98

Закатное солнце персиковыми лучами пробивается сквозь грязные стёкла и путается в пушистой паутине в углу подоконника. Паука в её недрах нет. Скорее всего, давно сбежал из этого дома, как и единицы здравомыслящих людей. Минхо останавливается, чтобы перевести дух, и неосознанно оглаживает перила, сотый слой краски с которых давно слез, обнажив обколотые края — тысячи будущих заноз. Это место само по себе сплошная заноза, что уж. Заноза в сердце. Неказистая, уродливая девятиэтажка, позорно скрывавшаяся в тени своих более молодых собратьев-человейников. В детстве это здание пугало — внутри стен под аккомпанемент сквозняков каждый вечер раздавались пьяные крики. Чуть реже, примерно каждый второй вечер, к ним примешивались и детские. Эти крики никогда не были выражением восторга, веселья или счастья. Сейчас вид что снаружи, что внутри скорее удручал. Здание, что вобрало в себя, кажется, все людские пороки, просто-напросто устало. Ещё немного — и точно пригнётся к земле, чтобы перевести дух и вытошнить из себя скопление безнадёжных людишек. Минхо бы таким исходом насладился — даже застывший на соседнем поручне таракан ему нравился больше, чем те, кто скрывались за каждой проржавевшей дверью. Ещё один пролёт оказывается за спиной. Дыхание спирает от какофонии мерзотных запахов и четырёх этажей за спиной. Но ехать на устало чавкающем лифте, в котором, кажется, и сконцентрировалась вся вонь подъезда, было бы куда хуже. Так что приходится сжать челюсть плотнее, хотя недавно отреставрированные зубы такой перфоманс явно не оценят — Минхо уже фантомно чувствует унылую боль в дёснах. Но это ничего, это потерпит. Эту боль куда проще пережить, чем колюще-режущие воспоминания обо всём, что здесь происходило. Он мог и не приходить: для уборки квартиры можно было вызвать клининг, а саму продажу и всё, что с ней связано — поручить кому-нибудь из коллег. Не для галочки ведь он все эти годы трудился. Вот только внутри всё сжималось при мысли о том, что даже один знакомый ему человек может увидеть эту часть его прошлого — до жути уродливую, покрытую всё ещё болезненными гнойниками. На предпоследнем пролёте Минхо вынужденно тормозит. Ледяная корка, покрывшая сердце, сдавленно хрустит. Лицо морщится в отвращении. На ступеньках, согнувшись и упёршись лицом в покоившиеся на коленях руки, сидел человек. А рядом со ссутуленной фигурой лежало несколько банок. Одна, что, судя по всему, ещё не была пустой, стояла рядом с подрагивающим бедром пьяницы. Минхо прикрывает нос, мысленно посетовав на своё нежелание ехать в замызганном лифте. Обойти типичного жильца этого дома — вовсе не проблема, но даже сам факт наличия подобного экземпляра здесь заставляет неприязненно выдохнуть. Нихера здесь не изменилось. Последняя надежда на это только что канула в лету. Когда Ли, прижавшись к стене, делает шаг на первую ступеньку, человеческий кокон приходит в движение. Чужой расфокусированный взгляд плывёт от начищенных ботинок вверх, к совершенно неуместному для этого района костюму, а затем останавливается на лице. До боли знакомые глаза удивлённо округляются. А Минхо чувствует, как сэндвич, который он успел перехватить в машине, ползёт вверх по пищеводу. Он решительно шагает вперёд, надеясь убраться как можно скорее — сначала с этой лестничной площадки, а вскоре и из этого дома вовсе, но на запястье в тот же момент смыкается влажная ладонь. — Минхо… Это правда ты? — Мужчина свободной рукой трёт глаза, пока Ли одновременно с этим шипит, пытаясь освободиться из почему-то слишком крепкой хватки. — Дай пройти. Кольцо, сомкнувшееся на запястье, ослабляется, позволяя вырвать руку. И Ли, почувствовав свободу, сразу же делает шаг. А за ним ещё и ещё — всё, как и планировал. Смотреть на очередное воспоминание, настолько изуродованное временем, было себе дороже. Позади раздаётся шуршание, и голова сама дорисовывает, как человек, которого он когда-то знал, пытается встать и не запутаться в явно ватных ногах. Руки заходятся тремором, пока Минхо пытается вставить в скважину насквозь проржавевший ключ. Дверь поддаётся с сотой, наверное, попытки. Но всё же это происходит, и петли надрывно воют, когда Минхо тянет на себя пласт убогого железа. Сразу за ним оказывается деревянная дверь, ещё более облезшая, чем он её помнит. Обернувшись, чтобы захлопнуть внешнюю дверь, Минхо натыкается на блеск сожаления, мерцающий в округлых глазах. Хочется надеяться, что в собственном взгляде не отдаются эхом те же эмоции. Даже если ему правда жаль.

