Мемуары аристократки

      Шарлотта сидела в кресле у окна, подобрав под себя ноги и укрывшись пледом. На коленях у неё лежала раскрытая книга — магловский роман, который она взяла у бабушки, — но она не читала. Глаза скользили по строчкам, не улавливая смысла, а мысли кружились совсем в другой стороне. За окном светило солнце, заливая сад золотом, где-то вдалеке слышался смех Луизы и Арабеллы, которым наконец-то разрешили играть вместе после инцидента с птицей, а в доме царила та особенная тишина, какая бывает только в разгар лета, когда гости ещё не разъехались, но уже устали от общества друг друга и разбрелись по своим углам.       Идиллия. Снаружи — чистейшая, безмятежная идиллия. А внутри у Шарлотты всё скручивалось в тугой, ледяной узел.       Желудок сжимался спазмами — не от голода, она давно перестала различать голод и это противное, тянущее чувство пустоты. Просто тело снова бунтовало, напоминая о том, что она сделала и чего не сделала. Она отдала палочку Аврааму, вернулась в Лютный и увидела то, что осталось от его семьи. Она стояла там, среди рассыпанных колдографий и осколков чужой жизни, и не могла ничего исправить. И теперь эта беспомощность поселилась в животе, как холодный камень, и не желала уходить.       Она вздохнула и отложила книгу. Пальцы сами собой потянулись к груди, где под тканью платья, на тонкой цепочке, висел крестик Аврелия. Она коснулась его — просто провела подушечками пальцев по прохладному серебру, — и волна облегчения прокатилась по телу, мягкая и неожиданная. Камень в животе чуть ослабил хватку. Дышать стало легче. Она не понимала, как это работает. Может быть, магия. Может быть, самовнушение. А может быть, частица души Аврелия действительно осталась в этом крестике и теперь оберегала её от самой себя.       Рядом, на подлокотнике кресла, лежал веер Виктории. Шарлотта взяла его в руки, провела пальцами по резным пластинам, и по телу снова разлилось тепло — на этот раз другое, более лёгкое, почти радостное. Виктория была сквибом. Виктория была изгоем в собственной семье. Викторию убили за то, что она полюбила не того человека. Но её веер остался. И он помогал, успокаивал. Шарлотта не знала, зачем носит его с собой, но каждый раз, когда становилось невыносимо, она доставала веер, раскрывала его и просто смотрела на ажурные узоры. И мир в такие моменты становился чуть менее враждебным.       Она отложила веер и снова взялась за дневник Миры по некромантии, который она читала уже второй день, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Но этот дневник, к огромному сожалению Чарли, был посвящён только ритуалам: формулы, описания ингредиентов, заметки о том, как правильно входить в транс и как не умереть при контакте с мёртвыми. Ни слова об Аврелии или о том, что Мира чувствовала, когда ела его сердце. Всё это должно было быть в другом дневнике — личном, который Шарлотта читала три года назад и который теперь бесследно исчез.       Где он? Где лежит этот проклятый личный дневник, в котором Мира с таким хладнокровием описывала убийство? Неужели отец уничтожил его? Или спрятал где-то, куда Шарлотта не может добраться? А может быть — и эта мысль не давала ей покоя, — может быть, Шарлотта Первая что-то знает. Она уже помогла однажды — провела через портреты, показала тайный ход, привела к дневнику по некромантии. Если кто и знает, где личный дневник Миры, то только она. Нужно просто найти способ спросить…       За этими размышлениями она не заметила, как в дверях появилась бабушка Джейн.       — Ты всё сидишь здесь, — произнесла она, и в её голосе не было упрёка — только лёгкая, чуть грустная забота. — Гости скоро начнут разъезжаться, а ты пропускаешь последние дни. Маркус уже спрашивал, куда ты запропастилась. Эшли, слава Мерлину, не спрашивал, но Мелисса интересовалась. Даже Эдмунд заметил, что ты какая-то тихая. А ты сидишь тут, с книжкой, которой явно не интересуешься.       Шарлотта подняла глаза и слабо улыбнулась.       — Я просто задумалась, бабушка.       Джейн подошла ближе, поправила плед на её плечах и, помолчав, добавила:       — Твой отец, кажется, уговорил их всех задержаться ещё на пару дней. Не знаю, как ему это удалось — Эшли терпеть не может гостить дольше, чем нужно, а Маркуса ждут в Италии. Но Джеральд всегда умел быть убедительным. Наверное, ему просто хочется, чтобы семья побыла вместе подольше.       Шарлотта ничего не ответила. Она отложила веер Виктории и, повинуясь внезапному порыву, встала с кресла. Она сама не знала, почему ей вдруг захотелось это сделать, но желание было таким сильным и таким естественным, что она не стала ему противиться. Два шага — и она уже обнимала бабушку, прижимаясь щекой к её плечу и чувствуя, как от ткани платья приятно пахнет лавандой.       — Я очень сильно тебя люблю, бабушка… — прошептала она, и слова эти прозвучали как-то по-особенному искренне, будто она только сейчас осознала их по-настоящему.       Джейн замерла на мгновение — не от неожиданности, а от той глубины чувств, которая прозвучала в голосе внучки. Она подняла руку и мягко погладила Шарлотту по голове, расправляя непослушные пряди, которые вечно выбивались из причёски.       — А я тебя ещё сильнее, — ответила она, и в её голосе послышалась та самая, ни с чем не сравнимая бабушкина интонация: чуть ворчливая, но переполненная нежностью.       — Так не бывает!.. — Шарлотта слабо улыбнулась, не поднимая головы. — Нельзя любить сильнее, чем я тебя сейчас.       — Ещё как бывает, — возразила Джейн, продолжая гладить её по волосам. — Я тебя любила ещё до того, как ты родилась. Когда твой отец впервые сказал мне, что у них с Эллин будет ребёнок, я села и заплакала. Вот так, сидела и плакала, как дурочка. А потом ты появилась на свет, я поняла, что все эти годы я даже не представляла, как сильно можно любить. Так что не спорь со старшими, Шарлотта. Мы всегда любим сильнее. У нас было больше времени.       Шарлотта тихо рассмеялась — впервые за долгое время.       — Это нечестный аргумент.       — Самый честный из всех, — Джейн легонько щёлкнула её по носу, и в этом жесте было столько тепла, что у Шарлотты защипало в глазах. — А теперь иди ко мне. Ты что-то совсем бледная в последнее время. И ешь мало! Я слежу за тобой, ты знаешь. Ничего от меня не скроешь. Обещай мне, что будешь заботиться о себе. Хотя бы ради старухи, которая любит тебя сильнее.       — Ты не старуха, — Шарлотта снова прижалась к ней. — Ты просто бабушка.       — Это одно и то же, — фыркнула Джейн, но руки не разжала. Так они и стояли ещё несколько минут.

***

      Чуть позже за ужином, когда подали десерт и разговоры потекли лениво и расслабленно, Маркус, промокнув губы салфеткой, обмолвился как бы невзначай:       — А нам с мамой пора обратно в Италию. Задержались мы тут у вас, конечно, знатно. Я уж и не помню, когда в последний раз так надолго оставлял отели без присмотра. Небось, управляющие уже решили, что я сбежал с кассой, и делят мои виноградники.       Шарлотта, сидевшая напротив, опустила вилку. Она знала, что этот момент наступит рано или поздно, но всё равно оказалась к нему не готова. Бабушка уедет, дядя Маркус уедет, и дом снова станет тихим и пустым, и не будет этих уютных посиделок за картами, и некому будет рассказывать про итальянские отели и таинственных синьор Андреа. Она приуныла, и, хотя постаралась это скрыть, Джейн заметила. Бабушка всегда всё замечала.       — А знаете что? — Джейн отложила прибор и обвела взглядом стол с видом главнокомандующего, объявляющего о начале наступления. — Дети должны поехать с нами в Италию на каникулы.       За столом мгновенно стало шумно. Луиза, сидевшая рядом с Шарлоттой, ахнула и вцепилась в рукав сестры. Арабелла захлопала в ладоши, забыв о недоеденном пирожном. Эдмунд, сидевший напротив, поднял глаза от тарелки с выражением осторожного, но явного интереса. Даже Шарлотта, ещё минуту назад готовая к тому, что вечер закончится прощанием, почувствовала, как сердце забилось быстрее.       — В Англии им делать нечего, — продолжала Джейн, не обращая внимания на поднявшийся гул. — Посмотрите на них: бледные, как поганки! Им нужно солнце! Им нужен витамин Д! С этими вечными туманами можно с ума сойти, я вам как человек, проживший в Лондоне сорок лет, говорю! В Италии совсем другое дело. В Италии даже воздух другой — он пахнет морем и лимонами, а не сыростью и углём! И люди там другие, не то что эти ваши чопорные англичане, которые улыбаются только тогда, когда уверены, что никто не видит. А итальянцы живые! Они смеются, они поют, они размахивают руками, когда разговаривают! А девушки! Вы бы видели итальянских девушек, вот где настоящие красавицы! Не то, что наши бледные моли!       — Мама! — возмутился Джеральд, но в его голосе не было настоящего протеста — скорее, привычная реакция на очередную бабушкину тираду.       — А что «мама»? — Джейн развернулась к нему. — Я правду говорю! Внукам нужен средиземноморский климат! Я уже старая, мне нужно передать им свою любовь к Италии, пока я ещё в состоянии путешествовать! Пусть увидят Рим, пусть погуляют по Флоренции, пусть покупаются в море! Что они, летом в четырёх стенах сидеть должны?!       — Я хочу в Италию! — выпалила Луиза, и её глаза горели. — Чарли, ты представляешь? Мы увидим Колизей! И Везувий! И каналы в Венеции!       — Ты сначала до Италии доберись, — тихо заметила Шарлотта, но уголки её губ уже подрагивали в улыбке.       — Я тоже хочу в Италию! — подхватила Арабелла. — Я хочу увидеть итальянских девушек! Бабушка, а правда, что они все красавицы?       — Правда, правда, — Джейн погладила её по голове. — Будешь стоять рядом с ними — станешь ещё краше. Контраст, знаешь ли.       — Мама! — на этот раз возмутился уже Эшли, но его перебил Эдмунд:       — Я бы тоже не отказался! В Риме, говорят, есть старинная магическая библиотека, которая старше Хогвартса. Было бы интересно посмотреть.       Эшли, который до этого момента молчал, отодвинул тарелку и произнёс ледяным тоном, который мгновенно остудил радостное возбуждение за столом:       — Нет, Эдмунд и Арабелла остаются в Англии. Им нужно готовиться к учебному году. У Эдмунда в прошлом семестре было «Неудовлетворительно» по трансфигурации, а Арабелла вообще едва сдала зелья. Какая Италия? Какое море? Пусть сидят за учебниками.       Повисла неприятная пауза. Арабелла сжалась на стуле и уставилась в свою тарелку. Эдмунд, напротив, выпрямился — не агрессивно, но с тем самым спокойным достоинством, которое всегда раздражало Эшли больше всего.       — «Неудовлетворительно» по трансфигурации было исправлено ещё в мае, — произнёс он ровно. — Профессор Макгонагалл приняла пересдачу. Итоговая оценка — «Выше ожидаемого». А у Арабеллы по зельям «удовлетворительно». Не блестяще, но достаточно для перехода на следующий курс.       — Ты ещё спорить со мной будешь? — Эшли прищурился, и в его голосе прорезались те самые опасные нотки, от которых у Шарлотты всегда холодело в животе.       — Я не спорю, — Эдмунд опустил глаза, но не сжался. — Я просто уточняю.       — Вот и не уточняй, — отрезал Эшли. — Сказал — нет. Значит, нет. Точка.       Джеральд тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула с таким видом, будто ему только что пришлось разнимать драку двух идиотов.       — Эшли, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с которой он обычно обращался к младшим братьям, когда те начинали изображать из себя невесть что, — мальчику пятнадцать. Ему нужно бегать, дышать свежим воздухом и заглядываться на итальянских красавиц, о которых мама тут так увлечённо распиналась, а не сидеть над учебниками в июле. Ты сам-то вспомни себя в его возрасте! У тебя с зельеварением вообще беда была — ты даже в клуб слизней профессора Слизнорта не попал, хотя я тебя трижды пытался туда протащить.       — Я не просил меня протаскивать! — возмутился Эшли.       — Ну да, конечно, — Джеральд усмехнулся и обвёл взглядом остальных, явно ожидая поддержки. — А кто потом рыдал в подушку, что Слизнорт его не замечает? Отец, помнится, тебя за это гонял знатно. Мама, подтверди.       — Гонял, — лаконично подтвердила Джейн, даже не отрываясь от чая. — И поделом! Зелья у тебя действительно были ужасные. Помню, ты однажды сварил зелье и чуть не отравил домовика, клторый вызвался быть твоим добровольцем.       — Я не чуть не отравил! — взвился Эшли. — У него просто живот прихватило!       — На три дня, — уточнила Джейн.       — Это был некачественный ингредиент! Я тут ни при чём!       — Конечно, — Джеральд развёл руками. — У тебя всегда кто-то другой виноват. Ты и сейчас не изменился, но суть не в этом. Суть в том, что Эдмунд — пацан, и ему нужны каникулы. А Арабелле — тем более. Что они, всё лето в четырёх стенах просидят, пока ты будешь изображать из себя надзирателя?       Эшли побагровел, но сдаваться не собирался.       — Я сказал: нет, — отрезал он. — И точка. Мои дети — моё дело. Ты своих воспитывай как хочешь, а моих не трогай. Эдмунд и Арабелла остаются в Англии, им учиться надо. Точка.       Джеральд открыл было рот, чтобы возразить, но Джейн остановила его коротким жестом.       — Довольно, — произнесла она, и в этом слове прозвучало столько спокойной, непреклонной власти, что оба брата замолчали. — Эшли — их отец, ему решать. Что касается Шарлотты и Луизы… — она повернулась к Джеральду, и её тон снова стал мягким, — я надеюсь, ты не будешь возражать, если они проведут остаток каникул со мной и Маркусом? В Италии им будет хорошо. И за учебой я прослежу, не хуже твоего брата. У меня, знаешь ли, опыт.       Шарлотта сжала под столом пальцы. Луиза замерла рядом, затаив дыхание. Джеральд посмотрел на мать, потом на дочерей, потом снова на мать и вдруг улыбнулся.       — Разве я могу отказать, когда ты так просишь? — произнёс он. — Забирай. Только верните их в целости и сохранности. И пусть Маркус не вздумает учить их играть в карты на деньги.       — Я вообще-то здесь сижу, — заметил Маркус.       — Вот именно, — кивнул Джеральд. — Поэтому я и предупреждаю.       Мелисса, которая весь вечер сидела тихо, явно чувствуя напряжение между братьями, вдруг подала голос, надеясь смягчить углы:       — Может быть, Эшли, им правда стоит немного отдохнуть? — произнесла она, глядя на мужа с той осторожностью, с какой смотрят на хищника, не зная, в каком он настроении. — Учебный год был долгим, дети устали. Пара недель в Италии им не повредит. Это даже полезно — новые впечатления, другая культура…       — Замолчи! — рявкнул Эшли, и его голос хлестнул по столу, как пощёчина. Мелисса вздрогнула и сжалась, уставившись в свою тарелку, а Арабелла, сидевшая рядом с матерью, втянула голову в плечи.       Джеральд медленно отложил салфетку. Его лицо, ещё минуту назад сохранявшее выражение ленивого старшего брата, который подкалывает младшего по старой памяти, изменилось. Оно стало жёстким, почти что хищным. Вдруг Шарлотта поняла, что видела это выражение лица в зеркале, в Шармбатоне, когда поняла, что она готова ответить своим обидчикам за всё.       — Эшли, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, но в нём было что-то такое, отчего даже Маркус отставил бокал, — ты со своей женой так не разговаривай. Ты свою женщину на руках носить должен, понял? Она тебе детей родила, она тебе дом держит, она тебя, придурка, терпит уже сколько лет. А ты на неё орёшь, как на домовика. Как уёбок последний, честное слово.       — Джеральд! — Эллин возмущённо поджала губы. — Я прошу тебя не выражаться при детях!       — Не сейчас, милая, — отмахнулся Джеральд, не сводя глаз с брата. Его пальцы сжались в кулак на столе, и Шарлотта заметила, как побелели костяшки.       Она наклонилась к Луизе и восторженно прошептала:       — Сейчас начнётся!..       Луиза, которая до этого момента испуганно переводила взгляд с одного дяди на другого, после этих слов почему-то тоже приободрилась — видимо, сестрин энтузиазм был заразителен.       — Ты мне не указывай, как с женой разговаривать! — Эшли тоже поднялся, и в его голосе зазвенела ответная ярость. — Ты вообще не имеешь права меня учить! Ты сам-то кто? Защитник хренов! Думаешь, я забыл, как ты таскал меня за шкирку, когда тебе что-то не нравилось?! Ты всегда был старшим, ты всегда был главным, ты всегда указывал, кому что делать! А теперь ты мне будешь рассказывать, как с женой обращаться?!       — Может, тебе по лицу давно не прилетало? — Джеральд прищурился, и в его глазах заплясали те самые опасные искры, которые Шарлотта слишком хорошо знала по собственному опыту. — Может, тебе стоит хорошенько прописать по физиономии, чтобы ты вспомнил, как себя вести? А то ты, я смотрю, совсем берега попутал. Одно дело — со мной спорить, другое — на жену орать. Я этого не потерплю. Слышишь? Не потерплю.       — Мальчики! — Джейн хлопнула ладонью по столу. — Без насилия! Джеральд, сядь! Эшли, прекрати!       Но Джеральд её не слушал. Он шагнул вперёд, и Эшли инстинктивно отступил — на самую малость, но этого хватило, чтобы все поняли: он боится. И он правильно делает.       — Ты думаешь, я не вижу? — продолжал Джеральд, понижая голос до опасного, почти интимного шёпота. — Думаешь, я не знаю, как ты обращаешься с домашними? Ты за столом при всех на жену орёшь, а что ты делаешь, когда никто не видит? А? Может, расскажешь? Может, поделишься своим опытом воспитания, раз ты такой заботливый отец?       — Не смей! — голос Эшли сорвался на крик. — Не смей лезть в мою семью, ты, ублюдок!       — Это ты при мне такие слова выбирай, — процедил Джеральд, и его кулак с грохотом опустился на стол. Посуда подпрыгнула, Луиза взвизгнула, а Арабелла заплакала. — Ты при матери такие слова не смей произносить, понял? Ты вообще рот свой поганый откроешь, только когда я тебе разрешу!       — Да пошёл ты! — выкрикнул Эшли, отступая ещё на шаг. — Ты мне не отец! Ты мне никто! Ты всю жизнь меня ломал, всю жизнь меня унижал, а теперь строишь из себя святого?! Ты сам-то кто?! Ты сам свою жену до слёз доводил, ты сам свою дочь…       — Эшли! — рявкнула Джейн, поднимаясь. — Прекрати! Немедленно!       Но Джеральд уже не слушал. Он схватил брата за воротник и рванул на себя — не для того, чтобы ударить, а чтобы тот видел его глаза. Чтобы понял. Чтобы прочувствовал.       — Ещё раз, — произнёс он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости, — ещё раз ты повысишь голос на жену, ещё раз ты посмотришь на меня так, будто я тебе что-то должен, ещё раз ты заикнёшься о моей дочери — и я тебе устрою такое, что ты свой Азкабан до конца жизни не забудешь. Понял? Понял, я тебя спрашиваю?!       Эшли, чувствуя, что брат загнал его в угол, вдруг перестал отступать. В его глазах промелькнуло что-то тёмное, злое — не просто гнев, а то самое, глубоко запрятанное наслаждение, какое бывает у человека, который знает, что сейчас скажет слова, от которых противник рухнет на колени. Он усмехнулся — криво, гадко, — и произнёс:       — Ты за своей женой следи, Джеральд. А то ты тут мне лекции читаешь, как с женщинами обращаться, а сам не видишь, что у тебя под носом творится.       Джеральд замер. Его рука, всё ещё сжимавшая воротник брата, дрогнула. Он не понимал, к чему тот клонит, но что-то в голосе Эшли — в этой его гнилой, торжествующей интонации — заставило кровь похолодеть.       — Ты о чём? — спросил он, и голос прозвучал глухо, как дальний раскат грома.       — Конём пошла твоя королева, — произнёс Эшли, смакуя каждое слово. — Раз налево и снова налево. Гуляет она с другими мужиками, Джеральд. Пока ты в своём Визенгамоте пропадаешь, твоя драгоценная Эллин не скучает. А Луиза… — он сделал паузу, и в этой паузе было больше яда, чем во всех его предыдущих словах, — Луиза вообще не от тебя. Ты когда-нибудь задумывался, почему она на тебя не похожа? Почему она вся в мать, а от тебя — ни черты? А? Дошло теперь?       Мир вокруг Джеральда сузился до одной точки. До этого лица — перекошенного, торжествующего, ненавистного. Звуки исчезли. Крики матери, плач Арабеллы, звон посуды, стук собственного сердца — всё это ушло куда-то на периферию, оставив только одну, единственную реальность: его брат только что сказал, что его жена, его Эллин, его королева, ради которой он был готов пойти по головам, ради которой он ждал, добивался, боролся с собственным отцом, — что она его предала. И что его дочь — не его.       Что-то внутри Джеральда лопнуло. Не метафорически, а почти физически. Горячая, ослепляющая ярость хлынула по венам, как расплавленный свинец, выжигая всё на своём пути: логику, самоконтроль, остатки приличий. Он обожал Эллин. Он обожал её с того самого дня, как увидел впервые на втором курсе — тоненькую, гордую, с этим её дурацким взглядом, который говорил: «Ты мне не ровня». Он добивался её годы, он ждал её годы, он был готов убить за неё. И она принадлежала ему. Только ему. Всегда принадлежала. Всегда будет. И ни одна сволочь, ни один человек в этом мире, ни тем более его собственный брат, не смеет…       — Ты ахуел, Эшли? — голос Джеральда прозвучал неожиданно тихо, но в нём было столько концентрированной, с трудом сдерживаемой ярости. — Ты в край ахуел, чтобы такое мне говорить?       — Я правду говорю, — Эшли продолжал ухмыляться, хотя его глаза уже бегали, выдавая страх. — Спроси у неё сам. Спроси, с кем она проводит вечера, пока ты…       Он не договорил. Кулак Джеральда врезался в его челюсть с такой силой, что Эшли отлетел на стол, опрокидывая тарелки и заливая скатерть красным вином. Мелисса закричала. Луиза вцепилась в руку Шарлотты. Арабелла рыдала в голос. Но Джеральд ничего не слышал. Он бросился на брата, схватил его за грудки и рванул на себя, снова и снова впечатывая кулак в это ненавистное лицо.       — Ты! — удар. — Не! — удар. — Смеешь! — удар. — Говорить! — удар. — О! — удар. — Ней! — удар. — ТАКОЕ!       Эшли пытался закрыться руками, но Джеральд был сильнее, тяжелее, яростнее. Он не дрался — он крушил. Это была не просто драка, а… казнь. Он бил брата с той же холодной, методичной жестокостью, с какой когда-то душил Аврелия. И остановиться уже не мог.       Шарлотта и Луиза замерли, вцепившись друг в друга. Происходящее было настолько невероятным, настолько выходящим за рамки всего, что они когда-либо видели за семейным столом, что обе просто не могли отвести глаз. Но самое страшное — им это нравилось.       Шарлотта смотрела на отца, и в её груди разливалось странное, пьянящее чувство — смесь гордости, восторга и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Вот он, её папенька, человек, который всегда учил её думать головой, а не кулаками, и вот он же, бросается на брата, потому что тот оскорбил его жену. Потому что честь семьи — это не пустой звук и есть вещи, которые нельзя спускать. Шарлотта росла на историях о Жанне д’Арк, которая вела армии в бой, потому что верила. Она всегда хотела быть такой же — храброй, благородной, готовой сражаться за тех, кого любит. И сейчас, глядя на отца, она видела это самое благородство в действии. Неправильное? Возможно. Пугающее? Да. Но благородное.       Луиза же смотрела иначе. Её пальцы сжимали край скатерти, а глаза горели не просто восторгом — чем-то более глубоким, почти голодным. Она смотрела не на боль. Боль её не привлекала. Её привлекала абсолютная власть, с которой отец превратил дядю Эшли — этого напыщенного, вечно ухмыляющегося человека, который только что смел оскорблять её мать, — в беспомощное, хрипящее существо. Ещё минуту назад дядя был уверен в себе. Он улыбался, говорил гадости. А теперь он сжался, закрывается руками, не может дать отпор. Его хрип, его судорожные попытки отползти — это был не просто звук поражения. Это был символ. Символ того, что отец — сильный. Что он решает, кто достоин уважения, а кто — презрения. И в этот момент в сознании Луизы, ещё слишком юной, чтобы осознать это, заронилось семя опасной мысли: безопасность и любовь связаны с превосходящей силой. А слабость — она жалка. Тот, кто не может дать отпор, — жалок. И заслуживает того, что с ним происходит.       Эллин вскочила первой. Её лицо было белым как мел, но в глазах горела ярость — не на мужа, а на того, кто его спровоцировал. Она обогнула стол быстрым, решительным шагом и, не говоря ни слова, отвесила Джеральду звонкую пощёчину. Голова его дёрнулась в сторону, кулак замер в воздухе.       — Джеральд! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Немедленно остановись. Ты слышишь меня? Остановись!       Джеральд замер. Тяжело дыша, с разбитыми костяшками и кровью на манжете, он медленно повернул голову к жене. В его глазах всё ещё плескалась ярость, но при виде Эллин она начала отступать. Медленно, неохотно, но отступать.       — Он… он сказал…       — Я слышала, что он сказал, — перебила Эллин, и её голос дрогнул — то ли от гнева, то ли от обиды. — И я сама решу, что с этим делать, но не так. Не при детях. Ты меня слышишь? Не при детях!       — Джеральд, давай! — крикнул Маркус, привстав со своего места. — Добавь ему ещё, заслужил!       — Маркус! — рявкнула Джейн, и её голос перекрыл шум, как гром перекрывает дождь. — Ты что, с ума сошёл?! Немедленно замолчи! Тоже мне, болельщик нашёлся! Ты не на квиддиче! Это твой брат, между прочим!       — А он не прав был? — Маркус, впрочем, уже осёкся под материнским взглядом и поспешно сел обратно.       Джейн шагнула вперёд, и её глаза метали молнии. Она перевела взгляд со старшего сына на младшего — тот как раз пытался подняться, держась за разбитое лицо, — и в её голосе зазвенела строгость.       — Джеральд, остынь. Эшли, ты молчи. Ты сам напросился. Я не знаю, правда ли то, что ты сказал, но если ты думаешь, что можно бросаться такими обвинениями за семейным столом и остаться целым, — ты дурак. Ты всегда был дураком, но сегодня ты превзошёл самого себя. А теперь оба марш по разным углам! И чтобы до конца вечера я вас не видела и не слышала. Никого из вас. Понятно?!       Эдмунд тем временем обнял рыдающую Арабеллу и прижал её к себе, что-то тихо шепча ей на ухо. Он не смотрел на отца. Не смотрел на дядю. Он смотрел только на сестру, и его лицо было бледным, но спокойным — спокойствием человека, который привык быть единственным взрослым в комнате, полной детей.

