его во что-то большее.       — Ладно, ладно, — Марлин примирительно подняла руки. — Блэка не предлагать, Римус — зануда, но это мы ещё посмотрим, Гидеон и Эдгар — в списке кандидатов. Элеонора, у тебя отличный вкус на тех, кто «вытянулся за лето». Мы будем следить за развитием событий.       — Обязательно, — кивнула Элеонора и подмигнула Шарлотте, которая наконец-то отвернулась от окна и теперь смотрела на неё с выражением «я всё ещё здесь, и я всё слышу».       Карета дёрнулась и остановилась. За окном уже виднелись освещённые башни Хогвартса — величественного, древнего замка, который был домом для них всех. Где-то впереди их ждал Большой зал, праздничный ужин, распределение первокурсников и долгожданное возвращение к привычной жизни. Шарлотта поправила галстук, одёрнула мантию и первой шагнула к выходу из кареты.

***

      Гостиная Гриффиндора встретила их привычным гулом голосов, потрескиванием камина и запахом старого дерева, который Шарлотта помнила с первого курса. Они поднялись по винтовой лестнице в спальню девочек, и едва Шарлотта переступила порог, как её охватило то самое чувство, которое она не испытывала целый год: чувство, что она действительно дома. Её кровать стояла на том же месте, что и раньше, застеленная алым покрывалом с золотой каймой, и выглядела так, будто ждала её всё это время.       Шарлотта, не раздумывая ни секунды, с разбегу плюхнулась на неё, раскинув руки в стороны и уставившись в балдахин. Перина мягко спружинила под ней, и она издала глубокий, почти театральный вздох облегчения.       — Моя родненькая кровать!.. — воскликнула она, обращаясь к потолку. — Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала! Я спала на французских кроватях, на итальянских кроватях, но ни одна из них не сравнится с тобой! Ты — лучшая кровать в моей жизни! Если бы кроватям давали ордена, у тебя был бы Мерлин первой степени!       — Ты разговариваешь с кроватью, — заметила Лили, которая уже раскладывала свои вещи на тумбочке. — Это новый уровень привязанности. Я бы даже сказала… нездоровый.       — Ты просто не понимаешь, — ответила Шарлотта, всё ещё глядя в потолок. — Ты не была в Шармбатоне, а там другие кровати. Они красивые, да, но они не родные. А эта пахнет Хогвартсом. Я могла бы лежать здесь вечность.       — Ну, вечность у тебя не получится, — вставила Марлин, которая тем временем копалась в своём чемодане. — Потому что через полчаса нам надо быть в Большом зале. Так что поднимайся давай. У меня для вас кое-что есть.       Шарлотта неохотно села на кровати и увидела, как Марлин извлекла из чемодана колдограф — новенький, блестящий, явно купленный этим летом. Её глаза немедленно загорелись.       — О, Мерлин! — воскликнула она, мгновенно забыв о своей любви к кровати. — Это то, что я думаю?! У тебя есть колдограф?! Настоящий?! Работающий?!       — Да, да, да, — Марлин замахала рукой, но было видно, что она гордится произведённым эффектом. — Мне родители подарили в честь дня рождения. Сказали, что я уже достаточно взрослая, чтобы запечатлевать важные моменты жизни. И я подумала: какой момент может быть важнее, чем наше воссоединение? Мы не виделись целый год! Это надо отметить! Так что давайте, собирайтесь в кучу, я хочу сделать снимок.       — О, я хочу быть в центре! — Мэри, которая уже успела переодеться в свежую блузку, тут же подбежала к кровати Шарлотты и плюхнулась рядом. — Нет, подожди, я не причесалась! Мои кудряшки совсем растрепались в поезде! Дайте мне минуту!       — У тебя всегда кудряшки растрепаны, — заметила Лили, но сама тоже начала поправлять волосы, явно готовясь к съёмке. — Это часть твоего образа, не порти его.       — Лили, ты говоришь как редактор модного журнала, — фыркнула Марлин. — Так, все готовы? Чарли, перестань обнимать кровать! Лили, сядь ближе! Мэри, перестань теребить кудряшки! Я хочу, чтобы этот снимок был идеальным! Чтобы через двадцать лет мы посмотрели на него и сказали: «Ого, какими мы были молодыми и красивыми!»       — Через двадцать лет мы всё ещё будем красивыми, — заявила Шарлотта, поднимаясь с кровати и усаживаясь рядом с Мэри. — Просто по-другому. Более… величественно.       — О, я хочу быть величественной, — мечтательно произнесла Мэри. — Как королева. Нет, как императрица! Буду сидеть в кресле, смотреть на всех свысока и говорить: «Я в своё время была Валькирией, так что не смейте мне перечить».       — Ты не умеешь смотреть свысока, — заметила Лили. — Ты слишком добрая. Ты будешь сидеть в кресле и говорить: «Ой, простите, я тут сижу, вам, наверное, неудобно, давайте я подвинусь».       Все рассмеялись, а Мэри, ничуть не обидевшись, кивнула:       — Ну, значит, буду доброй императрицей. Это ещё лучше. Меня будут любить больше, чем злых императриц.       — Внимание! — Марлин подняла колдограф, прищурилась, наводя фокус, и начала отсчёт. — Три… два… один… Валькирии навсегда!       Вспышка осветила комнату, и колдография, вылетевшая из аппарата, начала медленно проявляться. Все четверо сгрудились вокруг неё, разглядывая получившийся снимок: четыре девушки сидели на кровати, обнявшись и улыбаясь, и их лица были полны той самой радости, которая бывает только у старых друзей, встретившихся после долгой разлуки.       — Это прекрасно, — тихо сказала Мэри. — Правда, прекрасно. Я повешу это над своей кроватью.       — Я тоже, — поддержала Лили. — Это будет напоминать мне о том, ради чего я вообще здесь.       — Ради знаний? — предположила Шарлотта.       — Ради друзей, — поправила Лили и улыбнулась.       — Так, девочки, — Марлин спрятала колдограф обратно в чемодан и решительно хлопнула в ладоши, — хватит сантиментов. У нас меньше получаса до начала пира. Нам нужно привести себя в порядок, надеть мантии и выглядеть так, чтобы все гриффиндорцы поняли: Валькирии вернулись. Лили, ты первая в ванную — ты всегда быстрее всех. Мэри, найди свои туфли. Чарли, перестань смотреть на колдографию, ты её ещё сто раз увидишь. Живо, живо, живо!       — Марлин, — Шарлотта поднялась с кровати, всё ещё улыбаясь, — ты иногда разговариваешь как генерал перед битвой. Ты уверена, что тебе не надо в Аврорат? Из тебя вышел бы отличный командир.       — Мне надо в сборную по квиддичу, — ответила Марлин. — Но если не получится — пойду в Аврорат. Буду командовать отрядом и вы все будете моими подчинёнными.       — Я не буду твоим подчинённым, — заявила Лили, выходя из ванной с уже расчёсанными волосами. — Я буду твоим советником по этике, чтобы ты не перегибала палку.       — А я буду твоим связным, — подхватила Мэри, натягивая туфли. — Потому что я дружу со всеми и могу договориться с кем угодно.       — А я буду твоим стратегом, — добавила Шарлотта, поправляя галстук. — Потому что я знаю историю всех войн и могу предсказать действия противника.       Марлин оглядела них и широко улыбнулась.       — Отличный план. Но сначала — Большой зал. Я хочу есть так, что готова съесть целого гиппогрифа. Может, даже двух.       — Бедные гиппогрифы, — вздохнула Мэри. — Они не заслужили такой участи.       — Они заслужили быть съеденными Марлин, потому что она — будущий лучший охотник Гриффиндора, — парировала Шарлотта. — Это почётная смерть.       — Всё, хватит болтать! — Марлин распахнула дверь спальни и жестом пригласила подруг выходить. — Валькирии, вперёд! Нас ждёт пир! И пудинг! И новые первокурсники, которых мы будем пугать своими лицами! И новые профессора! И новые приключения!       — И новые отработки, если ты не прекратишь орать на весь коридор, — добавила Лили, но беззлобно.       Они спустились по лестнице в общую гостиную, где уже собралось большинство гриффиндорцев. Кто-то сидел у камина, кто-то играл в шахматы, кто-то просто болтал, ожидая, когда их позовут в Большой зал.       Валькирии прошли через гостиную, и чуть позже оказались в Большом зале, который, стоит отметить, был величественен, как всегда: тысячи парящих свечей под зачарованным потолком, который сегодня отражал чистое, усыпанное звёздами небо, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, и гул сотен голосов, наполнявший пространство от каменных стен до самых балок.       Девочки вошли вместе с потоком гриффиндорцев и сразу направились к своему столу, но Шарлотта, оглядев зал, заметила знакомую фигуру у дальнего конца, возле дверей, ведущих в боковой коридор. Высокая, строгая, в изумрудно-зелёной мантии и с безупречным пучком на голове, профессор Макгонагалл стояла, как всегда, с прямой спиной и выражением лица, которое ясно говорило: «Я знаю о каждой шалости, которую вы уже придумали и придумаете».       — О, профессор Макгонагалл! — воскликнула Шарлотта, и её лицо озарилось самой широкой, искренней улыбкой, которую она обычно приберегала для самых любимых профессоров. — Я должна с ней поздороваться! Девочки, вы идите пока, я вас догоню!       — Только не задерживайся, — предупредила Лили. — А то займём тебе место, а ты пропадёшь на полчаса, как всегда. — Я не пропадаю, а общаюсь, — возразила Шарлотта, уже направляясь к профессору. — Это разные вещи!       Она подошла к Макгонагалл, и улыбка её стала ещё шире — настолько, что даже обычно суровая Минерва не смогла сдержать ответной, едва заметной улыбки. Её глаза за стёклами квадратных очков чуть потеплели.       — Мисс Эйвери, — произнесла она, и в её голосе прозвучали нотки, которые появлялись только тогда, когда она разговаривала с учениками, которых искренне уважала. — Добро пожаловать обратно в Хогвартс. Должна сказать, вы заставили нас поволноваться. Когда профессор Дамблдор получил письмо из Шармбатона с описанием ваших… приключений, я едва не отправилась во Францию лично.       — О, профессор, — Шарлотта склонила голову набок с тем самым ехидным выражением, которое она унаследовала от отца, — неужели вы сомневались в моей способности постоять за себя? Я думала, вы лучше меня знаете.       — Я не сомневалась в вашей способности постоять за себя, — сухо ответила Макгонагалл, но уголки её губ дрогнули. — Я сомневалась в способности французов справиться с вами. И, как показала практика, мои сомнения были оправданы. Вы устроили там, насколько я понимаю, небольшую революцию.       — Небольшую? — Шарлотта притворно нахмурилась. — Профессор, я бы сказала, что это была как минимум… ну, если так можно сказать, средняя революция. Там были драки, исключения, мой отец вызвал попечительский совет и чуть не разнёс кабинет директрисы. По-моему, это тянет на крупную. Я бы попросила пересмотреть оценку.       — Мисс Эйвери, — Макгонагалл посмотрела на неё поверх очков, — вы — единственная ученица, которая торгуется со мной за оценку революции, которую она устроила в другой школе. Это впечатляет и пугает одновременно.       — Я стараюсь, — скромно ответила Шарлотта. — Но, признаться честно, я очень скучала по Хогвартсу. По настоящему Хогвартсу. С его лестницами, которые двигаются, привидениями и профессорами, которые умеют превращаться в кошек. В Шармбатоне, знаете ли, профессора не превращаются в животных. Скука смертная.       Макгонагалл чуть приподняла бровь:       — Польщена, что мои анимагические способности вошли в список того, по чему вы скучали. Хотя, признаться, я думала, что на первом месте будет библиотека.       — Библиотека на втором, — честно призналась Шарлотта. — После вас. Но мадам Пинс не обязательно об этом знать. Я не хочу, чтобы она загордилась.       — Я передам ей это при случае, — пообещала Макгонагалл, и Шарлотта не была уверена, шутит она или нет. Но потом профессор чуть посерьёзнела. — Однако, мисс Эйвери, у меня к вам небольшое дело: как вы знаете, церемония распределения первокурсников начнётся с минуты на минуту. Но перед этим, по традиции, мы приветствуем вернувшихся учеников и объявляем о любых изменениях. И я подумала, что будет справедливо, если весь факультет узнает о вашем возвращении. Официально.       — Аэ… — Шарлотта моргнула. — Вы хотите, чтобы я… что-то сказала? Перед всеми?       — Нет, что вы, — Макгонагалл чуть усмехнулась. — Я не настолько жестока, чтобы заставлять вас произносить речь перед всей школой без подготовки. Но я хочу, чтобы вы прошли к первокурсникам и встали рядом с ними. Когда профессор Дамблдор будет объявлять о начале церемонии, я скажу несколько слов о вашем возвращении. Это будет символично: вы возвращаетесь в Хогвартс, и первокурсники видят, что даже после года отсутствия можно вернуться домой. К тому же, — она чуть понизила голос, — это отвлечёт внимание от того, что некоторые из первокурсников уже успели потеряться по дороге из Хогсмида, и нам пришлось посылать за ними Филча.       Шарлотта расхохоталась, но быстро прикрыла рот ладонью, заметив взгляд Макгонагалл.       — Простите, профессор. Я с удовольствием. Это честь для меня. Правда. Я просто не ожидала, что моё возвращение будет обставлено так… торжественно.       — Вы заслужили, — коротко ответила Макгонагалл. — А теперь идите. Встаньте рядом с первокурсниками — они как раз выстроились перед ступенями. И постарайтесь не рассказывать им о своих приключениях в подробностях до того, как их распределят. Некоторые из них и без того напуганы. Им не нужно знать о драках и исключениях.       — Я буду самой скромностью, — пообещала Шарлотта, направляясь к толпе первокурсников.       — Вот в это я не верю, — донеслось ей в спину, но голос Макгонагалл прозвучал почти ласково.       Шарлотта прошла к ступеням, где уже стояли одиннадцатилетние дети — испуганные, взволнованные, с круглыми глазами, — и встала чуть в стороне. Она поправила галстук, одёрнула мантию и поймала взгляд одной из девочек, которая смотрела на неё так, будто Шарлотта была как минимум героиней легенды. Шарлотта ей подмигнула. Та залилась краской и поспешно отвернулась.       Да… возвращение определённо удалось.       Макгонагалл, бросив на Шарлотту последний, почти тёплый взгляд, направилась к центру зала, где уже стоял профессор Дамблдор. Директор Хогвартса выглядел, как всегда, величественно в своей тёмно-фиолетовой мантии, расшитой серебряными звёздами, которые, кажется, слегка мерцали в свете свечей. Его длинная серебряная борода была аккуратно расчесана, а глаза за стёклами очков-полумесяцев сияли тем самым огоньком, который означал, что он собирается сказать что-то важное — и, вероятно, немного странное. Он поднял руку, и зал постепенно затих. Даже первокурсники, которые до этого нервно перешёптывались, замолчали и уставились на директора.       — Добрый вечер, дорогие ученики, новые и старые, — начал Дамблдор, и его голос, спокойный и глубокий, разнёсся под сводами зала. — Добрый вечер, уважаемые профессора. И добрый вечер, привидения, которые, как я вижу, уже заняли лучшие места. Особенно рад видеть сэра Николаса, который, кажется, сегодня особенно прозрачен. Надеюсь, это не из-за волнения перед началом года.       По залу пробежал смешок. Почти Безголовый Ник, парящий над столом Гриффиндора, церемонно поклонился.       — Прежде чем мы начнём нашу ежегодную церемонию распределения, — продолжил Дамблдор, — я хочу сделать несколько объявлений. Первое: Запретный лес, как вы все знаете, остаётся запретным. Я понимаю, что это название звучит как вызов, особенно для наших гриффиндорцев, но, пожалуйста, поверьте мне на слово — там действительно живут существа, которые не оценят вашего любопытства. Особенно акромантулы. У них, знаете ли, очень своеобразное чувство гостеприимства.       Ещё один смешок. Кто-то из старшекурсников понимающе переглянулся.       — Второе: я с радостью представляю вам нового профессора по Защите от Тёмных Искусств. Прошу поприветствовать — мадам Берта Бруствер!       