🍺

Душащий запах перегара обрушивается на него сразу же, как с тихим щелчком закрывается дверь. В квартире тихо — Минхо очень надеется, что удача сегодня будет на его стороне, и никто из жильцов не проснется. Ладонь зависает над выключателем и через секунду нерешительно отстраняется от него. Слабого света, что доползает в прихожую из окна на кухне, вполне хватит. Глаза немного попривыкнут — и вообще будет замечательно. Да и двигаться на ощупь, в конце концов, не так уж и сложно. Ли старается как можно бесшумнее выскользнуть из расхлябанных кроссовок, а затем убирает их в закрома шифоньера, давно покосившегося на одну из деревянных ножек. Одно неверное движение или перевес не в ту сторону, и эта громадина свалится, прижав своими лакированными дверьми несчастного. Когда плотная тишина прерывается громким мужским храпом, плечи ощутимо расслабляются, а вместе с ними и складки на затёртой ветровке. Зрение полностью подстраивается под темноту, и Минхо на цыпочках подходит обратно к двери, решая всё же оценить масштаб ущерба. Запёкшаяся кровь на губах слабо видна, но тактильно ощущается — он проводит языком по нижней, точно чувствуя, где заканчивается привычная сухость губ, и начинается тонкая корочка. Она лопается, стоит надавить чуть сильнее, и солоноватый металлический привкус оседает на языке. Ссадина на щеке куда заметнее — завтра, наверняка, станет уже полноценным синяком, но даже сейчас она выделялась на светлой коже вкраплениями тёмных пятен. Не критично — пацанам, что забрели к ним, досталось куда сильнее. И поделом. Нечего было залупаться на чужой территории, когда им предлагали просто свалить. Не критично — от тех, кого он, почему-то, обязан звать родителями, доставалось куда сильнее. И беспорядочнее. Не критично, но его милая Миён будет переживать. Она в свои шесть с хвостиком уже была умнее многих одногодок. И знает, что такое боль. Развернувшись, чтобы пройти в комнату, Минхо вздрагивает. Он и не заметил, что храп прекратился. — Где ты, блять, шлялся? Покачивающаяся тучная фигура в проходе не сулит ничего хорошего. Внутри всё моментально холодеет. Проверять степень опьянения мужчины не хочется — раз он успел поспать, часть алкоголя в крови уже могла раствориться, а значит, лупить его будут без промашек. — Я тебя, сукин сын, спрашиваю. — Он хватается за косяк. Пошатывает, но на ногах стоит. Паршиво. — Хули отцу не отвечаешь? Когда мужчина делает шаг вперёд, Минхо на тот же шаг отшатывается назад. Мысли суматошно мечутся в черепушке. Миён забрала бабушка на все выходные, поэтому за её сохранность можно не беспокоиться. Лица мужчины в темноте не видно, но по голосу и громкому пыхтению становится понятно, что уровень злости сегодня выше среднего. Почти критично. Руки привычно трясутся от одной мысли о том, что стоило хотя бы попробовать дать отпор. Уж лучше выскочить на улицу и направиться в одиночку к тем пацанам, которых они сегодня отмутузили — те будут куда милосерднее, даже если забьют до полусмерти. Что угодно лучше этой пьяной, весящей куда больше центнера туши. Протиснуться мимо него в узком коридоре и при этом не отхватить — задача, непосильная даже на этапе плана. Даже великие умы с такой не справились бы. Единственный реальный вариант — сбежать. Хотя бы на пару часов, пока родитель не уснёт вновь. А завтра в очередной раз попытаться задобрить, ведь к возвращению Миён отец должен хоть немного утихомириться. Может, выкрасть пару бутылок пива, пока разгружают доставку в соседнем ларьке. В прошлый раз углы сгладило — отец ограничился низким уровнем и просто влепил подзатыльник. Профилактический. Потому что пиво он, блять, тёмное пьет, а непутёвый сын всё никак не запомнит и носит светлое, перед мужиками позорит. Мужчина делает ещё один шаг, и Минхо, мгновенно дёрнув ручку, торопится открыть сначала внутреннюю, а затем и внешнюю двери. За олимпийку, которую он не успел снять, сзади хватают тяжёлой рукой и тянут на себя. Приходится приложить дополнительные усилия, чтобы просто не полететь назад, но, провернув до конца защёлку, что упорно не хотела поддаваться дрожащим рукам, Минхо открывает дверь. Свобода пахнет свежепокрашенными подъездными стенами, но дотянуться до них — ещё одна непростая задача, потому что пьяница сзади тянул его на себя за злосчастную олимпийку. Не отхватил он только потому, что отцу было неудобно — внутренняя дверь, которую Минхо додумался потянуть на себя, встала ребром, оставив щель, в которую полностью протиснуться мужчина не мог, а додуматься открыть дверь пошире пьяный мозг не позволял. Собрав всю смелость в кулак, Минхо дёргает внутреннюю дверь на себя. Боится и надеется одновременно услышать хруст чужих костей, когда по ним ударит деревянный пласт. Но этого не происходит. Надо же, хватило ума убрать руку. И начать кричать. Но Минхо в эти крики не вслушивается, предпочитая просто захлопнуть вторую дверь. Хлопок эхом разносится по всему подъезду. Как хорошо, что практически всем в этом доме плевать на соседей. Даже если убивать кого-то будут — хера с два кто выйдет. Кроме, может быть, соседей снизу. Шершавая поверхность холодит босые ноги, когда он срывается с места и бежит туда, где его всегда будут ждать.

🍺

Не выдержав и минуты, вопреки собственной уверенности в своих силах, Минхо выкатывается обратно в подъезд. От облезшей краски откалывается ещё один кусок, когда он хлопает дверью. Дыхание подводит. Хочется верить, что это настигли результаты пробежки на семь этажей вверх. — Не изменились, да? Подняв взгляд, Минхо измученно стонет — он за эту минуту уже успел забыть о том, что за дверью его могут караулить. — Кто? — Ну… — Кивок в сторону дверей. — Родители. — Будь они живы, меня бы здесь точно не было. — В смысле? — В прямом. — Ли раздражённо выдыхает. — Они умерли, Джисон. — Оу. — Хан садится на верхнюю ступеньку, на которой только что стоял. И почему-то хихикает. — Надо же, живём в одном доме, а я и не заметил. От этой аллюзии на то, что некогда было самым близким другом так же тошно, как и от того, что осталось за дверьми позади. — Ты снова будешь здесь жить? — Вклинивает вопрос Джисон в короткий промежуток между щелчками от остервенелого вдалбливания кнопки вызова лифта в панель. — Ты издеваешься? — Нет. — Он пьяно улыбается, на несколько секунд позволяя себе прикрыть глаза. — Просто… Ты здесь. Я удивлен. — Я тоже. Очень неприятно удивлен. — Лифт, который Минхо решил вызвать, чтобы не проходить через засаду в виде Хана, с лязгом открывает двери. Окинув последним взглядом бывшего друга, он с сожалением вздыхает. — Во что ты, блять, превратился, Джисон? Лифт слегка пошатывается, когда Минхо делает шаг внутрь. Со стороны лестницы не доносится никаких звуков, когда створки закрываются.