***

      — Джеральд, не дёргайся!       Эллин сидела напротив мужа в его кабинете, придвинув тяжёлое дубовое кресло почти вплотную к его собственному. На маленьком столике рядом стояли пузырьки с антисептическими зельями, чистая вода в медном тазу, бинты и вата — всё то, что она принесла сама, отказавшись от помощи Батлера. Джеральд сидел, откинувшись на спинку кресла, и хмуро смотрел, как тонкие пальцы жены осторожно, почти нежно промокают сбитые костяшки влажной тканью. Кровь уже почти остановилась, но ссадины были глубокими — Эшли, надо признать, хоть и не дрался в ответ, но челюсть у него оказалась крепкой.       — Я сам могу, — буркнул Джеральд, попытавшись отдёрнуть руку, но Эллин держала крепко.       — Конечно, можешь, — отозвалась она, не поднимая глаз. — Ты вообще всё можешь. И на брата с кулаками броситься, и жену свою перед всей семьёй опозорить, и геройствовать потом, отказываясь от лазарета. Сиди смирно, я сказала.       Он замолчал, подчиняясь. В кабинете стало тихо, только слышно было, как вода плещется в тазу, когда Эллин смачивала новую тряпицу, да как тихо потрескивают дрова в камине. За окном уже совсем стемнело, и только мягкий свет масляной лампы освещал их двоих — мужа и жену, которые ещё недавно стояли на грани развода, но так и не смогли переступить эту черту.       Они взяли паузу. Не потому что снова влюбились друг в друга, как в юности, и не потому что простили всё, что накопилось за годы. А потому что дети. Потому что Шарлотта и Луиза не должны были расти в разорванном доме, не должны были выбирать между отцом и матерью, не должны были стать разменной монетой в войне двух взрослых людей, которые когда-то поклялись любить друг друга до гроба. И они старались — честно старались, каждый по-своему. Джеральд больше не повышал голоса на жену (он этого в принципе не делал, но иногда мог накричать в порыве ярости, за что винил себя). Эллин больше не смотрела на него с тем ледяным презрением, которое ранило больнее любых слов. Они стали… осторожнее друг с другом. Как два человека, которые знают, где у другого больные места, и сознательно их не задевают.       Но была и ещё одна причина, о которой они никогда не говорили вслух. Причина, которая висела над их браком, как дамоклов меч, и которая в конечном счёте и привела к той самой паузе. Деятельность Джеральда. Его служение Тёмному Лорду.       Нет, Джеральд не убивал людей. Он не стоял в карауле у магловских домов, не выкрикивал Непростительные заклятия в тёмных переулках, не участвовал в облавах, которые устраивала молодёжь — такие, как Беллатриса и Рудольфус Лестрейнджи, как Люциус Малфой, как десятки других, кто присоединился к движению позже и рвался доказать свою преданность кровью. Тёмный Лорд держал его — и таких, как он, — на другом уровне. Те, кто был с Реддлом с самого начала, ещё с тех времён, когда Мира Эйвери вербовала чистокровных волшебников в тайное общество, окружавшее молодого, харизматичного Тома, — эти люди не занимались чёрной работой. Они были мозгом. Стратегами. Юридической опорой. Финансистами. Джеральд обеспечивал прикрытие в Визенгамоте, отводил подозрения от нужных людей, консультировал по вопросам магического права. Он был слишком ценен, чтобы расходовать его на уличные расправы.       Но Эллин знала. Знала с самого начала — или почти с самого начала. И это знание медленно, год за годом, разъедало их брак, как кислота. Не потому что она осуждала его выбор — она сама выросла в семье, где чистота крови считалась добродетелью, и идеи Тёмного Лорда не казались ей чем-то немыслимым. А потому что это было опасно. Потому что каждый раз, когда он уходил на собрание, она не знала, вернётся ли он. Она видела, как он меняется — медленно, незаметно для посторонних, но очевидно для неё. И потому что однажды он признался ей в том, что сделал со своим братом, и после этого она уже не могла смотреть на него прежними глазами, как бы не старалась убедить себя в обратном.       Но уйти не могла тоже.       — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — произнесла она, продолжая обрабатывать его руку. Голос её был ровным, но в нём слышалась усталость — та самая, глубокая, которая накапливается годами. — При детях, при матери. Ты избил собственного брата за семейным столом. Ты хоть представляешь, что теперь будет? Эшли этого не забудет. Он не простит.       — Плевать, — Джеральд сжал челюсти. — Он сказал про тебя такое, что…       — Я слышала, — перебила она. — Я слышала, что он сказал. И я сама разберусь с этим. Но ты… Джеральд, ты не можешь каждый раз, когда кто-то переходит черту, бросаться на него с кулаками. Ты не мальчишка. Ты должен думать головой, а не…       — Я думаю головой, — резко ответил он. — Я каждый день думаю головой. В Визенгамоте, на собраниях, на этих проклятых… — он осёкся, не закончив, но Эллин и так всё поняла. — А сегодня я просто не мог иначе. Он оскорбил тебя и Луизу. Если бы я смолчал, я бы перестал быть мужчиной.       Эллин вздохнула и, закончив с перевязкой, убрала бинты в сторону.       — Ты перестанешь быть мужчиной, если однажды не вернёшься домой, — тихо сказала она. — А я не хочу объяснять нашим дочерям, почему их отец лежит в гробу. Думай об этом в следующий раз, когда захочешь кому-то «прописать по физиономии».       — Я этому ублюдку мог бы нахрен всё лицо в мясо превратить, — процедил Джеральд, всё ещё глядя куда-то в стену, будто перед ним стоял не камин, а физиономия Эшли. — Ты видела, что он сделал с Мелиссой? Видела, как она вздрагивает от каждого его слова? А то, что он про тебя сказал… Если бы не мама, я бы его…       Эллин, не говоря ни слова, с силой ударила его ладонью по предплечью — не больно, но достаточно, чтобы он осёкся.       — Ещё раз услышу от тебя такую грязь, — произнесла она ледяным тоном, — и я тебе язык оторву в прямом смысле. У тебя дочери, Джеральд. Две дочери, которые слышали, как их отец орёт за столом. Не хватало ещё, чтобы они запомнили эти выражения и потом использовали их в Хогвартсе. Что скажет Макгонагалл, когда Шарлотта назовёт кого-нибудь «ублюдком»? «Простите, профессор, это у нас семейное»?       Джеральд, несмотря на боль в разбитых костяшках и всё ещё кипящую где-то глубоко ярость, вдруг усмехнулся.       — Если ты мне оторвёшь язык, — произнёс он с той самой ленивой, нагловатой ухмылкой, которая когда-то, много лет назад, заставила Эллин впервые на него посмотреть, — то тогда я не смогу тебе…       — Джеральд! — она перебила его так резко, что он осёкся на полуслове. — Не смей. Даже не думай заканчивать это предложение. Я тебя знаю — ты сейчас скажешь какую-нибудь пошлость, и мне придётся тебя ударить ещё раз, а у тебя и так уже всё лицо в синяках.       — Я всего лишь хотел сказать, что не смогу тебе признаваться в любви, — он поднял бровь с выражением оскорблённой невинности. — А ты что подумала?       — Я подумала, что ты — великолепный мерзавец, — отрезала Эллин, но уголки её губ дрогнули. — И что мне следовало выйти замуж за какого-нибудь скучного адвоката без твоего темперамента.       — Скучных адвокатов не бывает, — заметил Джеральд. — Это профессиональная деформация. И потом, ты бы всё равно выбрала меня. Ты всегда меня выбираешь. Даже когда я этого не заслуживаю.       Эллин ничего не ответила, но руку с его плеча не убрала. Джеральд закрыл глаза и, повинуясь внезапному порыву, подался вперёд, обхватив жену за талию. Он уткнулся лицом в её колени, как делал когда-то — сто лет назад, — когда они ещё не были женаты, мир был проще и его руки ещё не были по локоть в крови. Эллин на мгновение замерла, а потом медленно, почти нерешительно опустила ладонь ему на голову. Её пальцы зарылись в кудрявые густые волосы. Она гладила его молча, не задавая вопросов, не требуя объяснений, и в этом молчании было больше прощения, чем в любых словах.       А Джеральд думал о том, что не может ей рассказать. О той вещи, которую он ненавидел в себе больше всего. О том, что он пообещал Тёмному Лорду — не потому что хотел или верил, а потому что не мог отказаться. Потому что отказ означал бы смерть. Не его — их. Всех. И он согласился. Он, Джеральд Фрэнсис Эйвери, который когда-то убил собственного брата и поклялся себе, что больше никогда не допустит такого, снова предал. Он поставил на кон свою старшую дочь, свою Туанетту, своё отражение в зеркале. Отправил её как свинью на убой, сам того не желая, но и не в силах остановить.       И если бы Эллин узнала — если бы она хоть на секунду поняла, что он сделал, — она бы незамедлительно исчезла. Забрала бы дочерей и исчезла бы из его жизни навсегда, и он бы не смог её удержать. И он бы не стал её винить.       Поэтому он молчал. Просто сидел, уткнувшись лицом в колени жены, и позволял ей гладить себя по голове, как маленького. И ненавидел себя за это. И ничего не мог изменить.

***

      На следующее утро Эйвери-мэнор опустел ровно на четыре человека. Дядя Эшли, тётя Мелисса, Эдмунд и Арабелла уезжали рано, почти на рассвете — то ли потому что Эшли не хотел больше оставаться в этом доме ни минуты, то ли потому что Джеральд недвусмысленно дал понять, что их присутствие больше не требуется. Шарлотта подозревала, что верно и то, и другое.       Эшли шёл к камину первым, прямой как палка, с заклеенной пластырем скулой и багровым кровоподтёком, который расползся на пол-лица. Он не смотрел ни на кого — ни на брата, стоявшего в дверях гостиной со сложенными на груди руками, ни на мать, которая вышла проводить их с каменным лицом. Мелисса семенила следом, нервно теребя край дорожной мантии, и её лицо было бледным и осунувшимся, словно она не спала всю ночь. Она попыталась было что-то сказать Эллин на прощание, но та лишь холодно кивнула, и Мелисса, так и не закончив фразу, поспешила за мужем.       Эдмунд задержался. Он подошёл к Шарлотте первым и крепко обнял её — не так, как обнимают кузину, а как обнимают сестру, с которой прошли через что-то важное и невысказанное.       — Увидимся в Хогвартсе, — сказал он негромко. — Береги себя, Чарли. И приглядывай за Лу, она у нас младшенькая.       — Это ты береги себя, — ответила она, и в её голосе прозвучало больше тревоги, чем ей хотелось бы.       Эдмунд только кивнул и повернулся к Луизе. Та бросилась к нему на шею, едва не сбив с ног, и он, чуть покачнувшись, обнял её в ответ.       — Ты самый лучший кузен!.. — прошептала Луиза, и голос её дрогнул. — Я тебя очень люблю. Пожалуйста, будь осторожен.       — Я тебя тоже, Лу. Обещаю, что всё будет хорошо.       Он отстранился, поправил её растрепавшиеся косички, и по его лицу скользнула тень улыбки. Потом он бросил короткий взгляд на отца, который уже стоял у камина и даже не обернулся, и шагнул следом.       Эшли исчез в зелёном пламени первым, не сказав ни слова. За ним — Мелисса с Арабеллой. Последним ушёл Эдмунд, и прежде чем зелёная вспышка поглотила его, он ещё раз оглянулся через плечо и коротко кивнул — не то на прощание, не то в знак того, что помнит всё, о чём они говорили.       Джеральд, всё это время стоявший в дверях, проводил брата взглядом, полным ледяного презрения, и, когда камин погас, негромко, но отчётливо произнёс:       — Скатертью дорожка.       Джейн, стоявшая рядом, вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала. Шарлотта же подумала, что никогда ещё не была так рада тому, что её отец — именно такой, какой есть.       Джеральд следом развернулся и, не говоря больше ни слова, направился в свой кабинет. Его шаги были тяжёлыми, но уже не от ярости — скорее от той усталости, которая приходит после бури, когда всё уже случилось и остаётся только собирать обломки. У двери он остановился и обернулся через плечо:       — Шарлотта, Луиза. Зайдите обе ко мне, разговор есть.       Сёстры переглянулись. Луиза вопросительно приподняла брови, но Шарлотта лишь пожала плечами — мол, понятия не имею, но лучше не спорить. Они двинулись следом, и через минуту уже сидели в кабинете отца — Шарлотта в кресле, Луиза на подлокотнике соседнего, — а Джеральд стоял у стола, перебирая какие-то пергаменты.       — Значит так, — начал он, не поднимая головы. — Во-первых, насчёт Италии. Бабушка настроена серьёзно, и спорить с ней я бы не советовал, вам же хуже будет. Так что вы к ней поедете на недельки… думаю, две. Маркус обещал показать вам Рим, Флоренцию и, кажется, какой-то свой отель в Неаполе. Я дам денег на карманные расходы. Ведите себя прилично, бабушку не расстраивайте, дядю не обыгрывайте в карты на деньги — он этого не переживёт. Луиза, не вздумай нигде потеряться. Шарлотта, ты старшая, поэтому отвечаешь за сестру головой.       — А за неё кто-нибудь отвечает головой? — Луиза возмущённо скрестила руки на груди. — Она вон в Шармбатоне такого натворила, что её чуть не исключили, а виновата опять я буду!       — Луиза, — спокойно произнёс Джеральд, поднимая глаза, — ты младшая. Твоя задача — не создавать проблем. Её задача — решать их, если они возникнут. Это иерархия, смирись.       Луиза надулась, но спорить не стала. Шарлотта усмехнулась и пихнула сестру локтем — мол, не ворчи, всё равно ведь весело будет. Луиза в ответ показала ей язык, но уже беззлобно.       — Теперь с тобой, — Джеральд повернулся к старшей дочери и взял со стола письмо с узнаваемой печатью Хогвартса. — Минерва прислала. Кажется, она до сих пор не может привыкнуть, что ты вернулась, и напоминает, что тебе нужно выбрать предметы. Ты же пропустила этот момент, пока была во Франции.       Шарлотта вытянула шею, пытаясь заглянуть в письмо. Почерк Макгонагалл был, как всегда, безупречным и строгим — ровные строчки, ни одной помарки.       — Она пишет, что ты должна выбрать как минимум два дополнительных предмета для изучения с четвёртого курса, — продолжил Джеральд, пробегая глазами по строчкам. — Поскольку ты отсутствовала, тебе даётся отсрочка до конца каникул, но тянуть не советуют. Так что выбирать будем прямо сейчас. Вот список, — он протянул ей пергамент. — Магловедение, уход за магическими существами, прорицание, изучение древних рун, нумерология.       Шарлотта взяла список и пробежалась по нему глазами. Потом ещё раз. И ещё. Нумерология отпала сразу и безоговорочно — после Шармбатона одно упоминание цифр и графиков вызывало у неё лёгкую тошноту. Руны — полезно, она понимала это умом, но сейчас ей хотелось не просто пользы. Ей хотелось ответов. Прорицание. Да, возможно, это звучало глупо для той, кто на первом курсе обозвал гадалку из Лютного шарлатанкой, но с тех пор слишком много всего случилось. Сны, в которых она не могла разобраться. Голоса. Ощущение, что кто-то ведёт её через тёмные коридоры. Может быть — только может быть, — если она научится толковать знаки сама, ей больше не придётся полагаться на старух из подворотен и загадочных основательниц рода.       — Магловедение, — произнесла она вслух. — Прорицание. И… уход за магическими существами.       Джеральд приподнял бровь, но промолчал, ожидая объяснений.       — Магловедение — потому что его ведёт профессор Яксли, а она самая красивая и крутая преподавательница в Хогвартсе, — Шарлотта начала загибать пальцы. — Уход за магическими существами — потому что это круто. Гиппогрифы, фестралы, возможно, даже драконы — хотя вряд ли, но вдруг. А прорицание…       Она замялась, подбирая слова, которые не выдали бы её истинных мотивов. Не говорить же отцу, что она хочет научиться понимать, что за чертовщина творится в её жизни? Что ей снятся мёртвые родственники, что она видела восемь жизней и одну скрытую, что сам воздух вокруг неё, кажется, звенит от недосказанных пророчеств? Нет, это всё не для родительских ушей.       — Прорицание, — закончила она, — потому что мне интересно. Просто интересно.       Джеральд посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал — только кивнул и записал её выбор на пергаменте. Луиза, сидевшая рядом, одобрительно закивала:       — Прорицание — это круто! Будешь предсказывать нам оценки! Или… кто в кого влюбится в следующем году! Или кто провалит экзамен по зельям!       — Луиза, — Джеральд оторвался от пергамента и строго посмотрел на младшую дочь, — ты, кажется, радуешься чужим провалам. Это не очень благородно.       — Благородство — это черта Гриффиндора, а я не гриффиндорка, — гордо заявила Луиза. — Я слизеринка, мне можно!       Шарлотта фыркнула. Джеральд вздохнул, явно размышляя о том, как он умудрился воспитать двух таких разных дочерей, и поставил подпись под списком предметов.