Со своего места за преподавательским столом поднялась женщина, которую Шарлотта раньше не замечала. Она была невысокой, мягкой в движениях, с округлым, добрым лицом и светлыми волосами, убранными под изящную шляпку, украшенную крошечными живыми бабочками — они порхали вокруг полей, но не улетали, словно их держала какая-то невидимая магия. Её костюм был оранжевым — тёплого, почти апельсинового оттенка, который, казалось, сам по себе излучал свет. Пиджак был расшит золотыми нитями, и узоры эти, как заметила Шарлотта, прищурившись, двигались — медленно, как облака на летнем небе. На лацкане пиджака сияла брошь в виде солнца с крошечными лучиками, которые пульсировали в такт её дыханию. Когда мадам Бруствер улыбнулась и поклонилась залу, от её костюма разлилось мягкое, тёплое сияние, и несколько ближайших свечей зажглись ярче. Она выглядела как олицетворение уютного летнего дня.       — Мадам Бруствер присоединилась к нам после долгой работы в Министерстве магии, где она занималась вопросами защиты магических существ, — продолжил Дамблдор, и в его голосе звучала искренняя теплота. — Я уверен, что её опыт и доброта принесут много пользы нашей школе. А теперь — последнее объявление, прежде чем мы перейдём к распределению. Профессор Макгонагалл, прошу вас.       Макгонагалл поднялась со своего места и вышла вперёд. Она обвела зал строгим взглядом, который, впрочем, сегодня был чуть менее суровым, чем обычно. Её голос, чёткий и хорошо поставленный, разнёсся по залу:       — Как вы все знаете, в прошлом учебном году одна из наших учениц проходила обучение по обмену в Академии магии Шармбатон. Это была непростая программа, требующая как академических успехов, так и личного мужества. И я с гордостью могу сказать, что наша ученица справилась с этим блестяще. Она не только достойно представила факультет Гриффиндор и всю школу Хогвартс, но и вернулась к нам, проявив характер, который сделал бы честь любому гриффиндорцу. Мисс Шарлотта Эйвери, прошу вас подняться.       Шарлотта, которая до этого момента стояла у ступеней с первокурсниками, надеясь, что её роль в этой церемонии ограничится коротким упоминанием и она сможет тихо сесть на место, почувствовала, как щёки заливает краска. Она поднялась — не то чтобы у неё был выбор, — и сотни глаз устремились на неё. Чарли поправила галстук, расправила плечи и заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё трепетало. Это было не похоже на страх перед дуэлью или перед ссорой с матерью — это был другой страх, более тёплый, почти приятный, но от этого не менее волнительный.       — Мисс Эйвери с честью выдержала все испытания, — продолжала Макгонагалл, и в её голосе Шарлотта уловила нотку гордости, которую профессор даже не пыталась скрыть. — Она вернулась к нам, и я рада видеть её снова за столом Гриффиндора. Добро пожаловать домой, мисс Эйвери.       Зал взорвался аплодисментами. Первыми, разумеется, были Валькирии — Марлин вскочила на ноги и заорала во всю глотку: «ЭТО НАША ЧАРЛИ! НАША! ВАЛЬКИРИИ НАВСЕГДА!», и Мэри, прижав ладони к груди, кричала: «Мы так тобой гордимся!», а Лили улыбалась и хлопала с таким видом, будто Шарлотта только что получила Нобелевскую премию. Со стороны слизеринского стола раздались голоса — Эдмунд, забыв о своей обычной сдержанности, крикнул: «Это моя сестра!», а Луиза, привстав на цыпочки, завопила: «Это наша Чарли! Наша!», и её голос сорвался на визг.       Шарлотта, всё ещё стоя у ступеней, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она смущённо улыбнулась и чуть наклонила голову, надеясь, что румянец на её щеках не слишком заметен. Она поймала взгляд Макгонагалл, и та, едва заметно кивнув, позволила ей вернуться за стол.       А тем временем за столом Гриффиндора, в нескольких футах от Валькирий, царила совсем другая атмосфера…       — Да ну нет… — выдохнул Сириус, и его голос прозвучал так, будто он только что увидел призрак. — Да не может быть! Это не она! Это не Эйвери!       — Что, Бродяга? — Джеймс, который хлопал вместе со всеми, обернулся к другу с широчайшей ухмылкой. — Что ты там бормочешь?       — Это Эйвери, — Сириус уставился на Шарлотту, которая как раз проходила к своему столу, и его глаза были размером с блюдца. — Та самая красотка с платформы… С блестящими волосами, сумкой и с этими… с этими ногами. Это была Эйвери.       Джеймс перестал ухмыляться. Потом снова начал, но теперь уже с каким-то особенным, хищным азартом, который появлялся у него только тогда, когда он чуял, что друг попал в историю, из которой можно будет выжимать шутки весь год.       — Погоди-погоди, — произнёс он, выставив вперёд ладонь и начал загибать пальцы, как будто перечислял обвинения в суде. — Давай уточним. Ты, Сириус Блэк, сегодня утром на платформе увидел девушку с прямыми волосами и назвал её красоткой. Ты сказал, что у неё красивые ноги. Ты сказал, что хочешь с ней познакомиться. Ты обернулся ей вслед. Ты обсуждал её с нами. И теперь выясняется, что эта девушка — Шарлотта Эйвери. Наша Эйвери, с которой ты враждуешь с первого курса, которую ты называешь занудой и к которой ты постоянно цепляешься. Я всё правильно излагаю?       — Да, — голос Сириуса прозвучал как-то странно, будто он сам не мог поверить в то, что говорит. — Это она. Она выпрямила волосы. И накрасилась. И… Мерлин, я сказал, что у неё красивые ноги. Я сказал это при всех. При вас. Вслух.       — Это судьба! — провозгласил Джеймс, раскинув руки в стороны, как проповедник на кафедре. — Я всегда знал! Ты можешь сколько угодно притворяться, что терпеть её не можешь, но твоё сердце знает правду! Твоё сердце узнало её даже с прямыми волосами, даже без очков! Это настоящая любовь, Бродяга! Чистая! Искренняя! Такая, о которой слагают баллады!       — Заткнись, Сохатый, это не смешно!       — А я и не смеюсь! — Джеймс прижал руку к сердцу с выражением оскорблённого достоинства. — Я абсолютно серьёзен! Вы с Эйвери созданы друг для друга! Это же очевидно! Вы оба гриффиндорцы, вы оба упрямые, вы оба готовы глотку друг другу перегрызть по любому поводу — идеальная пара! Ваши ссоры — это же просто прелюдия! Вы будете сидеть у камина, спорить о том, кто неправильно разложил дрова, и целоваться!       — Я не собираюсь с ней целоваться! — взвыл Сириус, и его лицо залилось такой краской, что оно почти сравнялось по цвету с галстуком. — Я её терпеть не могу! И вообще, ей не идут прямые волосы! Они ей не идут! Эйвери должна быть кудрявой! Как овца! С этими своими дурацкими кудряшками, которые торчали во все стороны! И очки! Где её смешные очки?! У неё всегда были очки! Я не знаю, кто эта девушка с прямой спиной и с сумкой, но это не Эйвери! Эйвери — кудрявая, в очках и с книжкой по истории магии под мышкой! Вот это Эйвери! А это… это какая-то самозванка!       — Овца, — медленно повторил Римус, отрываясь от книги, и его губы дрогнули в опасной улыбке. — Ты только что сравнил Шарлотту Эйвери с овцой, потому что она выпрямила волосы и перестала носить очки. Бродяга, ты вообще слышишь себя со стороны?       — Я слышу, что я прав! — огрызнулся Сириус. — Это не её стиль! Это какое-то… какое-то наваждение! Она не могла так измениться! Это всё французы! Или… кто-то ещё на неё плохо повлиял!       — А по-моему, отлично повлиял, — заметил Питер, глядя в сторону Валькирий. — Она и правда выглядит… ну, красиво. И эти серьги. И сумка. И…       — Хвост, ещё одно слово и я тебя стукну, — предупредил Сириус. — Ты на чьей стороне вообще?!       — На стороне истины, — ответил Питер и быстро спрятался за Римусом.       — Знаешь, Бродяга, — Джеймс откинулся на скамье и скрестил руки на груди, — я сейчас сделаю предсказание. Хочешь? Бесплатно. Как друг. Ты с Эйвери через пару лет будешь сидеть где-нибудь в «Трёх мётлах», пить сливочное пиво и спорить о том, кто из вас первым признался в любви. И ты будешь проигрывать этот спор, потому что ты уже признался — просто пока не ей, а нам, на платформе, когда назвал её красоткой и сказал, что у неё красивые ноги.       — Я тебя сейчас ударю, — пообещал Сириус.       — Вот видишь! — Джеймс торжествующе ткнул в него пальцем. — Ты уже реагируешь как влюблённый! Агрессия — это первая стадия! Потом будет отрицание — кстати, ты сейчас на нём. Потом — попытки поговорить, потом — случайные встречи у библиотеки, потом…       — У неё нет очков! — перебил его Сириус, хватаясь за последний аргумент, как утопающий за соломинку. — У Эйвери всегда были очки! Смешные такие, с золотой оправой! Она без них ни строчки не читала! А теперь она стоит там без очков! Без очков! Это не Эйвери! Это подмена! Это заговор!       — Может, она наконец-то купила нормальные очки, но решила не надевать сейчас? — предположил Римус. — Или использует заклинание коррекции зрения. Или просто надела линзы. Это не заговор, Бродяга, а прогресс.       — Мне не нравится этот прогресс! — заявил Сириус. — Эйвери должна быть кудрявой и в очках! Так было всегда! Так должно быть! Это… это мировой порядок! Нарушать его нельзя!       — Ты сейчас требуешь, чтобы девушка носила очки и кудри ради твоего душевного спокойствия, — подытожил Джеймс. — Знаешь, кто так делает? Влюблённые. Я читал об этом в магловском журнале. Это называется «проецирование образа». Ты создал в голове образ Эйвери — кудрявой, в очках, с книжкой, — и теперь, когда она изменилась, ты не можешь с этим смириться, потому что она перестала соответствовать твоим фантазиям. Это очень серьёзно, Бродяга. Я думаю, тебе нужна помощь. Возможно, даже профессиональная.       Сириус открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Он просто сидел и смотрел на Шарлотту, которая, как назло, в этот момент повернулась к Марлин и рассмеялась над какой-то шуткой. Её прямые волосы блестели в свете свечей. Её глаза были подведены чёрным. Она выглядела… она выглядела…       — Она всё равно Эйвери, — пробормотал он. — И я всё равно её терпеть не могу. И вообще, если она слышала то, что я сказал на платформе, я пропал. Абсолютно пропал. Можете заказывать надгробие. Напишите: «Здесь лежит Сириус Блэк, который не узнал Эйвери и подписал себе смертный приговор».       — А если не слышала? — спросил Римус.       — Тогда она всё равно узнает, — мрачно ответил Сириус. — Потому что кто-нибудь из вас обязательно проболтается. Я вас знаю.       — Мы не проболтаемся, — пообещал Питер. — Мы же друзья, мы храним секреты друг друга.       — Кроме тех случаев, когда не храним, — уточнил Джеймс. — Но в этот раз — да, не проболтаемся. Потому что это слишком смешно, чтобы рассказывать. Мы будем просто сидеть и наблюдать. И ждать, когда ты сам во всём признаешься.       — Я ни в чём не признаюсь! — рявкнул Сириус. — Потому что мне не в чем признаваться! Я не влюблён в Эйвери! Я её терпеть не могу! Она зануда, она строит из себя королеву, у неё дурацкие кудряшки — то есть были дурацкие кудряшки, а теперь дурацкие прямые волосы, — и она смотрит на меня так, будто я грязь под её туфельками! У нас нет ничего общего! Мы враги! Мы всегда были врагами! И мы всегда будем врагами!       — Конечно, Бродяга, — Джеймс похлопал его по плечу. — Конечно. Именно поэтому ты сейчас красный как рак и не можешь отвести от неё взгляд уже пять минут. Очень убедительно. Продолжай в том же духе.       Сириус уткнулся лбом в стол и издал сдавленный стон. Он сгорал со стыда. Медленно, мучительно, как пергамент в камине.       Тем временем за столом Валькирий разговор шёл своим чередом: Шарлотта, всё ещё немного смущённая после объявления Макгонагалл, но уже успевшая прийти в себя, с воодушевлением рассказывала подругам подробности своей драки с Лейлой. Она не упускала ни одной детали: как та преградила ей путь, как сказала про Жаклин, как Шарлотта вспомнила Хану Ямамото и её удар, как её кулак врезался в скулу Лейлы и как хрустнул нос, когда она ударила затылком.       — …и тогда она полетела на кофейный столик, — Шарлотта сделала драматическую паузу, — а я стояла над ней, и вот здесь, — она показала свои костяшки, — кожа лопнула, и кровь текла прямо на манжету. Но я не чувствовала боли. Вообще. Только ярость. Это было… это было потрясающе.       — О, Мерлин, — выдохнула Мэри, прижав ладони к щекам. — Ты разбила ей нос? По-настоящему?       — По-настоящему, — подтвердила Шарлотта. — Хруст был такой, что его, наверное, слышно было в коридоре. А потом она попыталась вцепиться мне в волосы, но я перехватила её руку и впечатала в пол. Скажи, Марлин, — она повернулась к подруге, — помнишь, как ты на втором курсе использовала мой вес? Я вспомнила это, когда мы покатились по ковру. Ты бы мной гордилась.       — Я и так тобой горжусь! — Марлин хлопнула ладонью по столу, и её глаза горели тем самым восторженным огнём, который появлялся у неё только в двух случаях: когда она говорила о квиддиче и когда речь шла о драках. — Ты разбила нос этой сучке, ты порвала ей волосы, ты поставила её на место! Чарли, это же просто великолепно! Я жалею только об одном, что меня там не было! Я бы ей добавила! Я бы…       — Тебя там не было, потому что ты была в Хогвартсе, — напомнила Лили. — И, честно говоря, это к лучшему. Если бы вы обе были там, от Этонселя бы ничего не осталось.       — И это было бы справедливо, — заявила Марлин. — Чарли, ты вообще представляешь, как это звучит со стороны? Ты, одна, против целой толпы этих куриц, и ты их всех уложила! Это же легенда! Про это будут рассказывать первокурсникам! «Вот, смотрите, это Шарлотта Эйвери, она однажды в одиночку разнесла целый факультет во Франции, так что не вздумайте её злить».       — Я не всех уложила, — уточнила Шарлотта. — Только Лейлу и ещё пару куриц, но это чуть позже. Остальные просто стояли и смотрели. Но да, это было впечатляюще.       Она замолчала, заметив, что с другого конца стола на неё кто-то смотрит. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сириусом Блэком, который, как оказалось, всё это время пялился на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Он был красным — не просто раскрасневшимся, а именно красным, как будто только что пробежал марафон или его заставили извиняться перед Макгонагалл. Их взгляды пересеклись на какую-то долю секунды, и оба, как по команде, отвернулись в противоположные стороны.       Шарлотта почувствовала, как щёки снова заливает краска, и мысленно выругалась.       «Какого чёрта, Эйвери? Это просто Блэк! Ты его терпеть не можешь. Почему ты краснеешь? Прекрати немедленно!..» — она заставила себя смотреть в тарелку, надеясь, что никто из Валькирий не заметил этого короткого обмена взглядами. Но Марлин, разумеется, заметила.       — Ого-о, — протянула она, прищурившись. — Что это сейчас было?       — Ничего, — слишком быстро ответила Шарлотта. — Просто Блэк на меня… пялился. Как всегда. Он вечно пялится. Это его естественное состояние.       Сириус тем временем, отвернувшись к Мародёрам, усмехнулся. Он заметил, как быстро Эйвери отвела взгляд. Слишком быстро. Как будто она смутилась. Как будто она знала, что он смотрит, и это её задело.       «Ну-ну, Эйвери, — подумал он, чувствуя, как прежняя наглость медленно возвращается на место, вытесняя стыд. — Ты можешь сколько угодно притворяться, что я тебе безразличен. Но я видел, как ты покраснела».       Джеймс, заметив, что его друг снова смотрит в сторону Валькирий, решил, что настало время для активных действий. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и крикнул через весь стол:       — Эйвери! Как дела?!       Шарлотта закатила глаза так выразительно, что это могло бы считаться отдельным видом искусства. Она не обернулась и не ответила. Она просто продолжала смотреть вперёд, делая вид, что не слышит. Но Джеймса это нисколько не смутило — наоборот, это его только раззадорило. Он поднялся со скамьи, перешагнул через ноги Питера и, не обращая внимания на протесты Римуса, пересел на несколько мест ближе к Валькириям.       — Эйвери! — повторил он. — Я просто спросить хотел! Какие дополнительные предметы ты выбрала? Мы тут обсуждаем, и нам интересно! Чисто академический интерес!       Шарлотта наконец повернулась к нему. Её лицо выражало всю ту степень раздражения, которую она обычно приберегала для Мародёров.       — Магловедение, прорицание и уход за магическими существами, — отчеканила она. — Что, Поттер, надеялся, что я выберу что-то, что тебе не нравится?       Но вместо того чтобы разочароваться, Джеймс вдруг широко улыбнулся. Сириус, услышавший ответ, тоже оживился и подался вперёд.       — Магловедение? — переспросил Джеймс, и в его голосе прозвучал неподдельный восторг. — Ты выбрала магловедение?! Мы тоже! Мы с Бродягой оба выбрали магловедение! Это же отлично! Значит, будем сидеть на одном уроке! Вместе! Целый год!       Шарлотту перекосило. Буквально. Её лицо исказилось так, будто она только что проглотила лимон целиком. Марлин, увидев это, прыснула в кулак. Мэри тихо ахнула. Лили покачала головой с выражением «ну вот, началось».       — Вы, — произнесла Шарлотта ледяным тоном, глядя на Джеймса и Сириуса с таким выражением, будто они только что объявили о своём намерении поселиться в её спальне, — выбрали магловедение? Оба? Добровольно?       — Абсолютно добровольно! — подтвердил Сириус, и в его голосе снова зазвучала та самая наглая, самодовольная интонация, которая так бесила Шарлотту. — Я, знаешь ли, решил расширить свой кругозор. Узнать побольше о магловской культуре. Об их странных штуках. Об их… как там их… телефонах. И автомобилях. И этих… которые с пропеллерами.       — Вертолёты, — подсказал Джеймс.       — Точно, вертолёты! — Сириус щёлкнул пальцами. — Вот видишь, Эйвери, какой у меня глубокий интерес к предмету. Я даже слова знаю. Почти все.       — Это будет ад, — тихо произнесла Шарлотта, ни к кому конкретно не обращаясь. Она повернулась к Валькириям с выражением человека, который только что узнал, что его приговорили к пожизненному заключению. — Вы понимаете? Целый год! Эти двое… и я. На одном уроке с профессором Яксли, которая, между прочим, слишком добра, чтобы отсадить их в разные концы класса. Они будут сидеть рядом со мной, будут отпускать свои дурацкие шуточки и… и будут меня отвлекать! Я не выдержу! Может, кто-нибудь из вас тоже выбрал магловедение? — с надеждой спросила Чарли, оглядывая подруг. — Мэри? Лили? Пожалуйста, скажите, что вы тоже…       — Чарли, — Лили посмотрела на неё с сочувствием, но твёрдо, — я маглорождённая. Мэри — маглорождённая. Зачем нам магловедение? Мы и так знаем всё, чему там учат. Я свою жизнь прожила среди маглов, мне не нужен для этого отдельный предмет.       — Я тоже, — кивнула Мэри. — Мне нравится профессор Яксли, она замечательная, но я не могу тратить время на то, что и так знаю. У меня другие приоритеты.       — А я полукровка, — Марлин развела руками, — но я живу в магловском районе. Я каждый день вижу все эти штуки, о которых там рассказывают. Так что я выбрала уход за магическими существами, прорицание и древние руны. Мы с Лили вместе на руны ходим.       — То есть, — медленно произнесла Шарлотта, и в её голосе прозвучала обречённость, — я буду на магловедении одна, в окружении Поттера и Блэка, без поддержки и защиты, как в тылу врага.       — Ну, не совсем одна, — заметила Мэри. — Там наверняка будут и другие ученики, не только Мародёры.       — Да, но Мародёры — это Мародёры, — мрачно ответила Шарлотта. — Они способны заполнить собой всё пространство. И весь звук. И весь воздух. Они как… как инвазивный вид. Захватывают территорию и вытесняют всех остальных.       — Эйвери! — снова донёсся голос Джеймса. — Ты там обсуждаешь нас?! Мы слышим своё имя! Это невежливо, между прочим! Мы тоже хотим участвовать в разговоре!       — Вы не приглашены в этот разговор, Поттер! — крикнула Шарлотта через плечо, даже не оборачиваясь.       — А мы сами пригласились! — парировал Сириус. — У нас, знаешь ли, есть такое право — свобода слова! И свобода собраний! И свобода… как её там… самовыражения! Мы самовыражаемся! И наше самовыражение заключается в том, что мы будем сидеть с тобой на магловедении, Эйвери, и ты ничего не сможешь с этим сделать! Это судьба!       — Это не судьба, а моё личное наказание за грехи, — пробормотала Шарлотта, закрывая лицо ладонью. — За какие-то очень, очень серьёзные грехи. Возможно, в прошлой жизни я была тёмным магом. Или надоедливым привидением. Или даже Мальсибером.       Валькирии расхохотались. Сириус, услышав смех, подмигнул Джеймсу с видом победителя. Да, он всё ещё краснел при мысли о том, что Эйвери могла слышать его слова на платформе. Да, его друзья продолжали над ним издеваться. Но сейчас, глядя на то, как она закатывает глаза и пытается делать вид, что он её не волнует, он чувствовал, что игра стоит свеч. Потому что бесить Эйвери было весело. И он не собирался останавливаться.       — Эйвери, а ты чего это отвернулась? — голос Сириуса прозвучал громче, чем он, возможно, планировал, но отступать было уже поздно. Он смотрел на Шарлотту с той самой дерзкой ухмылкой, которая появлялась у него каждый раз, когда он собирался кого-то довести до белого каления. — Ты что, не рада нас видеть? Мы, между прочим, скучали по тебе целый год. Особенно я. Ты даже не представляешь, как скучно было без твоих фирменных закатываний глаз. Я их коллекционирую, знаешь ли.       Шарлотта снова демонстративно повернулась к нему спиной и сделала вид, что очень занята разговором с Марлин. Она даже не удостоила его взглядом. Её плечи были расправлены, спина — прямая как струна, и весь её вид говорил: «Я тебя не слышу. Тебя не существует. Ты — пустое место».       