🍺

Лифт распахивает свое нутро ещё раз через несколько секунд. Он успевает спуститься ровно на этаж — Минхо давно выучил, сколько секунд это занимает. Лампочка на этаже, видимо, перегорела — его встречает вечерняя темнота и застывшая в ней фигура. Ли даже не вглядывается, и без того прекрасно знает, кто сейчас войдёт в лифт и сразу же пригреется под боком, а потом начнёт канючить о куче домашки. Так и происходит: Джисон, привычно ухватив Минхо за локоть, начинает безустанно вещать о чём-то под редкие смешки. Лампочка над выходом из лифта пару раз моргает, мерцая тусклым лимонным светом. Минхо моргает ей в ответ. — Папа сказал, что мне нужно лучше учиться, иначе не смогу пойти по его стопам. — Хан супится, а затем доверительно шепчет, словно боится, что подъездные стены донесут его слова до верхних этажей. — А я не хочу вообще подобным заниматься. — Почему? — Минхо, склонив голову, с неподдельным интересом смотрит на друга. — Завод — это стабильная работа. К тому же у тебя батя директор, в простых работягах не останешься. — И ты туда же, — тоскливо выдыхает. — Я не хочу всю жизнь торчать за станком и делать одно и то же. Скучно же! — А что хочешь? — Не знаю. Но это пока что! — Хан мечтательно смотрит вверх, словно пытается увидеть на засвеченном полотне звёзды. — Столько возможностей ведь. В чем-нибудь обязательно найду себя. Усмехнувшись, Минхо треплет младшего по макушке. Он даже завидует этому рвению. И возможностям. Может, родители Джисона и не поняли бы желаний сына, но у них хотя бы есть ресурсы помочь в их осуществлении. О своих мечтах и возможностях Ли даже не думает — это все не для него. Его максимум, и то при очень сильном желании — те самые заводы, куда так не хотел Хан. Думать о том, к чему лежит душа — роскошь. Пока на теле расцветают синяки, его душа не зацветёт уж точно. Единственная вольность, что ему доступна — эти небольшие побеги из (не)родного дома в вечера, когда Миён гостит у бабушки. Минхо сам её не навещал уже давненько. Было страшно привыкать к хорошему отношению, топить все преследовавшие наяву кошмары в её морщинистых ладонях и тёплом, любящем взгляде. Ещё страшнее было видеть горечь и опаску, с которыми она вглядывалась в их лица. Она знала о происходящем, хоть и поверхностно. Пусть сам Минхо ей об этом не особо говорил, чтобы не волновать, она всё знала по нервному взгляду старшего внука. Знала по тому, как отчаянно вжималась в неё Миён в те дни, когда Минхо не получалось удержать всё под контролем, и младшей вновь открывались все пороки собственной семьи. Знала по его тихой просьбе: когда родители впервые ударили Миён, Минхо, стоя на коленях, упрашивал бабушку забрать их. Но она не могла. По множеству причин, показавшихся в тот момент Минхо сущим пустяком. Он тогда кричал, корил бабушку во многих вещах, заходился в истерике. Ему отсутствие денег и надежда на то, что её дочь вернётся в прежнее состояние, казались лишь отмазками. Словно бабушка их и не любила вовсе, а на выходные к себе забирала лишь из жалости к тем, чью жизнь эта дочь с мужем превратили в выживание. Любила. Конечно же, любила. И причины её правда были весомыми. Даже если о том, что деньги родителей шли только на бухло, она не знала. Родители Джисона были очень, даже слишком добры к чужим детям. Минхо, при всей своей благодарности, это ненавидел. Видеть в глазах чужих людей ту самую жалость, а в жаре собственных щёк признавать стыд — невыносимо. Касание к коже вырывает его из мыслей. Легко и невесомо Джисон скрепляет их мизинцы. Минхо от такого жеста теряется. — О чём задумался? — Заглядывает в лицо, пытаясь найти что-то спрятанное. — О том, что Чанбин в прошлый раз притащил гитару, и ты прекрасно на ней сыграл. Может, станешь музыкантом? Маленькая и незаметная ложь. Не всё, конечно, ведь в руках Джисона даже слегка расстроенная гитара и впрямь звучала замечательно. Расстроенный Минхо тоже в тот момент почувствовал себя замечательно. Свет от редких фонарей пробегается по ним, показывая Минхо, как красиво проступает румянец на округлых щеках. — Скажешь тоже. Просто выучил несколько аккордов, делов-то. — Хан отводит глаза и вздрагивает, когда его мизинец сжимают крепче. — А можешь выучить ещё несколько. И станешь крутым артистом когда-нибудь. — Ли улыбается, пытаясь вселить в чужое сердце надежду, которой у самого нет. — Столько возможностей ведь, сам же сказал. — Ну, такое мои предки точно не одобрят. — Произносит смешливо, чтобы затем почти шёпотом продолжить. — Хотя было бы здорово. Я бы играл для те- Окончание тонет в оглушительном свисте со стороны гаражей, к которым они почти подошли. И, конечно же, это Чанбин. Вездесущий и громкий — кто, если не он. Он вторгается в их личное «мы», хватает за руки и тащит к оккупированному ими гаражу семьи, чуть ли не крича на весь двор о том, что Чан принёс каких-то заморских вкусностей благодаря заглянувшим после отпуска родственникам. Минхо улыбается, позволяя себя утащить в недра кирпичного строения.

🍺

Минхо не улыбается. Утешать себя тем, что перед ним сидит уже второй за последние две недели человек из прошлого — просто совпадение, не получается. Он к этому прошлому на расстояние выстрела приближаться не хочет, и плевать он хотел на все козни судьбы и модную сейчас рефлексию. Всё, что можно было отрефлексировать, уже прогорело сто лет как — по полочкам расставлять нечего. — Когда Чанни говорил о знакомом риэлторе, я и не подозревал, что это будешь ты. — Со смотрит всё ещё удивлённо, словно перед ним сидел не просто Минхо, а призрак его прабабушки. — Чанни язык отрезать мало за то, что направо и налево треплется. — Да ладно, бизнес же тебе делает. — Чанбин хохочет — всё так же громко, всё так же чистосердечно, и всё так же без повода. Собственные плечи немного расслабляются. Тело всё ещё натянуто, словно струна, но внутреннее напряжение всё-таки даёт сбой. Некогда хороший друг на первый взгляд остался прежним: непосредственным, добродушным и простым. На второй — поменялся он очень сильно. Взгляд запятнан очевидной усталостью, некогда худощавое тело стало больше в разы, а на безымянном пальце сияло кольцо. Обручальное. Минхо неосознанно прячет взмокшие ладони под крепкой столешницей. — На самом деле, правда, не ожидал тебя увидеть. Я думал, что ты свалил из города. С концами. — Я хотел, — голос почему-то сипит, приходится прочистить горло. — Не смог. В чужом разуме, наверняка, проносятся те же воспоминания — Минхо может поклясться, что видит их, словно на столе размотали плёнку из бобины, на которой скотчем залеплено звучное «Юность». Хорошо, что в кино такое не покажут — хронометраж слишком длинный, и в собственных глазах был местами трагичнее какого-нибудь нашумевшего Хатико. — Как сам? — Нормально. — Минхо давит в себе вздох. Хочется поскорее перевести тему подальше от собственной жизни. Взгляд удачно цепляется за кольцо, постоянно попадавшееся на глаза. — А ты женился, как понимаю. Поэтому жильё хочешь подобрать? — Женился я лет так семь назад. Но если очень обобщить, то ты попал в точку. Второго ждём, поэтому решили, вот, взять квартиру побольше. — Второго? — Ребёнка. — Чанбин кивает, словно в лишний раз подтверждая что-то. Собственную состоятельность как взрослого человека, может быть. — Стар я, конечно, для всего этого младенческого дерьма, но Джуни очень просил братика. Внутри Минхо взрываются петарды из сложных, непонятных мыслей. Эти странные слова, складывающиеся в предложения и вылетающие изо рта некогда нескладного пацана, словно оплеухой прилетают по голове. Напоминают о том, что они, оказывается, взрослые люди. Минхо к этому статусу — взрослого — давно привык. Но сейчас создаётся ощущение, что он на самом деле всё ещё ребёнок, а напротив сидит какой-то возрастной дядя. Тот самый настоящий взрослый, который несёт ответственность не только за себя, но и за всю семью, которую создал сам. Колени слегка подрагивают, и широкий каблук на туфлях едва слышно ударяет по серой плитке раз в пару секунд. Чанбин каждый день ходит на работу, чтобы потом вернуться в дом, где его встречает любимая жена и ребёнок. Планирует отпуск с оглядкой на то, куда они захотят отправиться. Возится с квартирой, чтобы его семья ни в чём не нуждалась. Это всё такое незнакомое. Минхо дома не встречает даже кот. Тот умер два года назад, из-за чего Ли впервые за несколько лет разревелся. И поклялся больше никогда не заводить животных — их, оказывается, тоже больно терять. Он ведь этому бродяге даже имени не давал из-за страха привязаться. И все равно беззвучно лил слёзы сначала в квартире, а потом и в такси, что ехало прямиком в крематорий для животных. Одиночество для него — самый близкий спутник, заботливо накрывающий ворохом липкой тоски каждый вечер. И после сегодняшнего, видимо, станет ещё напористее в своей удручающей привязанности. — Так что, подберёшь мне квартирку? — Чанбин старается улыбаться, но Минхо видит в его глазах жалость. От неё хочется укрыться. Минхо это и делает — снова бежит, как самый настоящий взрослый ребёнок. Натягивает привычную рабочую улыбку и встаёт с насиженного места. — Отдам в твоё полное распоряжение своего лучшего сотрудника. — Кажется, кончики ушей загораются от лжи, которую он собирается произнести. — Прости, этот месяц уже полностью расписан. — Ничего. Спасибо уже за то, что время выделил, а то свалился на тебя, как снег на голову. — Чанбин тянет руку и жмёт чужую, неловко протянутую. Есть во всём этом что-то неправильное. Но догнать мысль, в которой скрывался ответ, не получается — она выскользает из пальцев вместе с крепкой, твердой ладонью. Только когда дверь тихо хлопает, а кабинет погружается в тишину, Минхо, наконец, отмирает. И набирает единственный номер, сохранившийся с молодых лет.