***

      Утро дня отъезда выдалось суматошным и душным в прямом смысле. Летнее солнце палило так, будто решило напоследок напомнить всем обитателям Эйвери-мэнора, что такое настоящая жара, и в доме стоял непрекращающийся гул голосов, шагов и хлопанья дверьми. Бонни, бедная домовая эльфийка, металась между комнатами сестёр с такой скоростью, что её уши развевались, как два коричневых флага. Она помогала Луизе укладывать в чемодан бесконечные наряды, половину из которых та в последний момент передумала брать, и одновременно пыталась проследить, чтобы Шарлотта не забыла ничего важного (что было непросто, потому что Шарлотта то и дело отвлекалась на книги, дневники и прочие вещи, которые явно не предназначались для солнечной Италии).       — Маленькая госпожа, вы опять отвлеклись! — причитала Бонни, заглядывая в комнату Шарлотты и видя, что та сидит на полу, окружённая рассыпанными пергаментами, и читает что-то явно не относящееся к списку вещей. — У вас через час порт-ключ! А вы ещё не собраны! Ваш отец будет недоволен!       — Бонни, не кипишуй, — отозвалась Шарлотта, не отрываясь от чтения. — Я почти всё собрала. Ну, процентов на сорок…       — На сорок! — эльфийка всплеснула руками и убежала к Луизе, видимо, решив, что младшая госпожа хотя бы более организованна. Она ошибалась — Луиза как раз в этот момент пыталась запихнуть в чемодан куклу, которую брала с собой спать, и никак не могла решить, какую именно из трёх.       Шарлотта наконец поднялась, потянулась и оглядела комнату. Чемодан стоял раскрытым на кровати, и в нём уже лежали аккуратно сложенные мантии, книги и зелья. Оставалось только доложить последние мелочи. И тут её взгляд упал на подарок дяди Маркуса — чёрную сумочку, которую Луиза наконец-то соблаговолила ей передать, причём сделала это с таким загадочным видом, будто вручала не аксессуар, а как минимум ключи от банка Гринготтса.       Шарлотта взяла сумку в руки и повертела её, разглядывая. Кожа была мягкой, приятной на ощупь, но сама сумка выглядела… скучновато. Простой чёрный прямоугольник, никаких украшений, только сбоку крошечная золотистая надпись: «Chanel». Шанель. Наверное, какой-то местный итальянский бренд. Звучало по-французски, но мало ли — может, дядя купил её в Милане, а там много всяких иностранных названий. Никаких страз, никаких цепочек, ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.       Ей бы сюда что-то яркое. Что-то красное. Что-то…       Шарлотта замерла. Потом, стараясь не думать о том, что она делает, открыла ящик тумбочки и достала сложенную красную ленту. Ту самую, которую анонимно прислал Сириус Блэк и которую она так и не выбросила, хотя грозилась себе это сделать сотню раз. Она развернула её — плотный шёлк переливался в солнечном свете, — и аккуратно, с той тщательностью, которая выдавала в ней перфекционистку, привязала к ручке сумки. Небольшой бант. Ровный, изящный, идеальный. Теперь сумка выглядела как надо.       — Ого-о-о!.. — раздалось от двери.       Шарлотта резко обернулась. Луиза стояла на пороге, прижимая к груди ту самую куклу, которую она всё-таки выбрала, и смотрела на сумку с выражением глубочайшего, почти театрального изумления.       — Неужели это та самая лента? От Сириуса? Которую он прислал тебе анонимно, но ты его вычислила, потому что у него дурацкий почерк?       — Луиза, — голос Шарлотты прозвучал угрожающе, — даже не начинай.       Но Луиза уже начала. Её лицо расплылось в широчайшей ухмылке — той самой, которая не предвещала ничего хорошего, — и она, прижав куклу к груди, раскачиваясь с пятки на носок, затянула противным, писклявым голосом:       — Тили-тили-тесто — жених и невеста! Тили-тили-тесто — жених и невеста! Чарли и Сириус поехали купаться и стали целоваться! Сначала любовь, потом свадьба, а потом у них родится маленький малыш-Блэк с дурацким почерком и красной лентой на голове!       — Луиза!!! — Шарлотта вскочила с кровати, и её щёки залила такая густая краска, что она, наверное, могла бы соперничать с помидорами из бабушкиного сада. — Ты сейчас договоришься! Я тебя стукну! Честное слово, стукну!       — Ой, ой, ой, — Луиза, ничуть не испугавшись, отступила на шаг назад и продолжила скандировать: — Чарли влюбилась в Блэка, Чарли влюбилась в Блэка! Тайные ленточки, тайные подарочки! Он, наверное, ей ещё и стихи пишет! «О, Шарлотта, вы как роза, с шипами и в очках»!       — ВСЁ! — Шарлотта бросилась вперёд. Луиза взвизгнула и рванула по коридору, всё ещё прижимая к себе куклу и хохоча так, что эхо разносилось по всему поместью. Шарлотта неслась следом, и её лицо горело — от бега, от ярости, от смущения, от всего сразу.       — Я тебя догоню — и ты пожалеешь, что вообще родилась! — кричала она, перепрыгивая через ступеньки. — Я тебе устрою такое, что ты до Хогвартса будешь заикаться!       — Попробуй догони! — Луиза, ловкая и юркая, свернула за угол, едва не врезавшись в Бонни, которая в ужасе прижалась к стене, и понеслась дальше, к лестнице. — Тили-тили-тесто! Чарли и Блэк! Он ей ленту, она ему — сердце! По полу катались, крепко…       Договорить она не успела. На полном ходу, оглядываясь на сестру, Луиза врезалась прямо в бабушку Джейн, которая как раз поднималась по лестнице с чашкой чая в руке. Чай, к счастью, удержался, но сама Джейн пошатнулась, и Луиза с размаху уткнулась носом в её платье.       — Луиза Эллин Эйвери! — воскликнула Джейн, восстанавливая равновесие. — Ты что, с ума сошла — носиться по дому как угорелая?! Что за балаган?!       Шарлотта затормозила в паре шагов, тяжело дыша. Луиза подняла голову и, ещё не успев отдышаться, выпалила с той же широчайшей, победной ухмылкой:       — Бабушка! Бабушка, ты не представляешь! У Чарли есть жених! Его зовут Сириус Блэк! Он прислал ей красную ленту, а она повязала её на сумку как любовный талисман! Это всё очень серьёзно! Я думаю, нам надо готовить приданое!       Шарлотта застонала и закрыла лицо рукой. Джейн перевела взгляд с одной внучки на другую, потом нахмурилась, поставила чашку на подоконник и произнесла:       — Сириус Блэк? Это случайно не сын Ориона? Того самого Ориона, с которым ваш отец в Хогвартсе устроил пожар в гостиной Слизерина?       — Да, это его сын! — радостно подтвердила Луиза. — И он, кажется, будущий муж Чарли!       — Луиза, я тебя сейчас испепелю! — прошипела Шарлотта из-под ладони. — Просто испепелю! На месте! И развею пепел над Чёрным озером!       — А пепел будет в красной ленточке! — не унималась Луиза.       Джейн посмотрела на Шарлотту с выражением, в котором смешались любопытство, веселье и что-то ещё — какая-то тёплая, понимающая искра. Она улыбнулась и сказала:       — Что ж, Шарлотта, когда доберёмся до Италии, я хочу услышать всё. В подробностях. Особенно про ленту. И особенно про Сириуса Блэка.       — Бабушка! — возмутилась Шарлотта, всё ещё пряча лицо за ладонью, хотя это уже ничем не могло помочь. — Почему ты ей ничего не говоришь?! Она же несёт полную чушь, а ты её слушаешь и ещё и поощряешь! Это несправедливо!       — Почему это чушь? — Джейн приподняла бровь с выражением глубочайшего, почти королевского достоинства. — Я, между прочим, всегда считала, что Блэки — замечательная семья. Орион, конечно, был тот ещё сорванец, но из него вышел приличный человек. А его сын, судя по всему, унаследовал отцовскую харизму и хороший вкус. Подарить девушке красную ленту — это, знаешь ли, жест. Мужчины, которые дарят девушкам ленты, просто так этого не делают.       — Вот именно! — Луиза подпрыгнула на месте, явно воодушевлённая поддержкой бабушки. — Это был романтический жест! А Чарли сделала вид, что рассердилась, но ленту сохранила! Даже в Шармбатон с собой возила, я уверена! И теперь она носит её на сумке, чтобы все видели, что она занята! Это как объявление о помолвке, только без кольца!       — Луиза, я тебя сейчас убью, — процедила Шарлотта, сжимая кулаки. — Я тебя буквально уничтожу. Физически. Ты перестанешь существовать как биологический вид.       — Ой-ой-ой, — Луиза скорчила рожицу и отступила на шаг, всё ещё прижимая к груди куклу. — А вот и нет! Потому что если ты меня убьёшь, ты не сможешь выйти замуж за Сириуса Блэка! Убийство сестры — это плохая примета для невесты! Тебя потом на свадьбе покусают флоббер-черви, и торт упадет, и букет завянет, и Сириус сбежит прямо из-под венца к какой-нибудь маглорождённой красотке с нормальной сестрой!       — Откуда ты вообще знаешь про свадебные приметы?! — взвыла Шарлотта, делая ещё один шаг вперёд, но Луиза уже метнулась в сторону, прячась за бабушку, как за живой щит.       — Я читала! — гордо заявила Луиза, выглядывая из-за плеча Джейн. — В маминых журналах! Там целая статья была — «Как не испортить собственную свадьбу: десять советов от ведьм, которые уже всё испортили». Очень познавательно! Кстати, там ещё говорилось, что если невеста будет слишком много орать на родственников перед церемонией, то у неё выскочит прыщ прямо на носу, и все колдографии будут испорчены! Так что лучше успокойся, Чарли, а то Сириус увидит тебя с прыщом и передумает!       — У МЕНЯ НЕТ ПРЫЩА!!! — заорала Шарлотта, и её голос, сорвавшийся на высокой ноте, разнёсся по всему дому.       — Пока нет! — радостно согласилась Луиза. — Но если ты будешь продолжать в том же духе — обязательно будет! Это наука!       — Это не наука, это дурацкие журналы для старых дев, которые ты тайком таскаешь из маминой спальни! И вообще, У НАС НЕТ НИКАКОЙ СВАДЬБЫ! — Шарлотта топнула ногой так, что половица жалобно скрипнула. — Нет! Понимаешь?! Нет! Я не выхожу замуж за Сириуса Блэка! Я его терпеть не могу! Он мне ленту прислал, потому что он идиот! Это не романтический жест, это провокация! Он хотел меня разозлить! И у него получилось! ВСЁ!       — Конечно-конечно, — Луиза кивнула с таким преувеличенным пониманием, что даже Джейн усмехнулась. — Именно поэтому ты хранила эту ленту почти год. Именно поэтому ты не выбросила её, хотя сто раз могла. Именно поэтому ты повязала её на сумку, которую берёшь с собой в Италию. Чисто случайно. Просто совпадение. Никаких чувств. Абсолютно. Вообще. Ноль.       — Я тебя сейчас…       — И у них будет десять детей! — вдруг выпалила Луиза, отбегая от бабушки и пятясь к лестнице. — Десять! Пять мальчиков и пять девочек! Все с дурацким почерком, как у папаши, и в красных ленточках! Они будут жить в огромном поместье, и у них будет целая свора гиппогрифов, и Чарли будет самой строгой мамашей на свете, а Сириус будет учить их летать на метле, и они все поголовно попадут на Гриффиндор, даже если Распределяющая шляпа попытается их отговорить!       — ДЕСЯТЬ ДЕТЕЙ?! — Шарлотта рванулась вперёд, и Луиза с визгом понеслась по лестнице вниз. Шарлотта — за ней. Они пронеслись мимо гостиной, где Джеральд и Эллин как раз обсуждали последние приготовления к отъезду, и оба родителя одновременно подняли головы, когда мимо них промчались две разъярённые фурии.       — Девочки! — крикнула Эллин, но было поздно. Они уже скрылись за поворотом.       — А ну прекратите немедленно! — добавил Джеральд, но его голос потонул в топоте ног и визге Луизы, в которую Шарлотта почти запустила диванной подушкой, схваченной на бегу.       Луиза тем временем, не теряя темпа, продолжала выкрикивать всё новые и новые подробности вымышленной свадьбы:       — Медовый месяц они проведут во Франции! Сириус будет читать ей стихи при луне, а она будет делать вид, что они ей не нравятся, но на самом деле в тайне будет их записывать в дневничок! Она будет самой красивой невестой в истории — в белом платье, с красной лентой в волосах и с книжкой по истории магии в руках, потому что даже на собственной свадьбе она не сможет оторваться от учёбы! А Сириус будет смотреть на неё влюблёнными глазами и говорить: «О, моя Шарлотта, ты прекрасна, как древнегреческая руина, и такая же загадочная!»       — Я НЕ ПОХОЖА НА РУИНУ!!! — взревела Шарлотта, перемахивая через кресло, преградившее ей путь.       — Нет, похожа! — радостно возразила Луиза, уворачиваясь от очередной подушки. — Особенно по утрам, когда ты не выспалась и орёшь на всех, кто пытается с тобой заговорить! Сириусу придётся к этому привыкнуть! Может, он даже будет приносить тебе кофе в постель каждое утро, чтобы задобрить, а ты всё равно будешь ворчать, потому что кофе недостаточно горячий, а он будет терпеть, потому что он тебя любит!       — Я тебе сейчас покажу такую любовь, что ты до конца каникул сидеть не сможешь!       — О, угрозы! — Луиза прижала руку к сердцу, изображая оскорблённую невинность. — Слышите, предки?! Она мне угрожает физической расправой! А я всего лишь радуюсь за неё, как любящая сестра! Что я такого сказала? Что у неё будет счастливая семья? Что её избранник — один из самых красивых парней в Хогвартсе? Что он ради неё проиграл пари и станцевал в пуантах перед всей школой? Разве это не романтично?!       — ОН СТАНЦЕВАЛ, ПОТОМУ ЧТО ПРОИГРАЛ! — заорала Шарлотта, перепрыгивая через ступеньку и едва не врезаясь в перила. — ЭТО НЕ РОМАНТИКА, ЭТО УНИЖЕНИЕ! Я ЕГО УНИЗИЛА! ОН МЕНЯ НЕНАВИДИТ!       — Ненависть и любовь — две стороны одной монеты! — наставительно произнесла Луиза, уворачиваясь от очередного броска. — Это ещё древние греки говорили! Или римляне! Или кто-то из твоих обожаемых исторических личностей! Наверняка кто-то из них тоже дарил кому-то ленточки! И у них тоже было десять детей! И они жили долго и счастливо, пока ты не написала про них эссе на три фута пергамента!       — Луиза, ты договоришься!       — А ещё они как Люнетт и Соларио! — выкрикнула Луиза, уже почти добежав до холла первого этажа. — Чарли — это Луна! Она бледная, загадочная, вечно грустит и носит аметисты! А Сириус — это Солнце! Он яркий, горячий, вечно светит и всех раздражает! Идеальная пара! Он растопит её ледяное сердце своим теплом, и они будут жить в шалаше, как в той сказке! С милым рай и в шалаше! С милым рай и в шалаше!       — Я ТЕБЕ СЕЙЧАС УСТРОЮ ШАЛАШ! — Шарлотта настигла сестру у самого подножия лестницы и, не думая больше ни о чём, с размаху хлопнула её по плечу — не больно, но достаточно громко, чтобы звук разнёсся по всему холлу.       Луиза, ничуть не смутившись, тут же ответила — хлопнула сестру по руке в ответ, и через секунду они уже мутузили друг друга, как два разъярённых котёнка, осыпая друг друга градом ударов, которые были скорее символическими, чем болезненными, но при этом сопровождались таким количеством визга, хохота и оскорблений, что проснулись даже портреты в галерее.       — Отстань от меня, мелочь пузатая!       — Сама пузатая! Это у тебя будет десять детей, ты первый лопнешь!       — У МЕНЯ НЕ БУДЕТ ДЕСЯТИ ДЕТЕЙ!       — Значит, восемь! Почти как у бабушки, но больше! Это семейная традиция!       — ЗАТКНИСЬ ПРО СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ!       — А ЕЩЁ ОН БУДЕТ НАЗЫВАТЬ ТЕБЯ «МОЯ КОРОЛЕВА», КАК В ТОЙ ПЕСНЕ, КОТОРУЮ ТЫ ЗАСТАВИЛА ЕГО СПЕТЬ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ И ЕСТЬ ЕГО КОРОЛЕВА! ШАРЛОТТА-АНТУАНЕТТА! КОРОЛЕВА ГРИФФИНДОРА! ВЛАДЫЧИЦА КРАСНЫХ ЛЕНТ! ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА БЛЭКОВ!       — ЛУИЗА, Я ТЕБЯ УНИЧТОЖУ!!!       В этот момент двери гостиной распахнулись, и на пороге появились оба родителя. Эллин смотрела на происходящее с выражением глубочайшего, вселенского разочарования. Джеральд стоял рядом, и на его лице застыло странное выражение: он явно пытался сохранить строгость, но уголки его губ предательски подрагивали. Кажется, он вспоминал что-то из собственного детства.       — Шарлотта Джейн Эйвери! Луиза Эллин Эйвери! — голос Эллин разрезал воздух, и обе девочки замерли на месте, всё ещё вцепившись друг в друга. — Немедленно прекратите этот балаган! Что на вас нашло?!       — Она первая начала! — хором выкрикнули обе и тут же уставились друг на друга с выражением глубочайшего возмущения.       — Я не начинала! Я просто констатировала факты!       — Какие факты?! Ты несла полную чушь про десять детей и свадьбу!       — Это не чушь! Это прогноз! Я, может, будущая прорицательница! У меня дар!       — У тебя дар меня бесить!       — Всё! — Эллин подняла руку, и обе сестры замолчали, хотя продолжали испепелять друг друга взглядами. — Чтобы через пять минут обе были в холле, полностью собранные, с чемоданами, без драк и без взаимных оскорблений. Вы меня поняли?       — Да, матушка, — произнесли обе с одинаковым выражением притворной покорности на лицах.       Эллин развернулась и ушла обратно в гостиную, оставив дочерей стоять в холле. Джеральд задержался на секунду, посмотрел на них и негромко заметил:       — Кстати, Шарлотта, восемь детей — это действительно перебор. Остановись на двух, как мы с мамой. Это оптимальное количество.       И скрылся за дверью прежде, чем Шарлотта успела что-либо ответить. Луиза за её спиной издала торжествующий смешок. Шарлотта медленно обернулась и посмотрела на сестру с выражением, которое обещало страшную месть. Но сейчас, после окрика матери и комментария отца, сил на новую атаку уже не было. Она лишь погрозила Луизе пальцем и процедила:       — Мы ещё не закончили. Продолжим в Италии. Когда бабушка будет на нашей стороне — а она будет на моей, вот увидишь, — я тебе устрою такое, что ты свою куклу до конца каникул не найдёшь.       Луиза ухмыльнулась и прижала куклу к груди.       — Не пугай. Я твою красную ленту найду и всем-всем покажу. Даже Регулусу. Ой, а давай я ему напишу, что его брат женится на моей сестре? Представляешь, какой получится семейный союз? Блэки и Эйвери — две древнейшие фамилии, объединённые узами любви и одной красной ленточкой!       — Луиза, — голос Шарлотты прозвучал почти спокойно, но в нём было столько обещания грядущей кары, что даже портреты на стенах притихли, — если ты напишешь Регулусу хоть слово про это — хоть одно слово, Луиза, — я тебя не стукну. Я тебя не убью. Я сделаю хуже. Я расскажу матушке, что ты таскаешь её журналы для старых дев и прячешь их под матрасом. И тогда с тобой будет разбираться уже не я, а она.       Луиза приоткрыла рот, закрыла его, потом снова открыла — и вдруг расхохоталась, но уже как-то иначе, почти уважительно.       — Ладно, — сказала она, — это был хороший удар. Ничья. До Италии перемирие?       — До Италии перемирие, — кивнула Шарлотта и, забрав свою сумку с красным бантом, гордо удалилась наверх — собирать последние вещи.