Сириуса это, разумеется, только раззадорило.       — Ой-ой-ой, какая гордая! — протянул он, приложив руку к сердцу с притворным восхищением. — Вы только посмотрите на неё! Сидит как королева, которая не замечает простых смертных! Интересно, Эйвери, а в этой твоей Франции ты тоже так на всех смотрела? Небось, все местные аристократы падали в обморок от одного твоего взгляда? Или ты их своим фирменным «я-выше-этого» до инфаркта доводила?       — Блэк, отстань от неё, — Марлин обернулась через плечо и метнула в него испепеляющий взгляд. — У тебя своих друзей нет? Сиди с ними и не лезь к нам. Ты ей за год надоесть не успел, так теперь навёрстываешь?       — Маккиннон, я не к тебе обращаюсь! — Сириус примирительно поднял руки. — Я к её величеству Эйвери. Она что, сама не может ответить? Ей нужен переводчик? Или, быть может, она забыла, как со мной разговаривать? Напомнить? Я — Сириус Блэк. Мы с тобой враждуем с первого курса. Ты меня терпеть не можешь, я тебя тоже. Вспомнила?       — Бродяга, — Джеймс, сидевший рядом, с готовностью подхватил, — ты с ней слишком мягок. Дай я попробую. Эйвери! — Он помахал рукой, хотя Шарлотта всё равно не смотрела в их сторону. — Ты не переживай, что мы выбрали магловедение! Мы не будем тебе мешать! Ну, почти не будем! Будем сидеть тихо, как мышки! Честное слово! Ну, как мышки, которые иногда хихикают и кидаются записками! Но это же не страшно, правда? Ты же у нас сильная, самостоятельная, ты справишься! Какие-то два Мародёра — это для тебя просто разминка!       Шарлотта медленно, очень медленно повернулась. Её лицо выражало ту самую степень ледяного презрения, которую она оттачивала годами — сначала на матушке, потом на Мародёрах, потом на Лейле и её свите. Это было оружие, и она владела им в совершенстве.       — Блэк, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, спокойно, почти устало, — тебе самому не надоело вести себя как клоун и докапываться до меня с первого курса? Я понимаю, что у тебя, возможно, не хватает ума на что-то более конструктивное, но, может, ты хотя бы попробуешь? Ради разнообразия? Я слышала, это полезно для мозга — иногда думать, прежде чем открывать рот.       Сириус прижал руку к сердцу, изображая смертельное ранение.       — О, Эйвери, ты меня ранишь! В самое сердце! После всего, что между нами было! А ведь я, между прочим, за тебя заступался сегодня! Спроси у своего кузена! Он тебе подтвердит! Я защищал твою честь, как благородный рыцарь — ну, почти как рыцарь, — а ты меня оскорбляешь! Где справедливость? Где благодарность?       Шарлотта нахмурилась. Это было что-то новое. Что-то, чего она не ожидала.       — О чём ты говоришь? — спросила она, и в её голосе появилась нотка искреннего недоумения, пробившаяся сквозь привычную ледяную броню. — При чём здесь Эдмунд? Что ты сделал?       Но Сириус, заметив, что она заинтересовалась, мгновенно замолчал. Он вспомнил, при каких обстоятельствах столкнулся с Эдмундом — в купе Булстроудов, с заколкой Мадлен в руке, — и понял, что рассказывать об этом сейчас было бы не лучшей идеей. Особенно в присутствии Валькирий. Особенно когда речь шла о шалости, которая, честно говоря, была не самой благородной.       — Ничего, — быстро сказал он, отводя взгляд. — Забудь. Просто твой кузен — очень… очень заботливый. И очень высокомерный. Но это у вас семейное, да?       Шарлотта прищурилась, явно пытаясь понять, что за этим скрывается, но прежде чем она успела задать следующий вопрос, Джеймс снова влез в разговор.       — Кстати, Эйвери! Раз уж мы заговорили о семье — как там твоя сестра? Луиза, да? Она всё ещё дружит с Регулусом? Потому что Бродяга очень переживает по этому поводу! Он боится, что твоя сестра украдёт его брата, и тогда ему придётся с тобой породниться! Представляешь, какой ужас? Вы станете родственницами! Через брак! Он будет твоим… э-э-э… как это называется, когда брат мужа и сестра жены?       — Свояк? — подсказал Питер.       — Точно, свояк! — Джеймс хлопнул себя по колену. — Ты и Бродяга будете свояками! По-моему, это судьба! Звёзды сошлись! Гороскопы не врут!       — Поттер, — Шарлотта снова повернулась к нему, и в её голосе прозвучала угроза, — если ты ещё раз заикнёшься о моей сестре, я превращу твою метлу в веник. И не пошутила.       — О, я верю! — Джеймс поднял руки. — Я верю, Эйвери! Я не хочу быть следующим! Но Бродяга — он сам напрашивается! Я тут вообще не при чём! Я просто наблюдатель! Нейтральная сторона! Как Швейцария!       — Швейцария не лезет в чужие разговоры, — заметил Римус.       — Вот именно! — подхватила Марлин. — Так что заткнитесь оба, пока Чарли действительно не превратила ваши мётлы во что-нибудь неприятное. Она может. Я свидетель.       Сириус, всё ещё ухмыляясь, откинулся на скамье и посмотрел на Шарлотту с тем самым выражением, которое она ненавидела больше всего — как будто он знал что-то, чего она не знала, и это знание доставляло ему огромное удовольствие.       — Ладно, Эйвери, — произнёс он. — Живи пока. Но на магловедении я сяду рядом с тобой. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Потому что я всегда получаю то, что хочу.       — Ты хочешь получить по лицу, — констатировала Шарлотта.       — Возможно, — согласился он. — Но это мы ещё посмотрим.