🍺

— Чанни! Джисон широкими прыжками уносится к старшему, побуждая Минхо похихикать с его ребячества. Хан виснет на Чане, совершенно не обращая внимания на то, что тот занят копанием в старой и, по мнению Ли, совсем не подлежащей восстановлению тачке. Но чем бы дитя не тешилось — Чан собирался плотно заняться механикой, и учиться предпочитал путем совершения ошибок. Главное, чтоб эти ошибки не обнаружились уже после того, как машина, не дай бог, заведётся. — Ну, чего надо? — Его тело кренится под тяжестью чужого. — Ты принёс? — Что? — Плакаты. — Хан с неподдельным огоньком интереса в глазах смотрит на старшего, что и впрямь обещал ему принести плакаты, которые умудрился надыбать у кого-то из знакомых. — Чёрт. Старший хлопает себя по лбу облачённой в перчатку рукой, оставляя на загорелой коже чернильную кляксу. Минхо пытается не смеяться. Судя по заглушенному хрюканью рядом, Чанбин тоже. — Опять забыл? — Хан супится, выпячивая нижнюю губу. — В следующий раз точно принесу, обещаю. — Больше не поверю в то, что я твой любимый младшенький. Если бы был, ты бы не забывал! — Я когда-то такое говорил? — Чан тычет указательным пальцем в свою грудь, выпучив глаза в удивлении. — И вообще, за таким к Минхо иди, вот он тебя точно больше всех любит. Отзеркалив чужую удивленную позу, Минхо отпускает смешок. Чан, так-то, ни в чем не соврал. Но то, как тот выставляет его чувства к Хану — ненужной шуткой, простым обстоятельством — несколько задевает. Он не щетинится, знает, что Чан ничего плохого не имел в виду и говорил про простую привязанность, что была видна невооруженным глазом. Но, тем не менее, напрягается. Потому что это ведь не шутка совсем. У Минхо к Джисону чувства на самом деле очень непонятные и объёмные. Это благодарность и благоговение, привязанность и привычка. С одной стороны монеты. На другой — желание быть как можно ближе, рука к руке, трепать непослушные волосы, знать, что происходит в шабутной голове. И иногда желание обнять. В последнее время почему-то «иногда» стало слишком частым. У них так не принято ведь, вся поддержка — это ударить кулаком по плечу, подтолкнуть ладонью в спину и сказать «Не куксись», если кто-то приуныл. Может, иногда стащить у Чана пару сигарет и покашлять горьким дымом, если совсем всё плохо. С Джисоном это не работает совсем. Его даже слабо ударять не хочется, даром, что они периодически всей компанией ввязываются в драки с соседскими ребятами. А курить младший и вовсе боится — подбитое лицо объяснить проще, чем впитавшийся в одежду и волосы дым. С ним работают тихие разговоры, когда на коленях спит вымотавшаяся от собственной активности Миён. А ещё прятки от всего мира за стенами крепости из подушек, что исправно спасала как пять лет назад, так и сейчас. В этом маленьком, камерном пространстве, где они были только вдвоём, не обязательно было быть слишком взрослым и крутым. Не обязательно было быть кем-то кроме себя. Минхо боится самому себе истолковывать эти чувства. Потому что они больше похожи на то, что преподносят главные герои в романтических фильмах. Дворовые пацаны, к которым они себя гордо причисляли, таких чувств друг к другу питать не должны. — Что он меня любит, я знаю. Я ведь его тоже. Звучит так непосредственно, словно констатация того, что скоро будет дождь. А в фильмах после такого идут удивлённые вздохи. Минхо свой успешно сдерживает. Знает ведь, что Джисон про любовь другую. Чан смеётся, обнажив зубы и аккуратные ямочки на щеках.