***

      Порт-ключ, который Маркус предусмотрительно настроил на свой дом в Тоскане, оказался старой, потрёпанной книгой по истории магического Рима — видимо, дядя решил, что это будет символично. Шарлотта, увидев обложку, хмыкнула и заметила, что если бы порт-ключ выбирала она, это был бы томик «Унесённых ветром», но книга по истории тоже сойдёт. Луиза, всё ещё прижимавшая к груди свою драгоценную куклу, заявила, что ей всё равно, лишь бы перемещение не закрутило желудок в узел, как в прошлый раз.       Прощание с родителями вышло коротким, но тёплым. Эллин обняла дочерей по очереди, сухо напомнила им о правилах приличия, о том, что в Италии они представляют семью Эйвери, и о том, что она не желает получать письма от бабушки с жалобами на поведение. Джеральд, в свою очередь, обнял каждую дочь куда крепче, шепнул Шарлотте на ухо: «Присматривай за сестрой, Туанетта», — и добавил уже громче, обращаясь к Маркусу: «Если с ними что-то случится, я тебя лично утоплю в Неаполитанском заливе». Маркус, ничуть не испугавшись, ответил: «Джеральд, это Италия, а не Азкабан. Самое страшное, что с ними может случиться — они объедятся пастой и начнут говорить с итальянским акцентом». Джеральд на это лишь фыркнул и отошёл к Эллин.       Четыре руки коснулись книги одновременно и мир закружился, завертелся, сжался в одну точку, а потом взорвался яркими красками, теплом и запахом моря, лимонов и свежей выпечки. Шарлотта, пошатнувшись, вцепилась в руку бабушки, Луиза — в локоть дяди, и через секунду они уже стояли на залитой солнцем террасе, с которой открывался вид на бесконечные ряды виноградников, серебристые оливковые рощи и далёкие, подёрнутые дымкой холмы Тосканы. В воздухе пахло травами, нагретой землёй и чем-то сладким — не то цветами, не то спелыми фруктами, не то всем сразу. Цикады стрекотали так громко, что, казалось, они заполняли собой всё пространство от земли до неба.       — Добро пожаловать в рай, девочки, — произнёс Маркус, раскинув руки в стороны, будто пытаясь обнять весь пейзаж разом. — Это мой скромный дом. Скромный, конечно, в сравнении с поместьем Эйвери, но зато здесь нет фамильных портретов, которые осуждающе смотрят на тебя, когда ты пьёшь вино в одиночестве.       Дом Маркуса и впрямь оказался скромным, по меркам чистокровных аристократов. Двухэтажная вилла из светлого камня, увитая плющом и бугенвиллеей, с терракотовой крышей и большими окнами, которые, казалось, были распахнуты навстречу солнцу круглый год. Внутри всё было обставлено со вкусом, но без лишней помпезности: светлая мебель, плетёные кресла, вазы со свежими цветами, расписная керамика на полках, а в углу гостиной — старенькое пианино, на котором, по словам Маркуса, Джейн иногда играла по вечерам. Домовиков здесь не было — Маркус принципиально обходился без них, предпочитая нанимать местных волшебников для уборки и готовки. Зато были кошки — целых три, все чёрные, с янтарными глазами, и они немедленно вышли поприветствовать гостей, потёрлись о ноги и удалились обратно в тень, сочтя свой долг исполненным.       — Это Лукреция, это Корнелия, а это просто Мелкий, — представил кошек Маркус. — Мелкий — потому что когда он появился, он был самым мелким среди остальных. Теперь он самый жирный, но имя уже прижилось. Не судите его.       — У тебя три кошки, — медленно произнесла Шарлотта, оглядываясь по сторонам, — и у тебя нет домовиков. И ты живёшь в Тоскане. И у тебя есть отель в Неаполе. И ты до сих пор не женат. Дядя Маркус, ты гений.       — Я знаю, — скромно ответил Маркус. — Но ты мне льстишь. Идёмте, покажу вам ваши комнаты. Бабушка, кстати, заняла лучшую — с видом на виноградники и собственным балконом. Она сказала, что в её возрасте заслужила право на лучший вид. Я не спорил.       — И правильно сделал, — подтвердила Джейн, которая уже устроилась в кресле с чашкой чая и одной из кошек на коленях. — Я слишком стара, чтобы спорить с сыновьями о балконах. Я просто беру то, что хочу, и все делают вид, что так и было задумано. Вам, девочки, советую взять этот метод на вооружение.       Луиза, которая всё ещё не могла оторвать взгляда от пейзажа за окном, вдруг повернулась к Шарлотте и восторженно прошептала:       — Чарли, здесь так красиво, что я сейчас заплачу. Честное слово! Я никогда не видела такого неба. Оно синее, как… как… ну, просто синее! Как на картинках в книжках!       Шарлотта улыбнулась и, вдохнув полной грудью тёплый, пахнущий травами воздух, подумала, что бабушка была права. В Италии действительно было лучше. Гораздо лучше.

***

      Солнце только-только поднялось над виноградниками, окрашивая небо в нежные оттенки персикового и розового, когда дверь в спальню девочек распахнулась с той особенной, бесцеремонной энергией, которая была свойственна только одному человеку в этом доме.       — Подъём, сонные тетери! — голос бабушки Джейн прогремел над кроватями, как колокол над площадью. — Вы что, приехали в Италию, чтобы спать до полудня?! У нас сегодня великие планы! Я не для того вас сюда тащила, чтобы вы дрыхли, как две принцессы в заколдованном замке! Солнце уже давно встало, а вместе с ним — и я, и кошки, и даже Мелкий, который вообще-то ленивее вас обеих вместе взятых!       Луиза, которая спала, свернувшись калачиком и всё ещё прижимая к себе куклу, приоткрыла один глаз и что-то неразборчиво пробормотала в подушку. Шарлотта, лежавшая на соседней кровати, даже не пошевелилась — она просто натянула одеяло на голову и сделала вид, что её здесь нет.       — Не слышу энтузиазма! — Джейн упёрла руки в бока и оглядела поле боя. — А ну-ка, быстро встали, умылись и оделись! Завтрак уже на столе, и он остывает, пока вы тут нежитесь! Между прочим, Грета — это наша кухарка, волшебница, очень милая женщина — испекла такие булочки с абрикосовым джемом, что я еле удержалась, чтобы не съесть их все до вашего прихода. Но я удержалась! Потому что я бабушка, а не зверь. Но если вы не поторопитесь, я за себя не ручаюсь!       Угроза подействовала. Луиза села на кровати, всё ещё сонная, но уже с проблеском интереса в глазах. Шарлотта издала протяжный стон, сбросила одеяло и села, щурясь на солнечный свет, который заливал комнату через распахнутые окна.       — Бабушка… — хриплым со сна голосом произнесла она, — а который час?..       — Почти восемь! — гордо объявила Джейн. — В Италии приличные люди встают рано, чтобы успеть насладиться прохладой до того, как солнце начнёт плавить камни. А вы, англичане, привыкли к своим вечным туманам и думаете, что можно валяться до обеда. Ничего, я из вас эту дурь быстро выбью. У меня программа: сегодня мы гуляем по знаменитым местам! Я покажу вам такое, что ваши учебники по истории магии отдыхают! А теперь — живо! У вас пятнадцать минут!       Когда девочки, умытые, одетые в лёгкие летние платья (Шарлотта выбрала бледно-голубое, Луиза — светло-жёлтое с вышивкой), спустились на террасу, где был накрыт завтрак, солнце уже припекало вовсю. Стол ломился от еды: плетёная корзина с теми самыми булочками, которые обещала бабушка, тарелка с нарезанными персиками и сливами, мёд в стеклянной баночке, несколько видов сыра, свежий хлеб, кувшин с ледяным лимонадом и кофейник, от которого исходил такой божественный аромат, что даже Шарлотта, обычно равнодушная к завтракам, почувствовала, как желудок напоминает о своём существовании.       Джейн уже сидела во главе стола с чашкой кофе и одной из кошек на коленях (на этот раз это была Корнелия). Рядом с ней, на соседнем стуле, лежала раскрытая карта — большая, магическая, с крошечными движущимися фигурками, которые маршировали по улицам и останавливались у обозначенных достопримечательностей.       — Садитесь, садитесь, — замахала она рукой. — Ешьте быстрее, у нас сегодня много дел. Я тут составила маршрут, не благодарите.       Шарлотта и Луиза послушно уселись за стол. Луиза немедленно схватила булочку и, откусив огромный кусок, промычала что-то восторженное. Шарлотта, более сдержанная, налила себе лимонада и положила на тарелку пару персиковых долек, стараясь не думать о том, что её желудок делает странные кульбиты — то ли от голода, то ли от привычки, то ли от того, что в Италии всё казалось каким-то другим, более настоящим.       — А дядя Маркус не идёт с нами? — спросила Луиза, прожевав наконец булочку.       — Маркус, — Джейн сделала глоток кофе, — сказал, что у него дела в отеле. Какая-то срочная бумажная работа, которую нельзя отложить. По-моему, он просто не хочет таскаться со старухой и двумя девчонками по жаре. Но я ему этого не забуду. Я ему напомню, когда он в следующий раз попросит меня присмотреть за кошками. О, я ему напомню.       — А куда мы пойдём? — Шарлотта заглянула в карту. — Тут столько всего…       — А вот сейчас расскажу! — Джейн оживилась, отодвинула кошку (Корнелия недовольно мяукнула и пересела на соседний стул) и развернула карту так, чтобы девочкам было видно. — Смотрите. Сначала мы отправимся в Сиену — это недалеко, Маркус настроил камин, так что доберёмся за минуту. Там находится одна из старейших магических библиотек Италии, и я хочу, чтобы Шарлотта на неё посмотрела. Луиза, ты тоже посмотришь, не отлынивай. Библиотека — это не скучно, это врата в другие миры. Потом — Пиенца, там делают лучший овечий сыр во всей Тоскане, и мы обязательно его попробуем. А ближе к вечеру, когда жара спадёт, пойдём гулять по виноградникам. Маркус, конечно, тот ещё лентяй, но виноградники у него хорошие, надо отдать должное.       — А Рим? — Луиза аж подпрыгнула на стуле. — Ты обещала Рим! И Флоренцию!       — Рим и Флоренция — на следующей неделе, — строго сказала Джейн. — Всё сразу нельзя, впечатления нужно дозировать. Иначе вы перегрузитесь и начнёте капризничать, как Мелкий, когда ему не дают лишний кусок ветчины. Ешьте давайте. Нам предстоит долгий день. И ради Мерлина, Шарлотта, положи себе ещё хотя бы булочку — ты худая как щепка, на тебя смотреть страшно!       Шарлотта вздрогнула, но бабушка уже отвернулась, чтобы погладить Корнелию, и не заметила, как внучка сжала вилку чуть крепче, чем следовало. Она всё-таки взяла булочку — просто чтобы Джейн не начинала новый виток лекции о пользе еды, — и откусила маленький кусочек. Тесто было воздушным, джем — сладким и чуть терпким. На вкус как детство. Только детство, в котором всё было просто, а она ещё не знала того, что знает сейчас.       — Так, девочки, — Джейн отложила карту, и её лицо, ещё минуту назад сиявшее энтузиазмом, стало серьёзным. Она обвела внучек тем самым взглядом, который не предвещал ничего хорошего, — взглядом матриарха, который собирался сообщить что-то важное. — Прежде чем мы отправимся в город, я хочу, чтобы вы кое-что усвоили. В Италии, конечно, прекрасно, но здесь есть свои опасности. И я сейчас не о магловских карманниках или о слишком навязчивых уличных торговцах, которые пытаются всучить вам «настоящий римский амулет» за тройную цену. Я о более серьёзных вещах.       Шарлотта, которая как раз доедала булочку, подняла глаза. Луиза, уплетавшая уже третью, замерла с набитым ртом.       — Здесь, в Италии, — продолжала Джейн, понизив голос, хотя кроме них и кошек на террасе никого не было, — в последнее время стало очень много всяких… как бы это сказать… сект. Псевдорелигиозных групп, которые привлекают к себе людей обещаниями то ли спасения, то ли просветления, то ли ещё какой-то ерунды. Они маскируются под древние культы, притворяются, что владеют тайными знаниями, и заманивают к себе всех подряд. Особенно молодых. Особенно тех, кто ищет ответы на вопросы. А вы — молодые, и у вас на лицах написано, что вы ищете ответы. Даже если вы сами этого не знаете.       — Секты? — Луиза наконец проглотила кусок и уставилась на бабушку с круглыми глазами. — Как в книжках? С жертвоприношениями и чёрными свечами?       — Хуже, — мрачно ответила Джейн. — В книжках это выглядит романтично. В реальности — грязно, мерзко и очень опасно. Некоторые из этих сект — магловские. Обычные маглы, которые играют в сатанистов, рисуют пентаграммы на полу и думают, что вызывают демонов. Чаще всего они никого не вызывают, но иногда им это удаётся. Не демонов, конечно — демонов не существует, — но какую-нибудь тёмную сущность притянуть могут запросто. Особенно если рядом есть магический фон. А в Италии магический фон есть везде. Это древняя земля, здесь столько всего намешано, что даже маглы это чувствуют. Вот они и лезут туда, куда лезть не следует.       — А магические секты? — спросила Шарлотта, и её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала. Она вдруг вспомнила Лютный переулок, вспомнила Пожирателей, зелёные вспышки, кровь на мостовой. — Они тоже есть?       — Есть, — Джейн кивнула, и её глаза стали ещё серьёзнее. — И они куда опаснее магловских. Магические секты — это не просто кучка сумасшедших, которые играют в оккультизм. Это организованные группы, часто с очень старыми корнями. Некоторые из них существуют веками, с тех самых времён, когда Римская империя ещё стояла. Они поклоняются древним богам, или тёмным силам, или каким-то сущностям, о которых я даже не хочу говорить. Они вербуют людей — и маглов, и волшебников, — обещая им власть, знание, бессмертие. И знаете, что самое страшное? Они не все безумны. Многие из них — абсолютно разумные, здравомыслящие люди, которые просто… поверили. Поверили так сильно, что готовы на всё.       — Откуда ты всё это знаешь? — тихо спросила Луиза. Она уже забыла про булочки и теперь слушала, приоткрыв рот.       Джейн вздохнула и отставила чашку с кофе. Корнелия, почувствовав перемену в настроении хозяйки, спрыгнула с её колен и ушла в дом, вильнув хвостом.       — Потому что я живу здесь уже много лет, — ответила она. — И потому что однажды, лет десять назад, ко мне подошла очень приятная молодая женщина прямо на улице во Флоренции. Она улыбалась, говорила комплименты, сказала, что у меня «очень сильная аура» и что она чувствует во мне «древнюю магию». Я тогда чуть не рассмеялась ей в лицо. Но потом она начала говорить вещи, которые не могла знать. Вещи о моей семье. О моих детях. О том, кого я… потеряла. — Джейн замолчала на секунду, и её пальцы сжались вокруг чашки. — Она пригласила меня на «собрание». Сказала, что там я смогу «воссоединиться с ушедшими». Я отказалась, конечно. Но я знаю людей, которые не отказались. И знаете, что с ними стало? Ничего хорошего.       За столом повисла тишина. Даже цикады, казалось, притихли на мгновение. Потом Луиза, которая всегда была самой впечатлительной, тихо спросила:       — А что с ними стало?       — Неважно, — отрезала Джейн. — Важно то, что я хочу, чтобы вы держались рядом со мной. Никаких «ой, я только на минутку посмотрю вон ту лавку». Никаких «я сейчас догоню». В толпе — только за руку. С незнакомцами — не разговаривать, даже если они кажутся очень милыми и предлагают показать «тайный дворик, о котором не знают туристы». Поняли?       — Поняли, — хором ответили девочки.       — Вот и славно, — Джейн снова взяла чашку, и её лицо постепенно вернулось к привычному, чуть ворчливому выражению. — А теперь доедайте, и пойдём собираться. Грета уже приготовила нам корзину с собой — там и персики, и сок, и ещё какие-то местные сладости, которые она называет «кантуччи» и которыми я объедаюсь каждое лето. Наша кухарка, как я уже говорила, — волшебница, но колдует исключительно на кухне. Готовит так, что пальчики оближешь. Особенно её паста с морепродуктами — это просто великолепие, а не еда.       — А почему мы не можем пойти на какое-нибудь собрание и просто посмотреть? — вдруг спросила Луиза, и в её голосе прозвучала та самая невинная, детская любознательность, которая когда-то заставила её сунуть палец в клетку с гиппогрифом, чтобы «проверить, какой у него клюв на ощупь». — Не вступать, а просто посмотреть? Ну… вдруг они не все плохие? Вдруг среди них есть нормальные люди, которые просто ищут истину?       Джейн посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в её зелёных глазах промелькнуло что-то, чего Шарлотта раньше не замечала. Страх. Не за себя, а за них.       — Луиза, — произнесла она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно, но от этого только страшнее, — «просто посмотреть» не получится, потому что они умеют убеждать. Они умеют находить твои слабые места и бить в них, пока ты не сломаешься. Они скажут тебе именно то, что ты хочешь услышать. Они дадут тебе именно то, чего тебе не хватает. И ты даже не заметишь, как окажешься по уши в этом болоте, а выбраться оттуда будет почти невозможно. Почти. Я не хочу проверять, насколько вы устойчивы к таким вещам. Я хочу, чтобы вы были в безопасности. Это понятно?       Луиза медленно кивнула, и в её глазах больше не было прежнего любопытства — только осознание того, что бабушка говорит о вещах, которые намного серьёзнее, чем ей казалось.       — Кстати, о безопасности, — добавила Джейн уже более лёгким тоном, явно пытаясь разрядить обстановку. — Ещё здесь водятся дикие гиппогрифы. Не в городах, конечно, а в горах, но иногда они спускаются ниже. Если увидите гиппогрифа — не подходите к нему, не кланяйтесь, не пытайтесь погладить. Особенно ты, Луиза. Я тебя знаю. Ты увидишь гиппогрифа и у тебя тут же возникнет желание «просто посмотреть, какой у него клюв на ощупь». Не смей. Гиппогрифы здесь не такие воспитанные, как в Хогвартсе. Они итальянские. У них темперамент.       — Откуда ты знаешь про клюв? — изумилась Луиза, и её щёки слегка покраснели.       — Я бабушка, — ответила Джейн с абсолютно невозмутимым лицом. — Я знаю всё. А теперь — живо доедать и собираться. У нас впереди Сиена, и я хочу быть там до того, как солнце начнёт плавить булыжники.