🍺

Чан выглядит так виновато, что сразу становится понятно — знает, почему на ковер вызвали. — Ты зачем треплешься, дружище? Несмотря на намеренно язвительный тон, Минхо спокоен. За половину недели, что прошла со встречи с Чанбином, он успел мало того, что остыть, так ещё и понять, что злиться здесь просто не на что. Бан не хотел никому причинить вреда, наоборот, действовал во благо всем — точно так же, как и в юности. Он всегда был сраным альтруистом, даже если помощь очередному утопающему была вовсе не нужна. — Мне жаль. Я уже после того, как дал адрес твоей фирмы, понял, что надо было тебя спросить сначала. — Я не упрекаю, — Минхо отмахивается. — Но, если вдруг соберёшься ещё что-то такое делать — лучше, правда, спроси. — О. Приму к сведению. — Чан отпивает кофе из стакана, прежде чем заговорить вновь. — Как ваша встреча прошла? — Неловко. — Зажмурившись и проморгавшись, чтобы успокоить раздражённые из-за линз глаза, Ли продолжает. — Хотя, наверное, настолько неловко было только мне. Но это, блин, странно… Осознавать, что вчерашний пиздюк обзавёлся семьёй. — То есть то, что ты буквально крёстный моей дочери, тебя не смущает? — Это другое, — Минхо усмехается. — С тобой мы не теряли связь на такой долгий срок. — Ладно, ты прав, — вновь сёрбает из кружки, пока Ли складывает салфетку, оказавшуюся в руках. — Я столько лет уже мечтаю о том, что однажды мы сможем собраться вместе, как в старые добрые. Но тебя тогда точно удар хватит. Об этом Минхо слышит не впервые. И прекрасно знает о том, как Чан скучает по тому, что исчезло вместе с летом девяносто восьмого года. Но это желание Минхо понимает — сам иногда, когда удавалось пересечься с Чаном, вспоминал о старой компании. А вот характер той дрожи, что проскакивает на болезненном «вместе», понимает не до конца. Чан о ней не говорит, и младший предпочитает не спрашивать — боится любого исхода. Но вот о новом подтексте, что скрылся где-то в конце вереницы слов, Ли слышит впервые. Это звучало вполне логично и в порядке вещей — иметь семью и детей, когда четвертый десяток уже давно разменян, а в двери вот-вот постучится пятый. И всё равно чуждо. Чан прав — Минхо этого всего не поймёт, будет белой вороной на празднике жизни. С клокочущим внутри огоньком зависти. — Неужели только я остался одиноко одиноким одиночкой? — Ли фыркает, стараясь звучать максимально непринужденно. — Ммм. Не уверен. Возможно, насчёт кого-то я могу и соврать, если тебе вдруг понадобится доклад о их семейном положении. — Ого. Неужели Мистер Общительность с кем-то всё-таки потерял связь? Подтрунивание, видимо, оказывается не самым лучшим вариантом — в спокойных глазах на мгновение мерцает боль. Минхо захлопывает рот и зажёвывает губу, чтобы точно не ляпнуть ничего лишнего. — К сожалению. Почему сейчас в глазах Чана мелькает сожаление, Минхо осознаёт не сразу. Единственная догадка бьёт под дых. Хочется верить, что она неверная, потому что даже спустя столько лет — всё ещё болезненно. А уж после недавней встречи, всковырнувшей рваный белёсый шрам, тем более. — С Джисоном? — В ответ кивают. — Я знаю, что он женился, но это всё. Мама об этом ещё давно рассказала. У нас же они общались, если помнишь. — Общались? — Минхо цепляется за прошедшие и ушедшие времена. — Да. Мать Джисона умерла несколько лет назад, — Бан удручённо вздыхает. — Собственно, поэтому я о нём больше и не слышал. Глаза расширяются от удивления. Родители не вечны — Минхо это даже на своём опыте успел выяснить. Только в его случае чужая смерть чувствовалась как закрытие покрывшегося вековой плесенью гештальта. Как освобождение от ненависти, которую к тем, кого уже нет на этом свете, питать сложнее. — Может, он из-за смерти матери до такого докатился. — Ли старается звучать безразлично. — До какого… — Внимательный взгляд бегает по лицу Минхо. Судя по тому, как Чан пораженно приоткрывает рот, он умеет читать по глазам. — Стой, вы виделись? — Да. Я хотел сходить в ту квартиру, прежде чем выставлять на продажу. Там на него и наткнулся. Видимо, он не переезжал. — Подавив вздох, Минхо поднимает взгляд. — По одной встрече определить сложно, конечно, но мне кажется, что он бухает. Типа, на постоянке. Сидел в подъезде, вокруг бутылки, лицо поплывшее. Во всех планах. Чан напряжённо кивает. Они оба прекрасно знают, что для Минхо увидеть в человеке алкоголика — как пальцем щёлкнуть. Всё-таки половину жизни с такими прожил, успел выучить на собственном опыте, как спирт ломает и к каким метаморфозам приводит. — Знаешь, когда наша компания распалась, он уже был не в себе. Это грустно, но… Не знаю, я не удивлен, что чем-то таким всё и закончилось. — Почему? — Что? — Был не в себе. — Салфетка в руках, уже порядком потрёпанная, начинает рваться. — А сам как думаешь? — Чан наклоняет голову, вполне красноречиво смотря в глаза друга. — Боюсь предполагать. — Из-за тебя. Минхо жмурится. Хочется замотать головой, уйти, не слышать этого обвинения без обвинений. И не чувствовать сожаления о том, как они с Джисоном взаимно втоптали друг друга в грязь неаккуратными поступками.

🍺

Позади раздаётся вскрик, и на лицо мгновенно обернувшегося Минхо прилетает несколько вязких капель грязи. В груди разгорается злость. И даже не из-за того, что выстиранная вручную футболка тоже оказывается заляпана. Из-за того, что какой-то отбитый парень, чуть ли не вдвое больше даже самого коренастого среди них Чана, уселся на Хана, лежавшего почти в центре большого и мокрого после дождя пятна земли. В углубление, продавленное телами, стекалась вода, ещё больше пачкая кожу, на которой медового оттенка почти не было видно — под лимонным светом фонарей виднелись только намешанные из грязи и крови разводы. Парень лупил Джисона по рукам, которыми тот защищал успевшее пострадать лицо — нос ему разбили ещё минут так пять назад. Минхо пытается сразу ринуться ему на помощь, но пацан, которого он заломил почти сразу, не отпускает так просто, несмотря на то что прилетело ему от Ли знатно. Он вцепляется в ноги, заставляя потерять равновесие. Это неожиданно, и Минхо успевает только худо-бедно сгруппироваться. Счесывает локти о шершавый асфальт и шипит сквозь зубы, потому что это хоть и мелочь, но всё равно неприятнее, чем удары, к которым уже привык. Не сдерживая себя, он лягает ногой. Даже не смотрит, куда попадает — просто мрачно улыбается стону боли сзади и тому, что пальцы на ногах наконец разжимаются. Обычно он использует только кулаки, всё остальное кажется нечестным. Хорошо, что большинство дворовых негласно придерживается тех же правил — хоть они и пытаются играть в банды, чтобы держать свои территории-дворы под защитой, риски они осознают. Кто-то боится получить нагоняя, кто-то держится принципов, кто-то не хочет загреметь в колонию. Иногда попадаются те, кто с таким положением дел не согласен — их не привлекают детские драки, им хочется большего. Это всегда те, кто успел познать все прелести боя в одном ряду с настоящими уголовниками. Те, кто успел познать огонь адреналина, рождающийся только в момент, когда на кону стоит жизнь. С такими в комплекте шла арматура или лом, при виде которых обычная шпана сразу отступала. Жизнь всё-таки дороже. Таким смотрели вслед напуганно и немного благоговейно, думали, что вот она — жизнь, когда тебе за двадцать; жизнь, когда ты авторитет. Но авторитетом те, конечно, не были. Они были отбросами общества. И презирались даже среди своих, ведь без куска железа в руках были никем. Поэтому Минхо чувствует себя слегка мразью, когда всё же на долю секунды поворачивает голову к пацану, что держал его. Упс. Нос точно сломан. Видимо по нему и прилетело. Возможно, ещё немного по зубам — парень, чуть ли не рыдая, сплевывал на землю скопившуюся во рту кровь. Но ничего, может, уроком станет. Не будет больше лезть во все эти разборки. И целее в будущем останется. Голоса вокруг затихают, но один, на тембр которого всегда настроен слух Минхо, снова негласно зовёт о помощи. Было бы хорошо, если бы и они сами усвоили урок, перестали постоянно лезть в бой, даже если другая сторона откровенно нарывается. Хотя бы Джисон, который для драк совсем не предназначен, но исправно лезет на передовую. Минхо, в пару широких шагов приблизившись к сцепившимся в грязи парням, не колеблется и пинает громилу в плечо. Тот, явно не ожидав подлянки со стороны, заваливается на бок, при этом воя так, словно Минхо ему не в плечо зарядил, а голову пробил. Фыркнув, Ли протягивает руку Джисону и рывком поднимает того вверх. Кивает на благодарный взгляд и поворачивается, было, к громиле, как сзади снова раздаётся крик. — Уходим! Позорники. Выдох облегчения, который издаёт громила, пробивает на смешок. Такой большой, а такой неженка. Лезть на кого-то своего размера побоялся, зато как забить миниатюрного Джисона — так это запросто. Заявившаяся в их двор компания, по пути собрав выпавшие из карманов ключи и монеты, даёт дёру так, словно за ними будут гнаться. Кому они нужны. Плюхнувшись обратно в грязь, Джисон смеётся. — Ты чего? — Пересрал. Думал, он от меня там живого места не оставит. — Хан шумно переводит дух. — Мама за такое точно по голове не погладит. — Да ладно, шмотье отстирать можно ведь. — Да я про синяки. И нос. — Он поднимает взгляд, и Минхо задыхается. Даже не от того, что чужой нос и впрямь был не в лучшем состоянии. — Сильно всё плохо? — Жить будешь. Минхо, ни капли не переживая за собственную одежду, встаёт на колени рядом с Джисоном. Выправив майку из спортивок, он оттягивает её и, намотав на руку, старается максимально аккуратно вытереть алые разводы. Пытается сосредоточиться на крови, лишь бы не обращать внимания на то, как очаровательно выглядит Хан, когда смотрит своими огромными глазами снизу вверх. Заторможенно хлопает ресницами. Сглатывает одновременно с Ли, когда их взгляды пересекаются. На плечо приземляется рука, и Минхо мысленно провозглашает Ёнбока — чей всё ещё не сломавшийся голос пищит над ухом — спасителем. Он вытаскивает их из этих странных, непонятных переглядок. Но то, что тепло чужой кожи пропадает из ладоней, почти заставляет разочарованно выдохнуть. Улыбка на лице Джисона ломанная, кривая. И от ладони Минхо, что тянулась оттереть ещё одно кровавое пятно с лица, он уворачивается. От взглядов, видимо, пытается увернуться тоже — берёт Ёнбока за локоть и семенит к их гаражу, даже не смотря в сторону оставленного позади Минхо. Ребята позади что-то шумно обсуждают, но Ли даже не пытается вслушаться — все мысли сосредоточены на том, почему чужой взгляд в последнее мгновение стал таким затравленным. Он сделал что-то не так?