***

      Библиотека встретила их прохладой и запахом старых книг. Не того запаха, что бывает в давно заброшенных помещениях, где бумага гниёт и плесневеет, а другого — благородного, сухого, чуть сладковатого аромата кожи и пергамента. Время здесь, казалось, текло иначе. Высокие своды терялись в полумраке, куда не достигал свет магических ламп, парящих под потолком, словно стая ручных звёзд. Стены были обшиты тёмным деревом, потемневшим от веков, и повсюду, куда ни падал взгляд, тянулись бесконечные ряды стеллажей — от пола до самого потолка, соединённые узкими винтовыми лестницами, которые жалобно поскрипывали под чьими-то шагами где-то в вышине.       Шарлотта замерла у входа, запрокинув голову, и почувствовала, как сердце забилось чаще. Это было не просто хранилище книг — это был храм. Храм знаний, где каждый фолиант, казалось, имел собственную жизнь. Она заметила, как некоторые книги слегка шевелились на полках, будто перешёптываясь друг с другом; как с одной из верхних галерей свесился край чьей-то мантии и тут же исчез — должно быть, какой-то исследователь, погружённый в свои изыскания, даже не заметил посетителей. Магические лампы отбрасывали мягкий золотистый свет на ряды переплётов — кожаных, матерчатых, украшенных драгоценными камнями и металлическими застёжками, — и в этом свете пылинки, танцующие в воздухе, казались крошечными светлячками.       Луиза, которая никогда не была большой любительницей библиотек, всё же ахнула от восторга и тут же потянула бабушку куда-то в сторону — кажется, она заметила секцию с иллюстрированными бестиариями. Джейн, бросив на Шарлотту короткий взгляд («Ты здесь как рыба в воде, не теряйся, мы будем неподалёку»), последовала за младшей внучкой, и вскоре их голоса затихли где-то между стеллажами.       Шарлотта осталась одна. Она медленно пошла вдоль полок, проводя пальцами по корешкам. Книги были на самых разных языках — итальянский, латынь, французский, испанский, даже арабская вязь мелькала тут и там. Она вытащила один том наугад, раскрыла его — и ничего не поняла. Страницы были заполнены густым, витиеватым итальянским текстом, и лишь отдельные слова, схожие с латинскими корнями, отдалённо напоминали что-то знакомое. Она вздохнула и поставила книгу обратно. Итальянский она не знала, и это было обидно — как будто перед ней открыли дверь в сокровищницу, но забыли дать ключ.       — Troppo complicato? — раздался рядом мелодичный голос.       Шарлотта обернулась. Рядом стояла женщина. Высокая, стройная, одетая в тёмно-синюю мантию, расшитую серебряными нитями, которые складывались в узор, напоминающий звёздную карту. Её волосы, чёрные как смоль, были собраны в сложную причёску, из которой выбивалось несколько прядей, обрамлявших бледное, аристократическое лицо. Глаза — тёмные, почти чёрные, с лёгким прищуром, который мог означать как насмешку, так и искренний интерес. На шее у неё висел кулон — серебряный полумесяц, обрамлённый крошечными аметистами.       — Прошу прощения? — Шарлотта растерянно моргнула.       — Я спросила: слишком сложно? — женщина перешла на английский с лёгким, едва уловимым акцентом. Её голос был мягким, обволакивающим, как тёплый ветер перед грозой. — Вы, должно быть, не говорите по-итальянски. Жаль. Здесь столько книг, которые вам бы понравились. У вас лицо человека, который ищет ответы.       — Я не говорю по-итальянски, — подтвердила Шарлотта, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Она уже поняла, что перед ней не простая посетительница библиотеки, но ещё не решила, хорошо это или плохо. — Но я действительно ищу. Только, боюсь, эти книги мне не помогут. Языковой барьер.       — Языковой барьер, — повторила женщина, и на её губах заиграла лёгкая, чуть снисходительная усмешка, — это наименьшая из преград, стоящих между вами и истиной. Но вы правы: книги — не единственный источник знаний. Иногда ответы приходят совсем не из книг. Иногда они приходят из бесед. Из размышлений. Из… — она сделала крошечную паузу, и её глаза блеснули, — размышлений о Смерти.       Шарлотта внутренне застонала. Ну конечно. Именно этого ей сейчас не хватало: случайной встречи с философствующей незнакомкой, которая хочет поговорить о вечном.       — О Смерти, — повторила она, закатывая глаза с тем самым выражением, которое всегда выводило из себя её матушку. — Знаете, от вас, пессимистов, меня уже слегка тошнит. Стакан всегда наполовину полон, жизнь прекрасна, и время лечит. Если у вас есть что-то более жизнеутверждающее, я с радостью послушаю. Если нет — прошу прощения, но я, пожалуй, пойду искать свою бабушку.       Она уже собиралась развернуться, но женщина тихо рассмеялась — и в этом смехе было что-то такое, что заставило Шарлотту замереть на месте. Не угроза. Не насмешка. Скорее… узнавание. Как будто незнакомка услышала что-то, что давно ожидала услышать, и теперь была довольна тем, что её ожидания подтвердились.       — Вы мне нравитесь, — произнесла она, и в её голосе прозвучала почти материнская теплота. — У вас сильная аура. Очень сильная. Она вся светится серебряным — чистым, ярким, как лунный свет над морем. Такая аура бывает только у тех, кто отмечен. А здесь, — она подняла руку и почти коснулась лба Шарлотты, но не дотронулась, задержав пальцы в паре дюймов от её кожи, — здесь у вас серебряное пятно. Словно поцелуй. Словно… кто-то, кого вы, возможно, никогда не встречали, оставил на вас свой знак.       Шарлотта невольно поднесла руку ко лбу. Кожа была тёплой, обычной — никакого свечения, никаких пятен. Но слова женщины заставили её сердце биться быстрее. Что-то в них отозвалось глубоко внутри — не воспоминанием, но предчувствием.       — Я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но голос прозвучал менее уверенно, чем ей хотелось бы.       — Конечно, не понимаете, — женщина кивнула, и в её тёмных глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Но вы хотите понять. Я вижу это. Вы хотите понять, что происходит с вами. Что происходит с вашей семьёй. Почему вам снятся сны, которые вы не можете объяснить. Почему вы чувствуете, что кто-то ведёт вас через тёмные коридоры, хотя вокруг никого нет. Почему, когда вы закрываете глаза, вы видите лица людей, которых никогда не встречали. Я права?       Шарлотта замерла. Каждое слово падало в тишину, как камень в колодец, и от каждого по воде расходились круги. Эта женщина не могла знать. Не могла. И всё же… знала.       — Кто вы? — тихо спросила она.       — Это неважно, — ответила женщина. — Важно то, что я могу вам помочь. Если вы действительно хотите узнать ответы на свои вопросы — на все свои вопросы, — вам достаточно сделать одну простую вещь. Возьмите меня за руку.       Она протянула ладонь — узкую, с длинными пальцами, унизанными серебряными кольцами. Ладонь была открыта, жест — приглашающим, почти нежным. Шарлотта смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри неё борются два противоположных желания: одно — схватиться за эту ладонь и шагнуть в неизвестность, другое — развернуться и бежать, не оглядываясь. Она почти сделала это. Её пальцы уже начали подниматься, уже начали тянуться вперёд, преодолевая последние дюймы…       — ШАРЛОТТА ДЖЕЙН ЭЙВЕРИ, НЕ СМЕЙ!       Голос бабушки прогремел под сводами библиотеки, как удар грома. Несколько книг на ближайших полках испуганно подпрыгнули. Где-то на верхней галерее кто-то охнул и уронил стопку пергаментов. Даже магические лампы, казалось, замигали на мгновение.       Джейн появилась из-за стеллажа, как разъярённая фурия. Её глаза метали молнии, щёки пылали, и она двигалась с такой скоростью, что Луиза, семенившая за ней следом, едва поспевала.       — А ну отошла от моей внучки, пока я тебе не устроила экскурсию в ближайший лазарет! — рявкнула Джейн, вставая между Шарлоттой и женщиной. — Я тебя знаю! Ты из этих! Из «Лунного света» или как там вас теперь называют! Ходите тут, приманиваете детей своими сказками про ауру и серебряные поцелуи! А ну проваливай, пока я не позвала хранителя библиотеки! Или, клянусь Мерлином, я сама тебя отсюда выведу — за шкирку и без всякой магии!       Женщина не испугалась. Она даже не отступила. Она лишь перевела взгляд с Джейн на Шарлотту, и на её губах снова заиграла та самая загадочная усмешка.       — Прощай, целованная Луной, — произнесла она, и эти слова прозвучали почти как благословение. — Когда захочешь найти меня — ты знаешь, где искать. Просто следуй за серебряным светом.       Она повернулась и медленно, с достоинством королевы, удалилась вглубь библиотеки. Её мантия ещё несколько секунд мелькала между стеллажами, а потом исчезла, будто растворилась в полумраке. Шарлотта стояла неподвижно, глядя ей вслед, и чувствовала, как колотится сердце. «Целованная Луной». Что это значит? И почему эти слова звучали так, будто она слышала их раньше — во сне, или в детстве, или в…       — Ты с ума сошла?! — голос Джейн всё ещё звенел от едва сдерживаемой ярости, но теперь к ней примешивалась и другая, куда более глубокая эмоция — страх. Она схватила Шарлотту за плечи и развернула к себе, вглядываясь в лицо внучки так, будто искала там следы невидимых повреждений. — Я же тебе полчаса назад говорила — ни с кем не разговаривать! Ты что, забыла?! Я тебе для чего всё это рассказывала — про секты, про вербовщиков, про то, как они работают?! Для того, чтобы ты через пятнадцать минут после того, как я отвернулась, уже стояла и чуть ли не за руку держалась с одной из них?!       — Бабушка, я…       — Нет, ты послушай меня! — Джейн отпустила её плечи, но лишь для того, чтобы всплеснуть руками с тем самым драматизмом, который был свойственен всем женщинам рода Эйвери. — Ты хоть понимаешь, что это была за женщина?! Это не просто какая-то там любительница поболтать о высоких материях! Это вербовщица! Из «Лунного света»! Я их знаю — они уже много лет крутятся в Италии, приманивают молодых волшебников, обещают им ответы на все вопросы, а потом — фьють! — и человек исчезает! И никто его больше не видел! Никто! А ты стоишь тут, киваешь, руку ей протягиваешь! Шарлотта, о чём ты думала?!       — Я не думала! — выпалила Шарлотта, и её голос прозвучал громче, чем она хотела. — То есть думала, но не о том! Она просто подошла и начала говорить — и всё, что она говорила, было… было…       Она запнулась, подбирая слова. Бабушка смотрела на неё выжидающе, и Луиза, стоявшая чуть позади, тоже подалась вперёд, явно сгорая от любопытства.       — Она говорила, что у меня сильная аура, — наконец произнесла Шарлотта, чувствуя себя при этом ужасно глупо. — Что она светится серебряным, как лунный свет… И то, что у меня на лбу — серебряное пятно, как поцелуй… И ещё то, что я ищу ответы, и что она может мне их дать. И мне нужно просто взять её за руку — и я всё узнаю. Всё, что со мной происходит. Все мои сны. Все мои… вопросы.       Она замолчала, ожидая, что бабушка сейчас снова начнёт кричать. Но Джейн не закричала. Вместо этого она глубоко вздохнула, прикрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула, как делают люди, которые пытаются сосчитать до десяти и не взорваться.       — Понятно, — произнесла она, и её голос стал тише, но от этого не менее суровым. — Значит, аура. Серебряное пятно. Поцелуй. Ну-ну. И ты ей поверила?       — Я не поверила! — возмутилась Шарлотта. — То есть… я не знаю. Она говорила такие вещи, которые не могла знать. Про сны. Про то, что я чувствую, что кто-то ведёт меня через тёмные коридоры. Про лица людей, которых я никогда не встречала, но которых вижу, когда закрываю глаза. Откуда она могла это знать, если она простая шарлатанка?!       — Она и есть шарлатанка, — отрезала Джейн. — Шарлатанка, которая знает своё дело. Ты думаешь, она видела твою ауру? Нет, девочка моя. Она видела твоё лицо. Твои глаза. То, как ты хмуришься, когда думаешь о чём-то. То, как ты вздрагиваешь, когда кто-то упоминает определённые темы. Она не магию читала — она читала тебя. Это называется анализ поведения, и это старый, как мир, трюк всех гадалок, сектантов и уличных предсказателей. Они говорят общие фразы — «вы ищете ответы», «вам снятся странные сны», «вы чувствуете, что кто-то ведёт вас», — и каждый человек, слыша это, думает: «О, это точно про меня!» Потому что каждый человек ищет ответы. Каждому снятся странные сны. Каждый иногда чувствует себя потерянным. Это универсальные ключи, которые подходят к любому замку. Понимаешь?       Шарлотта молчала, переваривая услышанное. В словах бабушки была логика — та самая, которую она так уважала. Но где-то глубоко внутри всё равно осталось ощущение, что женщина из библиотеки говорила не общие фразы. Что она действительно знала. Что она видела что-то — то самое серебряное пятно, о котором Шарлотта сама не подозревала.       — Шарлотта, — Джейн взяла её за подбородок и заставила поднять глаза, — послушай меня. Ты умная девочка. Очень умная. У тебя аналитический склад ума — ты вся в нашу породу, в Эйвери. Но иногда твоё сердце опережает твой разум, и тогда ты начинаешь верить в то, во что верить нельзя. Так вот, опирайся на логику. Всегда. Логика — всему голова. Без неё ты потеряешься. Без неё любой проходимец сможет убедить тебя в чём угодно.       Она помолчала, а потом, чуть смягчившись, добавила:       — Знаешь, когда я училась в Хогвартсе — сто лет назад, когда ещё Диппет был директором, — Распределяющая шляпа всерьёз рассматривала вариант отправить меня на Когтевран. Она долго колебалась, потому что я думала. Я всегда думала, прежде чем делать. Я анализировала, я сопоставляла факты, я никогда не верила на слово — даже взрослым, даже тем, кто казался умнее меня. И в итоге Шляпа отправила меня на Гриффиндор, потому что храбрости во мне тоже было достаточно, и потому что логика без смелости — это просто сухие расчёты. Но свою логику я сохранила. И тебе советую.       — Ты? — Шарлотта недоверчиво прищурилась. — На Когтевран?       — А что тебя удивляет? — Джейн приподняла бровь. — Думаешь, я всегда была такой взбалмошной старухой, которая гоняет сыновей за папиросы и рассказывает внучкам про итальянских красавиц? В молодости я была очень серьёзной. Меня жизнь заставила стать серьёзной. А потом — разочаровала, и я решила, что серьёзной быть скучно. Но логику я не потеряла. И ты не теряй. Поняла меня?       — Поняла, — кивнула Шарлотта.       — Вот и славно. — Джейн отпустила её подбородок и, уже поворачиваясь к Луизе, добавила: — А теперь пойдём отсюда. С меня хватит библиотек на сегодня. Пойдём есть мороженое. Луиза, ты как?       — Мороженое! — Луиза, которая всё это время стояла молча и с круглыми глазами слушала перепалку, тут же оживилась. — Да! Мороженое! С шоколадом! И с фисташками! И с карамелью! И вообще со всем!       — Вот и договорились, — Джейн взяла обеих внучек под руки и решительно зашагала к выходу. — Мороженое — лучшее лекарство от сектантов, шарлатанов и прочей ерунды. Запомните это, девочки. Возможно, когда-нибудь это спасёт вам жизнь.

***

      Они вышли из библиотеки под ослепительное итальянское солнце, и Шарлотта на мгновение зажмурилась, чувствуя, как прохлада старых каменных стен сменяется теплом нагретого за день воздуха. Площадь перед библиотекой была вымощена старым, потрескавшимся камнем, и в тени раскидистого платана, что рос прямо у входа, дремал одинокий уличный музыкант, прижимая к груди гитару. Луиза немедленно начала оглядываться по сторонам в поисках мороженого, но Джейн, щурясь от солнца, вдруг повернулась к старшей внучке и спросила с тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего:       — Кстати, Шарлотта, раз уж мы тут гуляем и наслаждаемся культурной программой, может, расскажешь мне поподробнее про этого мальчика Блэка? Того самого, который прислал тебе красную ленту и чьё имя Луиза выкрикивала на весь дом, пока вы носились по лестнице как две угорелые кошки?       Луиза, услышав это, немедленно издала тот самый смешок, который Шарлотта научилась распознавать за много миль, — тихий, ехидный, полный предвкушения. Она даже рот открыла, чтобы что-то добавить, но Шарлотта метнула в неё такой испепеляющий взгляд, что Луиза, передумав, лишь ухмыльнулась ещё шире.       — Бабушка, — произнесла Шарлотта с ледяным спокойствием, за которым явно скрывалась буря, — я не знаю, что там наговорила Луиза, но всё это — полная чушь. Сириус Блэк — просто один мальчишка из Хогвартса, с которым мы враждуем с первого курса. Он мне ленту прислал, чтобы позлить меня. И у него получилось. Вот и всё. Никакой романтики, свадьбы и десятерых детей, о которых Луиза, кажется, уже успела всем рассказать.       — Восьмерых, — поправила Луиза, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. — Я потом передумала. Восемь — это красивое число. Как у прабабушки. Преемственность поколений.       — Луиза, — голос Шарлотты прозвучал как удар хлыста, — ты сейчас договоришься. Честное слово. Я тебя стукну прямо здесь, на глазах у этого музыканта и вон того голубя. Мне плевать.       — Ой-ой-ой, — Луиза прижала руки к груди в притворном испуге. — Бабушка, она мне угрожает! Среди бела дня! На итальянской земле! Где вообще-то должны царить мир, любовь и спагетти!       — Спагетти тут ни при чём, — заметила Джейн, но уголки её губ уже подрагивали.       — Ты первая начала! — Шарлотта ткнула в сестру пальцем. — Ты с дня отъезда меня дразнишь! Про ленту, про Сириуса, про «тили-тили-тесто»! Я тебя предупреждала! Ещё одно слово — и я за себя не ручаюсь!       — А что такого-то? — Луиза склонила голову набок с видом оскорблённой невинности. — Я же ничего плохого не говорю. Наоборот, я радуюсь за тебя! У тебя появился поклонник, который дарит тебе подарки и ради тебя танцевал в пуантах перед всей школой! Это же так романтично! Мне вот никто ленточек не дарит. И в пуантах не танцует. Может, мне тоже начать враждовать с каким-нибудь мальчиком? Вдруг сработает?       — Это не романтика! Это унижение! Я его унизила, а он мне ленту прислал! Это вообще нелогично!       — А вот тут я с тобой согласна, — неожиданно вставила Джейн. — Это действительно нелогично. Если бы ты его унизила, он должен был бы обидеться и перестать с тобой разговаривать. А он вместо этого прислал тебе подарок. Это странно. Очень странно.       — Вот именно! — Шарлотта развела руками, радуясь, что хоть кто-то её понимает.       — Странно, — повторила Джейн, — но не обязательно плохо. Знаешь, в моё время мальчики тоже делали странные вещи, когда хотели привлечь внимание девочки. Твой дед, например, однажды…       — Бабушка! — хором воскликнули обе внучки, и Джейн, рассмеявшись, замахала на них рукой.       — Ладно-ладно, не буду. Но раз уж мы заговорили о мальчиках и потенциальных женихах, я хочу, чтобы вы обе кое-что усвоили. Это важно. Очень важно, — она остановилась прямо посреди площади, залитой солнцем, и посмотрела на внучек с той самой серьёзностью, которая появлялась у неё только тогда, когда речь заходила о вещах, проверенных годами. — Никогда — слышите меня? — никогда не выходите замуж за мужчин, которые старше вас больше чем на пять лет.       Шарлотта удивлённо приподняла бровь. Луиза хихикнула, но тут же затихла под бабушкиным взглядом.       — Я серьёзна, — продолжила Джейн. — Пять лет — это максимум. Всё, что больше, — это уже опасная территория. Потому что эти мужчины — те, которым за тридцать, когда вам только-только исполнится семнадцать или восемнадцать, — умеют говорить. О, они умеют! Они скажут вам, что вы особенные. Что вы не похожи на других. Что они никогда не встречали такой девушки, как вы. Что вы умны не по годам, что у вас глубокая душа, что они чувствуют с вами связь, которую не чувствовали ни с кем другим. И вы, молодые и наивные, повесите уши и поверите. Потому что это так приятно — когда кто-то взрослый, опытный, знающий жизнь считает тебя особенной. А на самом деле ему просто нужно потешить своё самолюбие и запудрить мозги молодой девчонке, которая не знает, что такие слова говорят всем подряд. Я этого насмотрелась за свою жизнь — один и тот же типаж, одни и те же приёмы. Так что запомните: пять лет — максимум. Лучше — меньше.       Шарлотта, сама того не ожидая, кивнула — медленно, задумчиво, будто примеряя бабушкины слова к кому-то конкретному. Луиза же, которая никогда не упускала возможности подколоть сестру, немедленно принялась загибать пальцы, делая вид, что считает.       — Так, — произнесла она, — а когда у нас день рождения у Сириуса Блэка?       — Луиза!       — Нет-нет, подожди, — Луиза прищурилась, явно наслаждаясь моментом. — Я помню, ты говорила. Ты — двадцать пятого декабря, он… третьего ноября. Я правильно помню? Третьего ноября? Значит, он старше тебя на… — она сделала паузу, театрально загибая пальцы, — на месяц и двадцать два дня! Где-то так! Даже меньше двух месяцев!       — Я тебя сейчас…       — Бабушка! — Луиза победно обернулась к Джейн. — Он старше всего на полтора месяца! Это подходит под твои правила! Можно выходить замуж!       Джейн, которая всё это время наблюдала за перепалкой с выражением мудрой кошки, наблюдающей за игрой котят, вдруг улыбнулась — тепло, почти заговорщицки.       — Ну, — произнесла она, — полтора месяца — это действительно немного. Так что… по этому критерию он проходит.       — Бабушка! — взвыла Шарлотта, закрывая лицо руками. — И ты туда же! Я думала, ты на моей стороне!       — Я на стороне логики, — ответила Джейн, и в её зелёных глазах плясали смешинки. — А логика подсказывает, что если мальчик дарит тебе подарки, танцует для тебя в пуантах и при этом является твоим ровесником, а не каким-нибудь сорокалетним проходимцем, то, возможно, стоит присмотреться к нему повнимательнее. Чисто с научной точки зрения.       — О да! — Луиза захлопала в ладоши. — С научной точки зрения! Чарли, ты слышала? Бабушка официально разрешила тебе присмотреться к Сириусу Блэку! С научной точки зрения! Это почти как благословение! Я сейчас заплачу от умиления!       — Я тебе сейчас устрою научную точку зрения, — мрачно пообещала Шарлотта, и её пальцы сжались в кулаки. — Вон видишь тот фонтан? Я тебя в нём утоплю. С научной точки зрения. Чтобы проверить, сколько времени ты сможешь продержаться под водой. Это будет эксперимент.       — Бабушка, она опять мне угрожает!       — Шарлотта, не топи сестру в фонтане, — лениво произнесла Джейн, разглядывая витрину ближайшей лавки. — По крайней мере, до обеда. После обеда — пожалуйста. А сейчас пойдёмте есть мороженое, пока я не начала читать вам лекцию о том, как выбирать мужа. Поверьте, там не только про возраст. Там ещё про манеры, про отношение к матери и про то, как он ведёт себя с домовиками. Это надолго.       Луиза расхохоталась. Шарлотта, всё ещё красная, как роза, пробормотала что-то неразборчивое, но за бабушкой пошла.

***

      Полтора месяца в Италии пролетели как один бесконечный, залитый солнцем сон. Девочки, которые поначалу планировали пробыть у бабушки всего две недели, к концу этого срока дружно взбунтовались и завалили отца письмами с мольбами о продлении каникул. Луиза писала длинные, эмоциональные послания на три фута пергамента, расписывая красоты Тосканы, вкус пиццы и количество съеденного мороженого; Шарлотта, более сдержанная, ограничивалась короткими, но убедительными аргументами — «папенька, здесь библиотека, которой нет в Англии», «папенька, бабушка говорит, что витамин Д необходим для растущего организма», «папенька, я прочитала уже половину местной секции по истории магии, и мне нужно дочитать вторую». Джеральд, который никогда не умел отказывать дочерям, особенно когда они объединялись, сдался после третьего письма. Бабушка Джейн и дядя Маркус, разумеется, были на стороне девочек — Маркус даже написал брату отдельное письмо, в котором клятвенно обещал не учить племянниц играть в карты на деньги (что было наглой ложью, потому что они играли каждую пятницу, и Шарлотта уже дважды обыгрывала дядю, пользуясь его же приёмами).       Их дни были наполнены до краёв. Они гуляли по Риму и Шарлотта, задрав голову, разглядывала Колизей, пытаясь представить, как две тысячи лет назад здесь ревели толпы, а на арене сражались гладиаторы, и где-то среди них, возможно, были волшебники, скрывавшие свои способности. Луиза, менее склонная к историческим размышлениям, купила себе маленький амулет в форме гладиаторского шлема и потом целый день изображала из себя воительницу, размахивая воображаемым мечом. Они фотографировались на колдографе на фоне Фонтана Треви, и Шарлотта, следуя традиции, бросила в воду монетку, загадав при этом желание, но какое именно, она не сказала никому, даже Луизе, которая допытывалась весь вечер. Они бродили по Флоренции, и бабушка Джейн, которая оказалась на удивление сведущей в истории искусств, рассказывала им о Леонардо да Винчи, о Микеланджело, о Боттичелли и о том, что некоторые из этих великих маглов, возможно, были сквибами или даже волшебниками, просто тщательно это скрывали. Шарлотта слушала, затаив дыхание, и думала о том, что маглы не так уж и отличаются от волшебников — и те, и другие способны создавать магию, просто разную.       И практически везде, куда бы они ни шли, итальянцы оборачивались, когда мимо проходила бабушка Джейн. Высокая, статная, с королевской осанкой и густыми каштановыми кудрями, в которых серебрилась седина, она выглядела так, будто сошла с полотна эпохи Возрождения. На неё засматривались мужчины всех возрастов — от юношей, которые краснели и отводили взгляды, до седовласых синьоров, которые приподнимали шляпы и что-то говорили ей по-итальянски с таким выражением, будто делали комплимент. Джейн принимала это как должное — она привыкла к вниманию за долгую жизнь и лишь иногда, когда особо настойчивый поклонник пытался заговорить с ней, отмахивалась от него как от назойливой мухи и шла дальше, величественная и недосягаемая.       — Бабушка, — спросила однажды Луиза после того, как очередной синьор, галантно поклонившись, что-то произнёс ей вслед, — а что они тебе всё время говорят?       — Комплименты, — лаконично ответила Джейн. — Итальянские мужчины — мастера комплиментов. Этому стоит поучиться англичанам. Англичанин скажет: «Вы сегодня хорошо выглядите», и будет считать, что этого достаточно. Итальянец же скажет: «Синьора, ваши глаза затмевают солнце, и я не знаю, как мне жить дальше, зная, что я никогда больше не увижу ничего столь же прекрасного». Чувствуешь разницу?       Луиза захихикала, а Шарлотта лишь покачала головой, но про себя отметила: да, бабушка действительно была великолепна. В свои годы она выглядела так, как многие женщины в тридцать не выглядели. И дело было не только в красоте — хотя красота, безусловно, присутствовала, — а в той ауре уверенности и достоинства, которую она излучала. Шарлотта подумала, что хотела бы однажды стать такой же. Не в плане внешности — внешне она и так была копией бабушки, — а в плане этой внутренней силы. Этого спокойствия. Этой непоколебимой веры в себя. Но пока что до этого было далеко. Пока что каждый взгляд в зеркало напоминал ей о том, что она недостаточно хороша. Щёки казались слишком круглыми, животик — слишком заметным, и никакие уговоры бабушки о том, что «это всё ещё детское и пройдёт», не помогали. Шарлотта старалась есть меньше — незаметно, чтобы никто не заметил: отодвигала тарелку раньше времени, ссылаясь на жару, пропускала десерты, говорила, что не голодна, хотя желудок иногда скручивало от пустоты. Но бабушка Джейн, которая, казалось, видела всё насквозь, каждый раз подкладывала ей добавку, и Шарлотте приходилось есть через себя, потому что спорить с бабушкой было бесполезно, а обижать её не хотелось.       Они покупали одежду — и это было отдельным приключением. В Италии мода была совсем другой, не такой, как в чопорной Англии: яркие цвета, лёгкие ткани, смелые фасоны. Магловские бутики манили своими витринами, и девочки с радостью ныряли в них, пока бабушка ждала снаружи, обмахиваясь веером и обмениваясь любезностями с местными торговцами.       Шарлотта, к своему удивлению, обнаружила, что её маленькая чёрная сумочка от «Chanel», которую дядя Маркус подарил ей почти как скромный аксессуар, на самом деле стоит приличных денег. Она поняла это, когда продавщица в одном из миланских бутиков, увидев сумку, восхищённо ахнула и начала что-то быстро говорить по-итальянски, то и дело повторяя «Chanel» и «che bella». Шарлотта, которая до этого момента искренне считала, что носит скромный итальянский аксессуар неизвестного происхождения, вдруг осознала, что её сумка — это не «местный бренд», а нечто гораздо более значительное. Она почувствовала укол вины — надо будет поблагодарить дядю Маркуса более искренне, чем она сделала это в первый раз, — но вместе с тем и приятное, тёплое чувство: оказывается, у неё, Шарлотты Эйвери, есть вещь, которой восхищаются итальянские модницы.       Впрочем, одной сумкой дело не ограничилось. За полтора месяца гардероб обеих сестёр пополнился изрядно. Они купили вещи от «Gucci» — Шарлотта выбрала элегантный шёлковый платок с фирменным узором, который можно было носить и как пояс, и как повязку на голову, а Луиза, долго колебавшаяся между двумя парами туфель, в итоге взяла обе. В бутике «Prada» они задержались надолго: Шарлотта присмотрела себе просторную сумку цвета слоновой кости с золотистой фурнитурой — идеально для учебников и пергаментов, которые она собиралась таскать с собой в Хогвартсе, — и несколько пар солнцезащитных очков в элегантной оправе, которые, как ей казалось, делали её похожей на итальянскую кинозвезду. Ещё она купила себе летние платья — лёгкие, струящиеся, с цветочными принтами, — и несколько строгих юбок для Хогвартса: тёмно-синюю в складку, чёрную прямую до колена и ещё одну, серую, с едва заметным блеском, которая, как ей показалось, будет хорошо смотреться с белой блузкой. К юбкам она подобрала несколько светлых блузок и пару вязаных жилетов — в Англии, в отличие от Италии, тепло заканчивалось быстро.       Отдельной статьёй расходов стали туфельки. Для лета — открытые босоножки на плоской подошве и лёгкие балетки кремового цвета. Для Хогвартса — пара строгих чёрных туфель на небольшом каблуке и ещё одни, более удобные, для повседневной носки. Луиза, глядя на сестру, тоже не отставала, но её вкусы были ярче: она выбирала вещи с вышивкой, с блёстками, с бантами, и бабушка лишь качала головой, глядя на ворох покупок, который рос с каждым днём.       Заглянули и в «Valentino» — там Шарлотта, поддавшись на уговоры бабушки, примерила вечернее платье из струящегося красного шёлка, и, увидев себя в зеркале, на мгновение замерла. Платье сидело идеально, подчёркивая талию и ниспадая мягкими складками до самого пола, и в этом платье она выглядела старше, взрослее — как будто уже не школьница, а молодая женщина, которая знает, чего хочет от жизни. Бабушка, увидев её, одобрительно кивнула и сказала: «Берём». Шарлотта попыталась возразить — куда ей такое платье, в Хогвартсе его носить некуда, — но Джейн была непреклонна: «Когда-нибудь оно тебе пригодится. На свадьбу, например. Или на приём. Или на свидание с тем мальчиком, который дарит тебе красные ленты». Шарлотта покраснела, но платье купили.       Ещё было море — тёплое, ласковое, бирюзовое. Они ездили на побережье несколько раз, и каждый раз это было похоже на маленький праздник. Луиза, которая обожала воду, плескалась у самого берега, с визгом набрасываясь на волны и поднимая тучи брызг, которые то и дело долетали до Шарлотты. Солёная вода жгла глаза, и Шарлотта, которая так и не научилась плавать, предпочитала держаться на мелководье, заходя в воду ровно настолько, чтобы остудить ноги. Она садилась на песок у самой кромки прибоя, подставляя лицо солнцу, и думала о том, что здесь, в Италии, всё кажется другим — более лёгким, более далёким. Все её страхи, все её тайны, всё то, что она узнала о своей семье, отошло куда-то на задний план, приглушённое шумом волн и криками чаек. Ей хотелось, чтобы это лето никогда не заканчивалось. Чтобы можно было просто сидеть здесь, на тёплом песке, и ни о чём не думать.       Но даже здесь, на залитом солнцем побережье, она ловила себя на том, что машинально втягивает живот, когда кто-то смотрит в её сторону, и избегает смотреть на своё отражение в витринах прибрежных кафе. Щёки не уходили, сколько бы она ни ограничивала себя в еде. Животик оставался. Ей казалось, что она недостаточно лёгкая, недостаточно изящная, недостаточно красивая, несмотря на все комплименты бабушки, несмотря на дорогие платья, несмотря на восхищённые взгляды, которые иногда бросали на неё итальянские юноши. Она этого не замечала. Она замечала только то, что, как ей казалось, было не так.       И где-то глубоко внутри, под слоями этих мыслей, зрело осознание: она возвращается в Хогвартс. Скоро. Совсем скоро. И там, в стенах замка, её ждут Валькирии, которых она не видела целый год. Её ждут уроки, профессора, библиотека.       И ещё кое-кто…       Тот, кто прислал ей красную ленту и чьё имя этим летом звучало в их доме чаще, чем она сама того хотела.       Но об этом мы умолчим.       Прямо сейчас Шарлотта стояла перед зеркалом в своей комнате, разглядывая отражение с тем самым придирчивым вниманием, которое за последний год стало её неизменной привычкой. Сегодня они снова шли в город, но не за книгами, одеждой или мороженым, а за тем, о чём она мечтала уже почти неделю. Косметика. Настоящая, итальянская, которой пользовались местные синьорины и которая, как говорила бабушка, могла превратить даже самую скромную девушку в королеву. Шарлотта не считала себя скромной — скорее, она считала себя недостаточно красивой, и где-то в глубине души надеялась, что правильный оттенок помады сможет это исправить.       Она поправила волосы, всё ещё прямые после всех этих месяцев с «Простоблеском», и надела лёгкое летнее платье — бледно-голубое, с открытыми плечами и тонким пояском на талии. Платье было из тех, что они купили в одном из флорентийских бутиков, и Шарлотта до сих пор не была уверена, идёт ли оно ей. Оно казалось слишком открытым, слишком лёгким, слишком… не для неё. Но бабушка сказала, что в Италии так ходят все, и Луиза, которая уже вертелась у двери в новом жёлтом сарафане, подтвердила это с энтузиазмом.       — Чарли, ну ты скоро?! — Луиза заглянула в комнату, и её лицо сияло предвкушением. — Бабушка сказала, что мы идём в самый лучший магазин косметики во всей Тоскане! Там есть всё! Тени, румяна, пудра, помады! Представляешь, мы сможем накраситься как взрослые! Ну, почти как взрослые. Как очень юные, но очень стильные взрослые!       — Я готова, — Шарлотта в последний раз оглядела себя, поправила сумку с красной лентой (Луиза, заметив это, ухмыльнулась, но, к счастью, промолчала) и вышла в коридор.       Бабушка Джейн ждала их внизу, у выхода. Сегодня она была в своём обычном репертуаре — элегантное тёмно-зелёное платье, перчатки, та самая шляпка с пером павлина, которую Шарлотта видела ещё на вокзале в Париже. Она окинула внучек оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнула.       — Хорошо выглядите, — произнесла она. — Особенно ты, Шарлотта. Это платье тебе очень идёт, оно подчёркивает глаза.       Шарлотта пробормотала что-то вроде «спасибо», но внутри сжалась. Глаза — это, конечно, хорошо, но платье подчёркивало не только глаза. Оно подчёркивало всё — широкие плечи, руки, талию, — и она вдруг остро осознала, что на ней нет рукавов. Совсем нет. Руки были открыты, и это казалось ей почти неприличным. Она скрестила их на груди, пытаясь стать меньше, незаметнее, но бабушка уже взяла её под локоть и решительно повела к выходу.       Магазин, в который они пришли, назывался «La Rosa Dorata» — «Золотая роза». Он находился в самом сердце Сиены, на узкой улочке, вымощенной старым камнем, и снаружи выглядел как обычная лавка: скромная вывеска, цветы в горшках у входа, витрина с изящными флаконами. Но внутри он оказался настоящим храмом красоты. Повсюду стояли стеклянные витрины с тестерами, подсвеченные мягким золотистым светом, и в этом свете баночки с кремами переливались, как драгоценности. Пахло розами, жасмином и чем-то сладким, что Шарлотта не могла опознать, но что мгновенно заставило её почувствовать себя более… женственной. Более взрослой. Уверенной.       За прилавком стояла хозяйка — синьора Розальба, как она представилась, — полная, улыбчивая женщина с копной рыжих волос и таким количеством колец на пальцах, что её руки звенели при каждом движении. Она немедленно заговорила с Джейн по-итальянски, размахивая руками и то и дело поглядывая на девочек с явным одобрением.       — Синьора Розальба говорит, что у вас прекрасный цвет лица, — перевела Джейн, — и что она подберёт вам то, что подчеркнёт вашу природную красоту. Особенно тебе, Шарлотта. Она говорит, что у тебя глаза редкого оттенка — «verde come gli ulivi», зелёные как оливы, — и что она знает, какие оттенки тебе подойдут.       Шарлотта смущённо кивнула, не зная, куда девать руки, но синьора Розальба уже взяла её за подбородок, повернула к свету и начала что-то быстро и восторженно говорить.       — Она говорит, что тебе нужна помада, — перевела Джейн. — Обязательно. И что она знает, какая именно.       Шарлотту усадили перед большим зеркалом в дальнем углу магазина, и началось настоящее священнодействие. Синьора Розальба доставала один тестер за другим, наносила крошечные мазки на тыльную сторону ладони Шарлотты, сравнивала, щурилась, качала головой и снова тянулась к витрине. Луиза крутилась рядом, хватая всё подряд — то тени, то румяна, то блески для губ с ароматом клубники и персика, — и бабушке приходилось то и дело её одёргивать: «Луиза, положи на место», «Луиза, это не для тебя, тебе ещё рано», «Луиза, если ты разобьёшь этот флакон, я вычту его стоимость из твоих карманных денег».       Наконец синьора Розальба остановилась на трёх оттенках. Она разложила их перед Шарлоттой, как драгоценности: первый — вишнёво-красный, глубокий и сочный, как спелая черешня; второй — винный, тёмный и загадочный, с лёгким отливом в бордовый; третий — более светлый, ягодный, с едва заметным мерцанием. Шарлотта смотрела на них, и сердце её билось быстрее. Это были именно те оттенки, которые она представляла себе, когда думала о «взрослой» косметике. Именно те, которые она видела на итальянских синьоринах и которые, как ей казалось, могли бы превратить и её саму в кого-то более красивого, более уверенного, более… настоящего.       — Можно попробовать? — тихо спросила она, и синьора Розальба, даже не дожидаясь перевода бабушки, уже протягивала ей кисточку и зеркало.       Шарлотта взяла вишнёвый — самый яркий, самый дерзкий. Она провела кисточкой по губам, стараясь не дрожать, и посмотрела в зеркало. Губы стали ярче, выразительнее, и всё лицо сразу изменилось — как будто кто-то добавил красок в чёрно-белую картинку. Она повернулась к бабушке, ожидая приговора.       Джейн долго смотрела на неё, склонив голову набок, потом перевела взгляд на синьору Розальбу и что-то сказала ей по-итальянски. Та закивала и снова заговорила, размахивая руками.       — Синьора Розальба говорит, что тебе идёт, — произнесла Джейн, и в её голосе прозвучали нотки удовлетворения. — И я с ней согласна. Вишнёвый — это твой цвет. Он подчёркивает глаза и делает лицо более выразительным. Берём.       — И винный тоже! — выпалила Шарлотта, сама не ожидая от себя такой смелость. — Пожалуйста, бабушка! Вишнёвый для дня, а винный — для вечера. Или для особых случаев. Или для Хогвартса. Ну пожалуйста!       Джейн приподняла бровь.       — В Хогвартсе ты собираешься ходить с винной помадой? На уроки?       — На свидания, — вставила Луиза, выглядывая из-за витрины с тенями, и Шарлотта метнула в неё испепеляющий взгляд.       — Нет у меня никаких свиданий! Просто… это красиво. И я хочу.       Джейн вздохнула тем самым долгим, многострадальным вздохом, который был свойственен всем бабушкам мира, когда их внучки просили что-то необязательное, но очень желанное.       — Ладно, — сдалась она. — Вишнёвый и винный. И ещё блеск для Луизы, пока она не разнесла тут всё. И тени. И румяна. Мерлин, во что я ввязываюсь?       Луиза издала победный вопль, синьора Розальба засияла, предвкушая хорошую выручку, а Шарлотта, всё ещё глядя в зеркало на свои новые, вишнёвые губы, вдруг улыбнулась. Может быть, она и не была красавицей в классическом смысле. Может быть, её щёки всё ещё казались ей слишком круглыми, а животик — слишком заметным. Но прямо сейчас, с этой помадой, в этом платье, в этом итальянском магазине, она чувствовала себя почти прекрасной. И это было очень, очень приятно.       Синьора Розальба, воодушевлённая тем, что клиентки явно не собирались ограничиваться одной помадой, всплеснула руками и, схватив Джейн за локоть, снова затараторила по-итальянски. Она указывала то на одну витрину, то на другую, то на лицо Шарлотты, то снова на витрину, и её кольца звенели при каждом движении, как маленькие колокольчики.       — Что она говорит? — спросила Шарлотта, которая уже поняла, что без перевода бабушки им не обойтись, но сгорала от любопытства.       — Она говорит, — Джейн выслушала очередную тираду и перевела с выражением лёгкого удивления на лице, — что пудру нельзя наносить на голую кожу. Что это вульгарно и что так делают только неопытные девушки, которые потом удивляются, почему у них пудра скатывается и выглядит как маска. Сначала нужна лёгкая тональная основа, чтобы выровнять тон, а потом уже пудра, чтобы закрепить. Иначе никак. Она говорит, что это базовое правило, и что она не позволит такой красивой синьорине, как ты, испортить себе лицо неправильным нанесением.       Шарлотта, которая до этого момента искренне считала, что пудра — это самостоятельный продукт, который просто наносят на лицо и радуются результату, удивлённо заморгала. Она ничего не знала о тональных основах. Эллин почти не пользовалась косметикой — точнее, пользовалась, но так, чтобы это было незаметно, и никогда не делилась с дочерью секретами. В Хогвартсе девочки красились по наитию: тушь, помада, может быть, румяна, — и никто не задумывался о том, что существует какая-то там «база». А тут, оказывается, целая наука.       — Тогда берём и тональную основу, и пудру, — решила Джейн. — Раз синьора Розальба говорит, что так правильно, значит, так и сделаем. Заодно пусть подберёт тебе оттенок — она в этом понимает больше, чем я.       Синьора Розальба, которая, кажется, понимала английский лучше, чем говорила на нём, кивнула и тут же принялась за дело. Она достала несколько флаконов с тональной основой, нанесла крошечные капли на челюсть Шарлотты — не на руку, а именно на челюсть, чтобы сравнить с цветом шеи, — и, прищурившись, выбрала самый светлый оттенок с тёплым подтоном. Потом она повторила процедуру с пудрой — лёгкой, рассыпчатой, с едва уловимым сиянием, — и Шарлотта, глядя в зеркало, заметила, как исчезли мелкие покраснения и неровности, которые она всегда считала неизбежными. Кожа выглядела… гладкой. Свежей. Как будто она только что вернулась с прогулки по прохладному саду, а не провела полдня под итальянским солнцем.       — Ого, — тихо сказала она, разглядывая своё отражение. — Это и вправду работает.       — Конечно, работает, — фыркнула Джейн. — Ты думаешь, итальянки просто так выглядят как богини? Это всё косметика и правильное нанесение. Ну, и ещё гены, но гены у тебя уже есть. Ты Эйвери. А теперь ты будешь Эйвери с правильной тональной основой.       Дальше пошли румяна — нежно-персиковые, с лёгким розоватым отливом, которые синьора Розальба нанесла на скулы Шарлотты, приговаривая что-то про «il tocco finale» — завершающий штрих. Потом тени — палетка из четырёх оттенков: кремовый, золотистый, тёплый коричневый и глубокий бронзовый. Хозяйка магазина показала жестами, как их смешивать, чтобы создать «effetto naturale» — естественный эффект, — и Шарлотта заворожённо следила за её руками.       Потом настала очередь туши. Синьора Розальба выбрала чёрную, самую обычную, но с какой-то особенной щёточкой, которая, как она объяснила, «разделяет ресницы и делает их похожими на крылья бабочки». Шарлотта не поняла метафоры, но, когда тушь была нанесена, её ресницы действительно стали длиннее и гуще, и глаза сразу приобрели какое-то новое выражение — более открытое и выразительное. Она подмигнула своему отражению и едва сдержала смешок: надо же, какие чудеса творит обычная тушь.       И тут она заметила карандаш. Чёрный, мягкий, в изящной металлической оправе, он лежал на соседней витрине, окружённый другими карандашами — коричневыми, серыми, синими, — но её взгляд притянул именно он. Шарлотта не знала, почему. Она никогда раньше не пользовалась карандашом для глаз. Но она вспомнила постеры, которые видела в витринах с итальянскими актрисами, у которых глаза были подведены чем-то тёмным по внутренней линии, отчего взгляд становился глубоким и загадочным. Это называлось, кажется, «подвести слизистую» — она слышала это выражение от старшекурсниц в Хогвартсе, но никогда не пробовала сама.       — Бабушка, — тихо позвала она, — а можно мне ещё вот это?       Джейн проследила за её взглядом и приподняла бровь.       — Карандаш для глаз? Ты уверена? Это для более взрослых девушек.       — Я почти взрослая, — возразила Шарлотта. — Мне через полгода пятнадцать. И я видела, как это носят. Это красиво. Пожалуйста.       Джейн вздохнула.       — Ладно. Но если ты выколешь себе глаз, я тебя предупреждала.       Синьора Розальба, заметив, что юная синьорина заинтересовалась карандашом, немедленно подошла и начала что-то объяснять, показывая на свои собственные глаза. Она провела линию по внутреннему веку — быстро, уверенно, — и её глаза действительно стали казаться больше и ярче. Шарлотта заворожённо кивнула: да, именно так она и хотела.       Последним штрихом стали духи. Их витрина стояла в самом дальнем углу магазина, и Шарлотта, проходя мимо, невольно замедлила шаг. Флаконы были один красивее другого — гранёное стекло, золотые крышечки, изящные этикетки с названиями, которые звучали как музыка. Она попробовала несколько — один был слишком сладким, другой слишком цветочным, третий пах лимоном и чем-то резким, — и вдруг остановилась у маленького флакона с тёмно-красной жидкостью внутри. «Ciliegia Nera» — «Чёрная вишня». Она поднесла его к носу и вдохнула.       Запах был именно таким, какой она искала. Не приторный, не детский — глубокий, с лёгкой горчинкой, как настоящая вишня, только что сорванная с ветки.       — Беру, — сказала она, даже не спрашивая цену.       Луиза тем временем облюбовала себе духи с запахом белых цветов — «Fiori Bianchi». Они пахли жасмином и гарденией, лёгкие и нежные, и Шарлотта, попробовав их на запястье, решила, что сестре они подходят идеально: Луиза всегда была более воздушной, более светлой, чем она сама.       — Теперь мы будем пахнуть как настоящие итальянские синьорины, — заявила Луиза, прижимая флакон к груди. — Когда мы вернёмся в Хогвартс, все просто упадут. Особенно некоторые с красными лентами и с серыми глазами.       — Луиза, — тихо, но очень выразительно произнесла Шарлотта, — ещё одно слово и твои белые цветы завянут прямо здесь и сейчас.       — Я молчу, молчу! — Луиза примирительно подняла руки, но её глаза всё ещё сияли тем самым опасным блеском, который обещал продолжение при первой же возможности.       Джейн расплатилась с синьорой Розальбой, которая к этому моменту уже, кажется, готова была расцеловать их всех — такой щедрой клиентуры у неё давно не было, — и вручила девочкам по изящному бумажному пакету с логотипом «La Rosa Dorata». Шарлотта прижимала свой пакет к груди, чувствуя, как внутри флаконы с косметикой и духами позвякивают при каждом шаге.       Они вышли на залитую солнцем улицу, и Шарлотта поймала своё отражение в витрине. Вишнёвые губы, подведённые глаза, лёгкий румянец на щеках. Она выглядела иначе — не так, как утром. Чувство было приятным.