🍺

Он определённо делает что-то не так. Программа не хочет запускаться, выдаёт ошибку за ошибкой и упрямится даже после перезагрузки. В звуке, с которым на рабочий стол выскакивает очередное окно ошибки, Минхо слышит насмешку. Наверное, это знак, что стоит сделать перерыв. Может, позвонить айтишнику, а пока он не сможет подключиться и проверить, в чем проблема, сходить в кофейню за перекусом. Побыть типичным офисным планктоном в кои-то веки. Очередная наивная попытка оживить систему ничего не даёт — компьютер снова жалобно крякает и не позволяет вернуться к привычной рутине. Минхо сдаётся. Быстренько черканув программисту, он встаёт из-за стола. Компьютер не выключает, опасаясь, что есть шанс того, что адская машина после такого может предать окончательно и просто не включится. А ему такого не надо — опять придётся капать на мозги бухгалтеру, чтобы перераспределял бюджет. Вне кабинета привычно шумно. Со всех сторон доносится шум разговоров: кто-то говорит по телефону с клиентами, другие расслабленно переговариваются между собой. И все они так или иначе напрягаются, стоит Ли выйти из темницы, в которой он привык прятаться и показывать себя сотрудникам только на планерках пару раз в неделю. Пройти офис он старается как можно скорее — его свобода ограничена тридцатью минутами, за которые айтишник обещал закончить какой-то другой кейс. Учитывая, что кофейня находится в двух минутах от их здания, времени должно хватить с лихвой. Но мало ли, вдруг случится наплыв посетителей и ему придется ждать свой несчастный перекус все отведённые полчаса. Есть за рабочим столом Минхо не привык, поэтому модное сейчас интервальное голодание — его вынужденная диета. Обычно выделить время даже на простой перерыв не удаётся, что уж говорить о полноценном приёме пищи. Колокольчик над головой заходится громким звоном, когда он приоткрывает стеклянную дверь. У прилавка стоит только один посетитель, и это не может не радовать. Это местечко находится почти в самом центре офисного кластера, поэтому в обеденное время, которое как раз наступит через полчаса, здесь не протолкнуться. Касса освобождается аккурат к тому моменту, как Минхо подходит к ней. Сотрудница гостеприимно улыбается и щебечет, принимая заказ. Минхо останавливается на уже привычном американо и каком-то новом сэндвиче, за который зацепился взгляд. Стоит как почка, конечно, но для чего-то ведь он так горбатится. И явно не для того, чтобы продолжать держаться за давно минувший образ жизни, в котором он дрожал из-за каждой потраченной копейки. Заприметив свободное место у окна, Минхо спокойным шагом направляется к нему. Стук широких каблуков на неизменных черных туфлях слегка глушится паркетом — удивительно, хоть где-то не застилают всё плиткой. Излюбленные диванчик и крепкая столешница, стоявшие в углу, выделялись на фоне всех остальных благодаря тусклому свету из панорамных окон. Может, он пожалеет о выбранном месте, если солнце вдруг выглянет из облаков и начнёт бить по стёклам очков, которые он впопыхах нацепил, чтобы не тратить драгоценное время на надевание линз. Но нет, в этот раз причина пожалеть оказывается совсем другой. Лучше бы он сетовал на вероятность совсем ослепнуть из-за яркого света, чем… вот это. Вселенная действительно над ним издевается. Иначе объяснить Джисона, застывшего как олень в свете фар и изумлённо пялившегося на Минхо в ответ, нельзя. Хан даже не удосужился закрыть рот, который распахнул, чтобы, очевидно, откусить уже съеденный наполовину сэндвич. Минхо совершенно забыл о том, что напротив любимого столика стоял ещё один. Как раз тот, который из-за особенностей планировки не видно со стороны кассы. Как раз тот, за которым удобно уместился бывший друг. Дерьмо. Мгновенно развернувшись на пятках, Минхо направляется к прилавку. Может, стоит один раз изменить принципам и поесть за рабочим столом. В конце концов, даже если насвинячит, это можно убрать. Или, на худой конец, можно пораздражать коллег своим присутствием в комнате отдыха. Чересчур хороший, когда не надо, слух выцепляет скрежет стула за спиной, и Минхо уже заранее напрягается. Можно было бы забить на заказ и просто пойти прочь — всё же, ему не привыкать сидеть без еды бо?льшую часть дня. Но такой побег абсолютно точно будет выглядеть жалко, даже если спасёт какую-то часть нервных клеток. Бариста, слава богу, словно чувствует немую мольбу Минхо — как раз когда Ли подходит к прилавку, она называет его имя. Спасает ли это его? Едва ли. Забрав свой заказ, Минхо медлит пару секунд. Он откровенно трусит смотреть в глаза тому, что давно осталось в прошлом. Даже если прекрасно ощущает, как это прошлое сейчас стоит за спиной и настойчиво сверлит взглядом. Едва слышно выдохнув, Ли оборачивается. Конечно же, Джисон стоит прямо в середине прохода — между ближайшим столиком и длинной линией прилавка. Только сейчас, посмотрев на него в полный рост, Минхо с удивлением отмечает, что выглядит он намного лучше, чем в прошлый раз. Словно то было иллюзией, а пьяный Джисон на лестнице в старой девятиэтажке ему привиделся. Но если бы кто дал Минхо выбор — иллюзией он бы назвал скорее этого, смотрящего с непонятными мольбой и отчаянием. Как будто сам Минхо для него не просто воспоминание, давно оставшееся в прошлом. Заговаривают они одновременно. — Ты мне дашь пройти? — Мы можем поговорить? Приходится закусить губу, чтобы не позволить даже крохотному смешку вырваться на волю. Это вот вообще не впервые. Раньше они постоянно начинали говорить одновременно. И Минхо каждый раз уступал Джисону право быть первым. Сейчас хочется сдаться тоже — игла любопытства невесомо колет пальцы. Но Минхо сильнее этого чувства. И, в конце концов, у него есть гордость. — Нет, не можем. Решительный шаг оказывается не таким уж решительным. Зато в Джисоне этого чувства, видимо, хоть отбавляй — он осторожно, но твердо перехватывает руку Ли, не давая двинуться дальше. — Пожалуйста. Пересекаться взглядами — непозволительная роскошь, но Минхо, всего лишь на ещё одну жалкую секунду, позволяет себе это. Они всё такие же бездонные. Но пустые. В них нет и капли того света, на который Минхо летел раньше, словно слепой мотылёк. Там, где под веками раньше был мальчишеский румянец, теперь акварелью размылись темные круги. Минхо все ещё не знает, кто этот человек, что стоит перед ним. Люди становятся незнакомцами уже через год отсутствия контакта. А между ними пропасть в двадцать лет. Ли просто не понимает, о чем они могут разговаривать. — О чём? — Минхо склоняет голову набок. — Обо всём, что… Что было. — А что было? Хан ощутимо заминается, уводит взгляд в сторону зазвеневших колокольчиков, под которыми входная дверь впускала сейчас новых посетителей. Словно очнувшись, Минхо отходит в сторону — они стояли прямо на пути к кассе. — Ты даже не можешь вслух сказать, о чем разговор? — В этот раз усмешку он не давит, даже наоборот. — О чём бы ты не хотел поговорить, это не имеет смысла. — Имеет. — Хан вновь поднимает голову, пытаясь поймать чужой взгляд. — Пожалуйста, Минхо. Когда Джисон называл его по имени в прошлый раз, это вызвало только раздражение. Сейчас, когда тот трезв и звучит так умоляюще, это заставляет хотеть остаться. Хотеть выслушать. Просто любопытство. — У меня, — приходится прокашляться, потому что голос вдруг начинает сипеть, — нет времени. Нужно идти на работу. — А вечером? Или в другой день? Хватка на запястье становится почти болезненной, но Минхо почему-то уверен, что Джисон делает это неосознанно. С ним так, блять, всегда — не хочет, но сделает больно. — Это не имеет смысла, Хан. Я не знаю и знать не хочу, что ты задумал. — Я хочу извиниться. — Мне не нужны твои извинения. — Мне нужны. И ты тоже нужен. Наверное, Минхо впервые за долгое время смеётся так сильно. Другие гости кофейни оборачиваются, парочка из них даже осуждающе смотрит, но ему плевать. Эта шутка — сплошное издевательство, хоронящее оставшиеся хорошие воспоминания окончательно. — Ты серьезно? Спустя двадцать лет? Что-то ты не торопился. — Он смахивает выступившую слезу. — Честно? Мне плевать, что тебе нужно. Дай уже пройти. Вернув себе шаткое спокойствие, Ли практически вылетает из кофейни. Пожалуй, ближайшие пару месяцев он сюда ни ногой. Попьет кофе из автомата. И плевать, что от напитков из железной машины периодически пасёт плесенью. Нервы дороже. Шагов за спиной не слышно, и, достаточно успокоившись, Минхо расслабляет напряжённые плечи. Руки подрагивают. Словно ему передался чужой тремор, который Минхо ощутил далеко не сразу. Запястье слегка покраснело, но уже через пару минут это сойдёт на нет. Оно не горит. Совсем нет ощущения того ласкового жжения, которое раньше появлялось даже при самом скользком, мимолётном касании. Значит всё в порядке. А то, что стеклянные двери офисного здания отражают его улыбку — всего лишь мираж. И Минхо рушит его, проскальзывая внутрь дверей-вертушек.