***

      Вечернее солнце окрашивало террасу в мягкие золотисто-розовые тона. Лёгкий ветерок шевелил листья бугенвиллеи, увивавшей старую каменную стену, и приносил с собой запахи нагретой за день земли, трав и далёкого моря. Сёстры сидели за плетёным столом вместе с бабушкой и дядей, наслаждаясь последними тёплыми лучами. Ужин, приготовленный Гретой, был, как всегда, выше всяких похвал: лёгкий салат из рукколы с помидорами и моцареллой, домашняя паста с креветками в сливочном соусе и, на десерт, крошечные пирожные с лимонным кремом, которые таяли на языке. Кошки лениво разлеглись у ног хозяев, изредка подёргивая хвостами во сне.       Маркус, который всё это время что-то увлечённо рассказывал о недавней реконструкции своего отеля в Неаполе, вдруг замолчал на полуслове. Он посмотрел на племянниц долгим взглядом, полным тепла, потом перевёл взгляд на мать, потом снова на девочек, и его лицо, обычно такое весёлое и беззаботное, стало немного грустным.       — Знаете, девочки, — произнёс он, отставляя бокал с вином, — как бы мне ни хотелось, чтобы вы остались здесь навсегда, реальность такова, что скоро вам предстоит возвращаться в Англию. Каникулы подходят к концу, и ваш отец, кажется, уже начинает скучать. По крайней мере, его последнее письмо звучало так, будто он готов лично прилететь сюда и забрать вас, если вы задержитесь ещё хотя бы на неделю.       Шарлотта, которая как раз тянулась за пирожным, замерла. Луиза, сидевшая рядом, опустила вилку и уставилась на дядю с выражением глубочайшего, почти театрального отчаяния.       — Нет! — выпалила она. — Мы не хотим уезжать! Здесь так хорошо! Здесь солнце, море, кошки, мороженое, Грета готовит как богиня, и никто не заставляет нас учиться летом!       — И никто не читает лекции о том, как подобает вести себя юным леди, — добавила Шарлотта, подперев щёку рукой. — Я почти забыла, как звучит матушкин голос, когда она говорит: «Шарлотта, выпрями спину». Честное слово, я отвыкла. Придётся заново привыкать.       — Вот именно! — Луиза трагически всплеснула руками. — А ещё там туманы! И дожди! И холод! А здесь такое небо! Оно даже вечером тёплое! Как можно променять это на Англию?!       Маркус усмехнулся и покачал головой.       — Я понимаю вас, правда. Сам когда-то сбежал из Англии и не жалею ни секунды. Но ваш отец вас любит, и он скучает, даже если не всегда это показывает. И ваша матушка — да, она строгая, но она тоже вас любит, по-своему. Так что придётся возвращаться.       Он помолчал, потом добавил уже мягче:       — Но вы всегда на связи. Я серьёзно. Если что-то понадобится — что угодно, — вы можете написать мне в любое время. Совы летают быстро, особенно если их подкармливать итальянским сыром. У меня есть проверенная, она долетает до Лондона за сутки. И если вам когда-нибудь захочется снова приехать — просто скажите. Я договорюсь с Джеральдом. В конце концов, он мой брат, и он мне должен. За всё.       — За что «за всё»? — полюбопытствовала Луиза.       — За то, что я был младшим, — усмехнулся Маркус. — Младшим всегда все должны. Это закон природы.       — По-моему, ты сам его придумал, — заметила Джейн, которая до этого молча потягивала чай.       — Мама, я никогда ничего не придумываю, — ответил Маркус с самым серьёзным видом. — Я творчески переосмысливаю реальность. Это другое.       Шарлотта слушала их перепалку, и на душе у неё было странно — тепло и грустно одновременно. Она не хотела уезжать. Италия стала для неё убежищем — местом, где можно было забыть обо всём, что случилось, и просто быть. Просто сидеть на тёплом песке, пить лимонад, смеяться над глупыми шутками дяди и наблюдать, как Луиза гоняется за кошками. Здесь не было ни Лейлы, ни Этонселя, ни мёртвой Жаклин на ковре. Здесь не было Пожирателей смерти и зелёных вспышек в ночи. Здесь не было дневников Миры и палочки Авраама — точнее, дневник был спрятан в чемодане, но она не думала о нём. Здесь было только солнце, море и люди, которые её любили.       Но она знала, что так не может продолжаться вечно. Что рано или поздно придётся возвращаться. В Хогвартс. К Валькириям. К урокам, профессорам, библиотеке. И к тем людям, которых она оставила там — в том числе к тому, кто прислал ей красную ленту.       — Мы будем писать, — сказала она наконец, поднимая глаза на дядю. — Часто. Очень часто. Ты даже устанешь от наших писем.       — Никогда, — ответил Маркус, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Я никогда не устану от ваших писем. Вы — лучшее, что есть в этой семье. После мамы, конечно.       — После меня— это само собой, — кивнула Джейн. — Но вы действительно хорошие девочки. Я вами горжусь. Обеими. — Она посмотрела на Шарлотту и добавила чуть тише: — Особенно тобой. Ты сильная. Ты справляешься. Даже когда тебе кажется, что нет.       Шарлотта не нашлась, что ответить, и просто кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Луиза, заметив это, тут же пододвинула к ней тарелку с пирожными:       — Ешь, Чарли. Сладкое помогает от грусти. Это научный факт.       — Ты опять ссылаешься на науку, хотя сама её не знаешь, — улыбнулась Шарлотта, но пирожное взяла.       Они просидели на террасе до самой темноты, пока звёзды не высыпали на небе, как рассыпанный сахар, а цикады не запели свою бесконечную ночную песню. И где-то глубоко внутри Шарлотта знала: что бы ни случилось дальше, она всегда будет помнить это лето. Лето, когда она почти забыла, что значит бояться.

***

      Прощание с Италией вышло долгим, сумбурным и совершенно невыносимым. Луиза рыдала в голос, прижимая к груди попеременно то бабушку, то дядю, то кошек, и к тому моменту, когда она добралась до Мелкого, кот уже выглядел так, будто готов был сам вызваться добровольцем на порт-ключ, лишь бы это прекратилось. Шарлотта держалась лучше — она не плакала, по крайней мере не на виду, — но когда пришла её очередь обнимать бабушку, она прижалась к ней так крепко, что Джейн тихо охнула и погладила её по спине, шепча что-то успокаивающее на ухо.       — Ты сильная, — повторила она в последний раз, отстраняясь и заглядывая внучке в глаза. — Помни об этом. И пиши мне обо всём. Даже о том, о чём не можешь рассказать никому другому. Я пойму.       Маркус обнял племянниц по очереди, сунул Луизе в карман мешочек с итальянскими сладостями «на дорожку», а Шарлотте незаметно вложил в ладонь маленький кожаный футляр — внутри, как она потом обнаружила, лежали серьги из серебра с крошечными аметистами. «Это чтобы ты помнила, что в Италии у тебя есть дом», — сказал он, и Шарлотта, не выдержав, всё-таки всхлипнула. А потом был порт-ключ — на этот раз старая оливковая ветвь, — и мир закружился, и Италия осталась позади.       В Эйвери-мэноре было тихо. Слишком тихо после полутора месяцев итальянского шума, смеха и музыки. Девочки распаковали вещи, разобрали покупки, и Шарлотта, оставшись одна в своей комнате, долго смотрела на флакончик с вишнёвыми духами, на новую помаду, на серьги от дяди, и пыталась осознать, что каникулы действительно подходят к концу. Скоро Хогвартс, она снова увидит Валькирий, снова окажется за партой, и профессор Макгонагалл будет строго смотреть поверх очков, а в коридорах будет пахнуть тыквенным соком. Совсем скоро она увидит Сириуса Блэка — и от этой мысли внутри что-то подпрыгивало и переворачивалось, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже себе самой.       Сегодня Джеральда не было дома — он с самого утра пропадал в Визенгамоте, где шёл очередной громкий процесс над каким-то клиентом, и Шарлотта знала, что отец вернётся поздно, уставший и всклокоченный, и будет долго сидеть в своём кабинете, перебирая бумаги и ругаясь себе под нос на «бездарных обвинителей». Эллин была дома, но Шарлотта не искала с ней встречи — она планировала тихо позавтракать, а потом пойти гулять по саду, наслаждаясь последними днями свободы. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.       Она спускалась по лестнице, когда услышала шаги матери в холле. Шарлотта на секунду замерла, но потом продолжила спускаться — она не сделала ничего плохого, в конце концов. Просто оделась так, как ей нравилось. Просто накрасилась. Просто хотела выглядеть красиво. Разве это преступление?       Юбка, которую она купила в Италии — строгая, тёмно-синяя, до колена, — была слегка подвернута на талии, чтобы сидеть чуть выше и быть чуть короче, ровно настолько, насколько это было допустимо, не переходя грань. Облегающий топ кремового цвета мягко подчёркивал талию, а на ногах красовались те самые итальянские туфельки на небольшом каблуке, которые она купила для Хогвартса. Лицо было накрашено — она потратила на это добрых полчаса перед зеркалом, тщательно подводя глаза чёрным карандашом, нанося тушь на ресницы, подчёркивая губы винной помадой. Она выглядела старше. Она выглядела красиво. Она выглядела так, как ей хотелось.       Эллин стояла у подножия лестницы, и её лицо, когда она подняла глаза на дочь, медленно застыло, превращаясь в ту самую маску ледяного неодобрения, которую Шарлотта знала с детства. Мать окинула её взглядом — от макушки до кончиков туфель, — и в этом взгляде не было ни капли тепла.       — Шарлотта, — произнесла она, и голос её прозвучал как приговор, — что это на тебе надето?       — Привет, матушка, — ответила Шарлотта, стараясь сохранять спокойствие. — Это юбка и топ, я купила их в Италии. Бабушка сказала, что мне идёт.       — Бабушка, — Эллин чуть поджала губы, — слишком добра к тебе. Эта юбка ничего не прикрывает. Ты подвернула её, я вижу. Она должна быть длиннее. А эти каблуки… зачем они тебе? Ты не на приёме. Ты дома. И что у тебя с лицом? Ты накрасилась так, будто собралась на свидание, а не на завтрак.       — Так модно, — ответила Шарлотта, пожимая плечами. — В Италии все так ходят. И в Хогвартсе тоже так ходят. Это нормально.       — В Италии, может быть, и нормально, — ледяным тоном произнесла Эллин, — но ты не в Италии. Ты в Англии, в доме своего отца. И ты выглядишь не как юная леди, а как падшая женщина. Твоя юбка едва прикрывает бёдра. Твои глаза накрашены так, будто ты пытаешься привлечь внимание мужчин. Твоя помада цвета запёкшейся крови. Это вульгарно, Шарлотта. Неприлично. Ты хоть понимаешь, что о тебе подумают люди, когда увидят тебя в таком виде?       Что-то внутри Шарлотты оборвалось. «Падшая женщина». Эти слова ударили её, как пощёчина. Она вспомнила Шармбатон — вспомнила Лейлу, которая называла её шлюхой, вспомнила Адриенн, которая кричала «жирная свинья», вспомнила толпу, которая скандировала «Без Шарлотты!». И вот теперь её собственная мать говорит ей, что она выглядит как падшая женщина. За то, что она надела юбку. За то, что она накрасила губы. За то, что она посмела быть красивой.       — Не смей, — произнесла она, и голос её дрогнул, но не от слабости — от ярости. — Не смей так меня называть. Ты не имеешь права. Я не твоя собственность, матушка. Я не кукла, которую ты можешь одевать по своему вкусу. Мне почти пятнадцать. Я сама решаю, как мне выглядеть.       — Ты сама решаешь? — Эллин прищурилась. — Ты ещё ребёнок, Шарлотта. Ты живёшь в этом доме, и ты будешь следовать его правилам. А правила гласят, что дочери главы рода не пристало разгуливать в таком виде, будто она…       — Будто она что? — перебила Шарлотта, делая шаг вперёд. Её глаза горели, и она чувствовала, как внутри закипает та самая эйверевская ярость, которую она унаследовала от отца. — Будто она падшая женщина? Повтори это ещё раз. Ну же. Скажи мне в лицо, что твоя дочь — шлюха. Ты же это хотела сказать, правда? Ты всегда этого хотела. Ты всегда считала меня недостаточно хорошей. Недостаточно правильной. Недостаточно похожей на тебя. Так скажи это прямо!       — Я этого не говорила! — Эллин повысила голос, и в её глазах промелькнуло что-то, чего Шарлотта никогда раньше не видела. Растерянность. — Я сказала, что ты выглядишь неподобающе. Это другое!       — Нет, не другое! — Шарлотта почти кричала, и её голос эхом разносился по холлу. — Ты сказала «падшая женщина»! Ты хоть понимаешь, что это значит?! Ты хоть понимаешь, как это слышать от собственной матери?! После всего, что со мной было?! После того, как меня раздевали перед толпой и называли шлюхой в школе?! Теперь ты тоже хочешь встать в этот ряд?!       Повисла тишина. Тяжёлая, звонкая, как натянутая струна. Эллин смотрела на дочь, и её лицо, только что надменное и холодное, дрогнуло. Что-то промелькнуло в её глазах — то ли осознание, то ли боль, — но она быстро взяла себя в руки.       — Я не знала, — произнесла она тише. — Про школу. Я не знала, что они…       — Конечно, не знала, — горько усмехнулась Шарлотта. — Ты вообще обо мне ничего не знаешь. И никогда не знала, потому что тебе было всё равно.       Она развернулась и, не дожидаясь ответа, быстрым шагом пошла прочь — обратно к лестнице, в свою комнату, в единственное место в этом доме, где она могла быть собой, не натыкаясь на осуждающие взгляды и ранящие слова. Её каблуки стучали по мраморному полу.       Эллин не осталась стоять в холле. Что-то в голосе дочери, в её сорвавшемся крике, в упоминании школы — что-то такое, чего Эллин действительно не знала, — заставило её сорваться с места и броситься следом. Каблуки застучали по мраморной лестнице, и эхо разнесло по дому её голос, непривычно громкий, почти отчаянный:       — Шарлотта! Остановись! Немедленно!       Шарлотта не остановилась. Она взбегала по ступеням, перепрыгивая через две, и её юбка, подвёрнутая, «неприличная», развевалась вокруг колен, а туфли скользили по отполированному камню. Она слышала шаги матери за спиной, слышала её голос, но не оборачивалась. Ей хотелось только одного — запереться в своей комнате и никого не видеть. Никого. Особенно её.       — Я сказала — остановись! — Эллин почти догнала её на верхней площадке лестницы, но Шарлотта рванулась вперёд, к двери своей спальни. — Ты не смеешь убегать от меня, когда я с тобой разговариваю!       — А ты не смеешь называть меня падшей женщиной! — крикнула Шарлотта через плечо, хватаясь за ручку двери. — Оставь меня в покое! Просто оставь меня в покое!       — Я не знала! — голос Эллин дрогнул, и в нём прорезалась та самая нотка, которой Шарлотта никогда раньше не слышала — не ледяная, не надменная, а почти… умоляющая. — Я не знала про школу! Про то, что с тобой сделали! Ты никогда мне не рассказывала! Как я могла знать, если ты молчала?!       — А ты когда-нибудь спрашивала?! — Шарлотта резко развернулась, и её глаза, подведённые чёрным, сверкнули такой яростью, что Эллин невольно отступила на полшага. — Ты хоть раз спросила меня, как прошёл мой год? Хоть раз? Ты написала мне одно письмо за всё время — одно! — и в нём было про успеваемость и про то, чтобы я не позорила семью! Тебе было плевать! Ты никогда не спрашивала, что со мной! Ты никогда не интересовалась! Ты просто…       Она задохнулась, не в силах продолжать. Слова застревали в горле, и она чувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволяла им пролиться. Не сейчас. Не перед ней.       Эллин стояла напротив, выпрямившись, сжав руки в кулаки, и на её лице боролись два выражения: привычная ледяная маска и что-то другое, что Шарлотта не могла расшифровать.       — Я твоя мать, — произнесла она, и голос её снова стал твёрже, но в нём всё ещё слышалась та самая, непривычная дрожь. — И ты не имеешь права так со мной разговаривать. Что бы ты ни пережила, это не даёт тебе позволения кричать на меня и убегать, как капризный ребёнок.       — Капризный ребёнок? — Шарлотта горько рассмеялась. — Ты только что назвала меня падшей женщиной, а теперь я капризный ребёнок? Определись уже, матушка! Кто я для тебя — шлюха или дитя? Может, и то, и другое сразу?       — Я не называла тебя… — начала Эллин, но Шарлотта перебила её:       — Называла. Ты сказала: «Ты выглядишь как падшая женщина». Это одно и то же. Ты просто не произнесла слово «шлюха» вслух, но ты его имела в виду. Ты всегда его имеешь в виду. Ты всегда считала меня недостаточно хорошей. Недостаточно правильной. Недостаточно похожей на тебя. Ты смотрела на меня всю мою жизнь так, будто я — ошибка, которую ты не можешь исправить.       — Это неправда! — голос Эллин сорвался, и она шагнула вперёд. — Я никогда…       — Нет, правда! — Шарлотта тоже шагнула вперёд, и они стояли теперь лицом к лицу. — Ты никогда не говорила мне, что любишь меня. Ни разу. За четырнадцать лет — ни разу. Ты обнимала меня так, будто выполняла обязанность. Ты смотрела на меня так, будто я — чужая. Ты хотела, чтобы я была как Луиза — тихая, послушная, идеальная. Но я не такая! Я другая! Я громкая, я злая, я ношу юбки, которые тебе не нравятся, и крашу губы винной помадой, и мне плевать, что ты об этом думаешь!       — Ты — Эйвери! — выкрикнула Эллин, и её голос зазвенел. — Ты носишь эту фамилию, и это накладывает на тебя обязательства, нравится тебе это или нет! Ты не можешь просто так отмахнуться от этого, потому что это — твоя семья, твоя кровь, твоё наследие!       — Да подавись ты этим наследием! — взорвалась Шарлотта. — Я в гробу видала все эти ваши блядские гобелены! И портреты! И фамильные ценности! Я не хочу быть такой же, как вся эта проклятая семья! Я не хочу носить эту фамилию! Я не хочу быть Эйвери! Пошли все к хуям — и ты, и папенька, и все предки до десятого колена!       — Шарлотта! — Эллин побледнела, и её рука взметнулась, будто она хотела зажать дочери рот. — Прекрати материться! Ты не смеешь так выражаться! Ты леди! Ты…       — Я не леди! — Шарлотта вырвалась и бросилась прочь, но не в спальню, а дальше по коридору, туда, где в полумраке галереи висели портреты. Она слышала шаги матери за спиной, но не остановилась. Она вбежала в галерею, и портреты на стенах зашевелились, просыпаясь от криков.       — Смотрите на меня! — крикнула Шарлотта, раскинув руки в стороны, обращаясь ко всем портретам сразу. — Смотрите! Вот она, ваша наследница! Та, кого вы так хотели видеть идеальной! Я стою здесь, и я говорю вам: я ненавижу вас! Всех! Я ненавижу быть Эйвери! Я ненавижу эту галерею! Я ненавижу эти портреты! Я ненавижу всё, что вы сделали с этой семьёй!       — Шарлотта, немедленно прекрати! — Эллин почти догнала её, но Шарлотта уже остановилась напротив портрета деда Фрэнсиса. Старик смотрел на неё с холста своими холодными, ледяными глазами. Он был изображён в своём кресле, прямой как палка, с тонкими губами и властным, надменным выражением лица, которое, казалось, говорило: «Ты недостойна». Она вспомнила бабушку: её слёзы в комнате Аврелия, её поэму «Реквием». Вспомнила всё, что этот человек сделал со своей женой и со своими детьми.       — Это тебе за бабушку, — произнесла она, и прежде чем Эллин успела её остановить, Шарлотта набрала в рот слюны и плюнула прямо в лицо портрету деда. Слюна растеклась по холсту, попав точно в изображённый глаз, и Фрэнсис на портрете отшатнулся, будто его ударили, а по галерее пронёсся возмущённый гул голосов.       Эллин замерла на месте, прижав руку ко рту. Она смотрела на дочь, на плевок, на портрет — и не могла вымолвить ни слова. Портреты вокруг гудели, как потревоженный улей: кто-то кричал «Неслыханно!», кто-то «Позор!», кто-то требовал позвать Джеральда. Но Шарлотта не слушала. Она развернулась и, не глядя на мать, быстрым шагом пошла прочь из галереи. Её трясло — от гнева, от обиды, от осознания того, что она только что сделала. Но она не жалела. Ни капли.       Эллин нагнала её у поворота к лестнице. Её лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, который Шарлотта слишком хорошо знала — смесь ярости, непонимания и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Возможно, страха. Возможно, боли. Но сейчас ей было всё равно.       — Шарлотта Джейн Эйвери! — голос матери звенел, как натянутая струна. — Немедленно извинись! За своё поведение, за свои слова, за то, что ты сейчас сделала с портретом деда! Ты слышишь меня?! Ты перешла все границы! Все! Это неслыханно! Это позор! Прекрати немедленно истерить и возьми себя в руки!       — Истерить?! — Шарлотта резко развернулась, и её глаза метали молнии. Она всё ещё тяжело дышала после бега, и её щёки пылали, а подведённые чёрным глаза казались огромными и дикими. — Ты думаешь, это истерика?! Ты думаешь, это просто «капризный ребёнок»?! Ты ничего не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь, матушка! Ты сидишь в своём идеальном мире, где всё должно быть правильно, и тебе плевать, что на самом деле происходит! Тебе плевать, что я чувствую! Тебе всегда было плевать!       — Я твоя мать, и я требую уважения! — Эллин почти кричала, и её голос эхом разносился по коридору. Портреты на стенах притихли, вслушиваясь. — Ты не смеешь так со мной разговаривать!       — А ты не смеешь меня унижать! — парировала Шарлотта. — Ты назвала меня падшей женщиной за то, что я накрасилась! Ты считаешь, что я должна ходить с каменным лицом и в юбке до пят, как монашка, чтобы соответствовать твоим дурацким стандартам! Но знаешь что? Я не монашка! Я не идеальная! Я всему этому понахваталась у Гриффиндора — там, знаешь ли, учат не только заклинаниям! Там учат тому, что у человека есть характер! Что его не нужно ломать! Что он имеет право быть собой! И я была так счастлива в Италии — так счастлива, как никогда в жизни! Я думала, что это и есть утопия! Я думала, что можно просто быть счастливой! Но нет! Так вот в чём, сука, оказывается, подвох! Как только я возвращаюсь сюда, ты снова начинаешь меня ломать! Снова! Как всегда!       — Не смей материться при мне! — Эллин вскинула руку, и Шарлотта на мгновение подумала, что мать её сейчас ударит. Но рука замерла в воздухе и медленно опустилась.       В этот момент из-за поворота появилась Луиза. Она, должно быть, услышала крики и прибежала из своей комнаты, всё ещё в домашнем платье, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Она переводила взгляд с матери на сестру и обратно, и на её лице застыло выражение, которое Шарлотта слишком хорошо знала: страх. Страх перед тем, что сейчас произойдёт что-то ужасное.       — Что здесь происходит? — тихо спросила Луиза, и её голос дрогнул. — Матушка? Чарли? Почему вы кричите?       Шарлотта перевела взгляд на сестру, и на мгновение её ярость сменилась чем-то другим — усталостью, горечью, сожалением. Но она была слишком зла, чтобы останавливаться. Слишком обижена. Слишком изранена.       — Пожалей нашу матушку, Луиза, — произнесла она, и её голос прозвучал неестественно спокойно, что было страшнее любого крика. — Пожалей её. Ей так тяжело со мной. Её сумасбродная и агрессивная старшая дочь посмела показать, что у неё есть характер. Посмела накраситься и надеть короткую юбку. Посмела быть собой. Это же такое горе для матери — иметь дочь, которая не хочет быть безликой куклой!       — Чарли, я не… — начала Луиза, но Шарлотта не слушала. Она повернулась к Эллин, и её лицо исказилось от гнева и боли.       — Да идите вы все! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Вы… вы… нахуй! Все!       Она развернулась и побежала — не пошла, а именно побежала, как раненый зверь, скрываясь от охотников. Её каблуки застучали по мраморному полу, и этот звук эхом отдавался в тишине, повисшей в коридоре. Она добежала до своей спальни, рванула дверь, влетела внутрь и с грохотом захлопнула её за собой. Замок щёлкнул, и Шарлотта, тяжело дыша, прислонилась спиной к двери.       В коридоре остались двое. Эллин стояла неподвижно, глядя на захлопнувшуюся дверь. Её лицо было бледным, и на нём больше не было ни гнева, ни надменности — только растерянность. Луиза, всё ещё прижимавшая руки к груди, тихо спросила:       — Матушка, что случилось? Почему Чарли так кричала?       Эллин не ответила. Она ещё несколько секунд смотрела на дверь, потом медленно повернулась и, не проронив ни слова, пошла прочь. Её шаги звучали глухо и одиноко в пустом коридоре, и Луиза, глядя ей вслед, почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не знала, что произошло. Но одно она знала точно: что-то сломалось. И, возможно, навсегда.

***

      — Чарли, можно войти?       Голос Джеральда прозвучал приглушённо сквозь толстую дубовую дверь, но даже так в нём слышалась та особая, осторожная интонация, с которой он обычно обращался к дочери, когда понимал, что случилось что-то серьёзное. Шарлотта сидела на кровати, подтянув колени к груди, и не ответила. Она смотрела в стену, и по её щекам всё ещё текли слёзы — медленные, тягучие, смешанные с чёрной тушью, которая оставляла на коже длинные грязные дорожки. Она знала, что выглядит ужасно. Знала, что под глазами растеклись чёрные круги, что от винной помады остался только размазанный контур, что волосы растрепались и теперь висят вдоль лица, как спутанные нити. Но ей было плевать. Абсолютно плевать.       Дверь приоткрылась — Джеральд, не дождавшись ответа, вошёл сам. Он был всё ещё в рабочей мантии, хотя галстук уже ослабил и верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. Он явно только что вернулся из Визенгамота, и вид у него был уставший. Но когда он увидел дочь, его лицо мгновенно изменилось. Усталость уступила место тревоге.       — Чарли, — он прикрыл за собой дверь и сделал шаг к кровати. — Что случилось? Твоя мать выпила две бутылки вина и сидит в гостиной с таким лицом, будто её только что приговорили к пожизненному. Луиза плачет у себя. А ты здесь, и вид у тебя… — он запнулся, подбирая слово, — не лучший. Расскажи мне, что произошло.       Шарлотта подняла на него глаза. Она была так зла, так обижена, так вымотана, что даже не пыталась сдерживаться. Слова полились из неё потоком. Она рассказала ему всё: про юбку, про каблуки, про помаду, про то, как мать назвала её падшей женщиной, про то, как они кричали друг на друга в коридоре, про плевок в портрет деда, про то, что она не хочет быть Эйвери, про то, что она ненавидит эту семью. Джеральд слушал молча, и его лицо становилось всё мрачнее.       Когда она закончила, он вздохнул и провёл ладонью по лицу.       — Чарли, — произнёс он, и его голос прозвучал устало, но твёрдо, — я понимаю, что ты расстроена. Я понимаю, что ты злишься. Но так с матерью разговаривать нельзя. Что бы она ни сказала, она твоя мать, и ты должна…       — Должна?! — Шарлотта вскочила с кровати, и её глаза вспыхнули. — Я ей ничего не должна! Она меня унизила! Она назвала меня падшей женщиной за то, что я накрасилась! Ты хоть понимаешь, каково это — слышать такое от собственной матери?! После всего, что со мной было?! После Шармбатона, где меня раздевали перед толпой и называли шлюхой?! Теперь и она туда же?!       — Я понимаю, что она была неправа, — начал Джеральд, — но…       — Никаких «но»! — Шарлотта топнула ногой, и её каблук звонко стукнул по полу. — Ты всегда её защищаешь! Всегда! Она меня всю жизнь унижает, а ты говоришь «она твоя мать, ты должна её уважать»! Я устала! Я устала быть виноватой в том, что я не такая, как она хочет! Я устала быть недостаточно хорошей! Я устала!       — Шарлотта, прекрати! — Джеральд повысил голос, но она уже не слушала. Она подскочила к нему и толкнула его в грудь обеими руками — не сильно, но достаточно, чтобы он отступил на шаг от неожиданности. — Шарлотта!       — Проваливай из моей комнаты! — крикнула она, и голос её сорвался. — Уходи! Оставь меня в покое! Вы все! Вы все меня достали!       — Ты не смеешь выгонять меня из комнаты в моём собственном доме! — Джеральд упёр руки в бока, и его глаза сузились. — Я твой отец, и ты будешь соблюдать субординацию!       — Субординацию?! — Шарлотта истерически рассмеялась. — Ты серьёзно?! Ты про субординацию мне сейчас будешь рассказывать?! После того, как твоя жена довела меня до слёз и назвала шлюхой?! Да пошёл ты со своей субординацией!       Она снова толкнула его — на этот раз сильнее, — и, пользуясь моментом, вытолкала отца за порог. Дверь захлопнулась, и замок громко щёлкнул, отрезая её от внешнего мира.       — Шарлотта! — голос Джеральда раздался из-за двери, и в нём теперь звучала настоящая, неприкрытая ярость. — Открой дверь! Немедленно!       — Не открою! — крикнула она в ответ, прижимаясь спиной к двери.       — Если ты не откроешь, я её выломаю! Слышишь?! Я выломаю эту чёртову дверь!       — Да пошёл ты нахуй! — выкрикнула Шарлотта. Она сама не ожидала от себя таких слов, но они вырвались прежде, чем она успела их остановить. Впрочем, останавливать их она и не хотела.       За дверью повисла короткая, звенящая тишина. А потом раздался страшный, оглушительный грохот — Джеральд ударил ногой в дверь с такой силой, что дерево жалобно затрещало. Шарлотта отскочила, и её глаза расширились от ужаса: в центре двери появилась длинная, извилистая трещина. Она смотрела на неё, не веря своим глазам. Он действительно это сделал. Её отец только что пнул дверь так, что она треснула.       — Ты с ума сошёл?! — заорала она, распахивая дверь и оказываясь лицом к лицу с отцом. Джеральд стоял на пороге, тяжело дыша, и его лицо было искажено гневом. Но Шарлотта не отступила. Она тоже была в ярости — в такой же сильной, в такой же ослепляющей. — Ты что творишь?! У нас что, сука, сейчас магловский флэшмоб начнётся по уничтожению вещей в доме?! Ты дверь мне сломал! Ты вообще в своём уме?!       — Я в своём уме! — рявкнул он. — А вот ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь! Я твой отец, и я не позволю тебе…       — Не позволишь?! — перебила она. — Ты мне дверь сломал! Ты! Мне! Дверь! Сломал! Ты хоть понимаешь, что это ненормально?!       — Ненормально — это твоё поведение! — парировал он. — Ты орёшь на мать, ты орёшь на меня, ты плюёшь в портреты, ты…       — Ах, портреты! — Шарлотта всплеснула руками и, не помня себя от ярости, выбежала в коридор. Её взгляд упал на старую напольную вазу — высокую, расписную, которая стояла у лестницы сколько она себя помнила. Она не думала. Она просто схватила её обеими руками и с силой швырнула на пол. Ваза разлетелась на десятки осколков, и звон разнёсся по всему дому.       — Шарлотта! — взревел Джеральд. — Ты что делаешь?!       — А ты что делаешь?! — крикнула она в ответ. — Ты дверь мне сломал! Дверь! Мою дверь! Чем ты лучше меня?!       Джеральд на мгновение замер, глядя на осколки, усеявшие пол. А потом — то ли от ярости, то ли от бессилия, то ли от осознания того, что дочь в чём-то права, — он схватил со стены небольшой пейзаж в золочёной раме и с размаху швырнул его на пол. Картина упала, стекло разбилось, и пейзаж с идиллическим магловским лугом теперь валялся среди осколков, как поверженный солдат.       — О, прекрасно! — Шарлотта всплеснула руками. — Просто великолепно! Папенька, ты решил устроить соревнование?! Кто больше вещей разнесёт?! Давай я тебе помогу! Может, мне ещё люстру разбить?! Или окно?! Может, нам всем вместе взяться и разнести этот чёртов дом до основания, раз уж мы всё равно не можем нормально поговорить?!       — Я пытаюсь нормально поговорить! — рявкнул Джеральд. — Но ты меня не слушаешь! Ты орёшь, ты швыряешься вещами, ты…       — Я?! — Шарлотта ткнула пальцем в треснувшую дверь. — Это ты её пнул! Ты! Не я! Ты первый начал крушить вещи! А я просто… я просто ответила!       — Ответила?! — Джеральд шагнул к ней, и его глаза сверкнули. — Ты ведёшь себя как невоспитанная девчонка, а не как наследница рода! Ты орёшь, ты материшься, ты ломаешь вазы, ты…       — Я ВСЯ В ТЕБЯ! — крикнула Шарлотта ему в лицо. — Ты сам такой! Ты орёшь, ты материшься, ты ломаешь двери! Что я вижу, то и повторяю! Так что если тебе не нравится, посмотри в зеркало!       Джеральд замер, и на его лице промелькнуло что-то — то ли осознание, то ли боль. Он открыл рот, чтобы ответить, но вдруг увидел своё отражение в уцелевшем зеркале на стене — растрёпанного, злого, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками. И рядом — дочь, его точная копия, в таком же состоянии. Картина была настолько красноречивой, что слова были уже не нужны.       Он провёл ладонью по лицу, стирая испарину со лба, и глубоко вздохнул.       — В пизду, — произнёс он негромко, но отчётливо.       Шарлотта, всё ещё стоявшая в боевой стойке посреди коридора, окружённая осколками, удивлённо моргнула. Она ожидала чего угодно — нового витка крика, обвинений, угроз, — но не этого. Не тихого, усталого признания поражения от человека, который никогда в жизни не признавал себя побеждённым.       — Что? — переспросила она, всё ещё не веря своим ушам.       — Я говорю — в пизду, — повторил Джеральд, поднимая на неё глаза. В них больше не было ярости — только бесконечная, глубокая усталость. — Я не прав, ты не права, мы оба неправы. Твоя мать — тоже. Все неправы. И я устал. Я пришёл домой после десятичасового заседания в Визенгамоте, где меня пытались обвинить в подкупе свидетелей — между прочим, бездоказательно, — и я хотел просто поужинать. Просто сесть за стол с семьёй, выпить бокал вина и забыть об этом дурацком дне. А вместо этого я обнаружил, что моя жена выпила две бутылки и сидит с лицом трагической героини, моя младшая дочь плачет, а старшая — заперлась в комнате с лицом, размазанным тушью, и орёт на меня, стоит мне только переступить порог. И я сорвался. Признаю. Я сорвался, и я был неправ. Но ты, Шарлотта, — он поднял палец, и его голос снова стал твёрже, — ты тоже меня спровоцировала. Ты толкала меня. Ты орала на меня. Ты послала меня нахуй — своего отца! — и захлопнула дверь перед моим носом. Чего ты ожидала? Что я покорно развернусь и уйду? Ты же знаешь меня. Ты знаешь, что я не умею уходить.       Шарлотта стояла, скрестив руки на груди, и слушала. Её лицо всё ещё было мокрым от слёз, а под глазами чернели разводы туши, но она больше не кричала. Она просто смотрела на отца и чувствовала, как внутри неё что-то медленно отпускает. Не прощает — нет, до прощения было ещё далеко. Но хотя бы перестаёт сжиматься в тугой, яростный узел.       — Ты первый начал крушить вещи, — произнесла она уже тише, но всё ещё с вызовом. — Ты пнул мою дверь, она треснула. Я просто ответила.       — Я знаю, — Джеральд потёр переносицу. — Я знаю, и я… мне жаль. Правда. Я не должен был этого делать. Это было… — он запнулся, подбирая слово, — по-идиотски.       — По-идиотски, — эхом повторила Шарлотта. — Хорошее слово. Очень точное. Тебе идёт.       — Не ехидничай, — беззлобно отозвался он. — Я пытаюсь извиниться, а ты мне мешаешь.       — Ты не сказал «прости», — заметила она, и в её голосе прорезалась та самая адвокатская дотошность, которую она явно унаследовала от него же. — Ты сказал «мне жаль», но это не то же самое.       Джеральд вздохнул и развёл руками.       — Хорошо. Прости меня. Я был неправ. Я не должен был пинать дверь, и я не должен был на тебя кричать. Но и ты, Чарли, — он посмотрел на неё в упор, — ты тоже перегнула палку. То, что ты сказала матери, то, что ты сделала с портретом деда… я понимаю, почему ты это сделала. Я понимаю, что ты была зла. Но Эллин — она сложный человек, и она…       — Она меня не любит, — тихо сказала Шарлотта, и её голос дрогнул. — Она никогда меня не любила. Ты знаешь это. Я знаю это. Она знает это. Зачем мы продолжаем притворяться?       Джеральд долго молчал. Потом подошёл ближе и осторожно, будто боясь спугнуть, положил руку ей на плечо.       — Я не знаю, любит она тебя или нет, — произнёс он. — Я не умею читать мысли, и я давно перестал пытаться понять твою мать. Но я знаю одно: ты — моя дочь. И я люблю тебя. Даже когда ты орёшь на меня, посылаешь меня нахуй, ломаешь вазы и плюёшь в портреты. Ты — моя дочь, и это не изменится. Никогда. А теперь… — он убрал руку и сделал шаг назад, — я прошу тебя подумать над тем, чтобы помириться с матерью. Не сейчас, а когда ты будешь готова. Хорошо?       Шарлотта отвела взгляд и уставилась на осколки вазы под ногами. Где-то в глубине души она знала, что отец прав. Что она действительно перегнула. Что Эллин, при всей своей холодности, не заслужила того, что Шарлотта ей наговорила. Но признавать это было слишком трудно. Слишком больно.       — Я подумаю, — произнесла она наконец. — Но не обещаю.       — Этого достаточно, — кивнул Джеральд. Он повернулся, собираясь уйти, но вдруг остановился и снова посмотрел на дочь. — И ещё кое-что, Чарли. Твоя лексика. Этот… магловский флэшмоб, как ты выразилась, по уничтожению вещей — это, конечно, было впечатляюще. Но я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. При взрослых — никакого мата. Это понятно?       — А при тебе? — Шарлотта приподняла бровь.       — При мне — тоже, — отрезал Джеральд, но в уголках его губ уже заиграла тень улыбки. — По крайней мере, старайся. Но в кругу ровесников — ради Мерлина, говори что хочешь. Я сам в твоём возрасте матерился как сапожник. Не рассказывай об этом бабушке.       Шарлотта фыркнула. Это был короткий, сдавленный смешок, но он прозвучал в тишине коридора как первый признак того, что буря, возможно, начинает стихать.       — Ты лицемер, папенька, — произнесла она.       — Я реалист, — поправил он. — А теперь я пойду искать Батлера, чтобы он убрал этот погром. И плотника, чтобы починил твою дверь. И, наверное, ещё одну бутылку вина, потому что этот день явно не       закончится сам по себе. А ты иди умойся. У тебя всё лицо в туши. Ты похожа на панду, которая проиграла битву с дементором.       — Спасибо за комплимент, — сухо отозвалась Шарлотта. — Ты умеешь подбодрить.       — Я стараюсь, — ответил Джеральд и, развернувшись, зашагал прочь по коридору, переступая через осколки.