🍺

Зайдя внутрь, Минхо расслабляется. С кухни доносится запах супа, и желудок на это отзывчиво урчит. Не у него одного — ещё один похожий звук, а затем звонкое хихиканье звучат чуть ниже. Маленькая ладошка выпутывается из его собственной, и уже через мгновение Миён пытается как можно скорее расшнуровать свои маленькие, порядком потрёпанные кроссовки. Они, наконец, дома. — Кушать будете? Тётя Хаджин улыбалась, смотря на них и ожидая ответ. Минхо за её улыбкой и, казалось бы, невесомым взглядом, видел истину — она скользила глазами по каждому открытому участку кожи чужих детей. Искала новые ссадины и синяки. Привычка, явно прибавившая ещё достаточно молодой женщине пару седых волосков в копне смоляных локонов. Этот её тяжёлый, резкий выдох и отведенный взгляд — облегчение, давшееся с трудом. Осознание, что дети ещё одну ночь провели без боли, даже если ночью она вновь слышала пьяные выкрики. Однажды, ещё пару лет назад, она не выдержала — поднялась на этаж выше, грозилась позвонить во все необходимые инстанции. Тётя не боялась пьяного мужчины — за время работы медсестрой всякого повидать успела. А вот слёзы Минхо, который практически уволок её от дверей квартиры, напугали. Она стала первой небезразличной взрослой, которую ему пришлось умолять о капле того самого безразличия. Минхо прекрасно понимал, как тяжело это ей даётся, но и позволить упечь себя в приют не мог. Даже в этом доме он мог дышать, пока был уверен, что защитит и убережет Миён. И пока знал, чего ждать. Каждая истерика родителей — уже давно знакомая и предсказуемая вещь. А всё, что он знал о детских домах — слухи, не внушавшие доверия. Они всё вытерпят. — Будем! — Разувшаяся Миён начинает волчком крутиться у ног женщины. — Тётя, тётя! У меня сегодня зубик выпал, представляешь! — Ого! Прямо в школе? — Неа, ещё до школы! — Она широко улыбается, показывая отсутствующий клык. — Ты такая сильная, Миён-ни! Лишилась зубика и сразу в школу пошла, молодчина! Миён снова улыбнулась и прикрыла глаза, когда тёплая ладонь начала поглаживать её по волосам. Минхо так благодарен ей за то, что несмотря ни на что, она не боится чужих прикосновений. Может, она просто не помнит той боли, что они могли приносить. Всё-таки, наедине с родителями Минхо её больше ни разу не оставлял. А память в этом возрасте шаткая — сам он, например, почти ничего со своих пяти-шести лет не помнил. Зато то, что происходило пару лет назад — кристально чисто. И своей сестре запомнить это всё не даст. Ему ведь совсем немного до выпуска из школы потерпеть осталось, и будет возможность забрать её. Там уже и бабушка, переживавшая за образование, вряд ли откажет. И пойти работать после школы уже точно получится, это ведь сейчас его никуда не берут из-за возраста, а там-то точно полегче станет. Они смогут. Он сможет. — Кстати, Минхо, ты Джисона сегодня видел? — Голос женщины приглушается звуком воды, и Минхо спешит на кухню, чтобы ей не приходилось кричать. — Опять задерживается, поганец. — Видел. Он сказал, что хочет в библиотеке позаниматься. Маленькая ложь во благо. Джисон ему на перемене все уши прожужжал о том, что отец его сегодня заберёт после школы и они поедут выбирать тёте подарок. Ей через несколько дней стукнет тридцать восемь. Если бы Минхо не знал её возраста, вряд ли бы столько дал — выглядела она очень молодо. Но иногда, когда она начинала проявлять свою выразительную мимику во всей красе, как сейчас, её возраст становился более реальным. Она повернулась к Минхо и уставилась на того округлившимися глазами, а после недоверчиво сощурилась. — Мой сын и библиотека? Да ни за что. — Вы так в него не верите? — Я верю в него больше, чем кто-либо, милый. А ещё я знаю его лучше, чем кто-либо. — Да правда он в библиотеке, — бурчит, смутившись, что его так легко поймали на лжи. — Не знаю, что у вас там за секреты, но главное, что он в безопасности. — Подарив улыбку в ответ на непонимающий взгляд, она продолжает. — Я знаю, что ты бы не соврал, если бы произошло что-то важное. — Угу. Простите. — Принято. Но всё равно не покрывай его больше. Не стоит врать, чтобы выгородить другого человека. — Тётя угрожающе трясет половником, которым только что помешивала суп, но улыбаться не перестаёт. — Понял. — Миён как-то слишком долго руки моет. Сходи, проверь её. Кивнув, Минхо делает пару шагов — ванная комната находилась прямо за стенкой кухни. За дверью слышится шум воды. Равномерный, но тихий. А ещё тихие завывания. Душа падает в пятки в тот же момент, как он дёргает ручку на себя. На мгновение он застывает, пытаясь утихомирить разогнавшееся из-за страха сердце. А затем, стараясь не хихикать, присаживается на корточки. Миён, хлопая мокрыми ресницами и шмыгая, обиженно посмотрела на брата — сразу увидела смешинки в глазах. А у неё трагедия, вообще-то. Мысленная реконструкция предполагаемых событий дала следующие итоги: кто-то из семьи Хан оставил на раковине ножницы, и Миён, давно жаловавшаяся на то, что челка ей лезет в глаза, решила взять инициативу в свои руки. А вот почему пострадали волосы на всей голове, Минхо пока не совсем понимает. Но плевать, главное, что цела — ножницы, хоть и не самые острые, для шестилетки не лучший инструмент. — Я всё испортила. — Последний слог проглатывается в новой волне слёз и воя. На шум приходит и тётя. Её тихий смех глушится приложенной ко рту ладонью, но до первопричины все равно доходит. И та, поняв, что её катастрофу не воспринимают всерьез, выбирает лучшую тактику — насупиться и громко шмыгнуть, видимо, в попытке вобрать всю влагу обратно. — Давай ножницы. Сейчас всё подравняем тебе. — Минхо требовательно протягивает руку. — Нет уж, лучше мне. — Тётя Хаджин тоже протягивает руку. — У меня опыта побольше будет, я своих мужчин раньше постоянно стригла! — Давай мне, Миён. — Он понижает голос до шёпота перед тем, как продолжить. — Дядя вон лысый ходит, ты ведь не хочешь так же? — Я всё слышу, вообще-то. И проблема в возрасте, а не в моих руках. — Хаджин хватает Минхо за ухо, вырывая из того ойканье. — Посмотрю я на тебя, когда полтинник в двери вот-вот постучится. Набрав в грудь воздуха, она, кажется, собирается продолжить свою тираду. Но образовавшуюся на мгновение тишину прерывают скрежет дверного замка и последовавшие за ними шумные шаги. Их Минхо из тысячи узнает — Джисон, наконец, пришёл. Тётя, начисто забыв про их небольшой спор, спешит в прихожую. Минхо прикусывает губу, вслушиваясь в их короткий разговор, прекрасно слышный из приоткрытой двери. Хорошо, что хоть додумались согласовать место пребывания Джисона на случай, если его мама решит спросить. Но ложь все равно раскрыта, поэтому все актерские способности младшего из Ханов сейчас уходили в молоко. Движение на периферии отвлекает от подслушивания — Миён тянется к дверной ручке. Минхо даже наклоняется в сторону, чтобы дать совершить ей задуманное и не остаться без глаза в процессе, ведь ножницы все ещё были зажаты в её цепких пальчиках. Она закрывает дверь. И правильно читает немой вопрос в склоненной набок голове брата. — Чтобы Джисони не увидел. На. — Она пихает ножницы в его руки. — Стриги скорее! — Ты в Джисони влюбилась, что ли? Он вновь шепчет, заговорщически улыбаясь и принимаясь состригать самые выделявшиеся в общем сумбуре пряди. Миён шутку не оценивает — бьёт маленьким кулачком в первую попавшуюся часть тела, которой оказывается плечо Минхо. — Да ну? Правда влюбилась? Он для тебя староват, милая. Найдём тебе помоложе и покрасивей. — Джисони красивый. Я на нём женюсь, когда вырасту! Минхо хихикает. Сам, правда, не понимает, из-за чего именно — неправильной формулировки, рвения сестры, или полного совпадения в их вкусах. — Поговорим об этом лет так через десять, хорошо? Губы Миён надуваются от обиды. Минхо знает, что эта обида несерьезная, но вот когда она увидит свое отражение… Вероятно, катастрофе всё-таки быть. Он стриг максимально аккуратно, но то тут, то там замечал какие-то неровности. И приходилось состригать ещё, чтобы хотя бы немного приблизиться к идеалу. В последний раз чиркнув ножницами, Минхо отодвигается подальше, чтобы оценить свои труды. Двадцать минут назад смоляные пряди доставали до лопаток. Теперь же они едва закрывали уши. Да, Миён точно побъёт его своими маленькими ручками. — Можешь смотреться. Она залезает на бортик ванны, совершенно игнорируя купленную специально для неё ступеньку, и, опёршись обеими руками на раковину, заглядывает в зеркало, находившееся над ней. Минхо уже привык к её трюкам, но всё равно напрягается, чтобы если что успеть поймать — всё же, она держала большую часть своего веса на руках, которые могли в любой момент заскользить по белой глади раковины. — Мне нравится. Удивлённо вскинув брови, Минхо таращится на сестру. Он ожидал очередную истерику, а не вполне спокойный тон. Миён нравились её длинные волосы, а нынешняя длина уж точно кардинально отличалась от её предпочтений. — Уверена? Могу ещё укоротить, будем с одинаковыми причёсками ходить. — Щёлкнув пару раз ножницами, Минхо подначивающе улыбается. — Не надо! Папа за такие схватить не сможет, так что всё хорошо. Что-то внутри лопается. Громко и с надрывом. Он ведь не оставлял её дома одну. И их комната всегда закрыта на ночь, а даже если бы отец прорвался, сон у Минхо достаточно чуткий — точно услышал бы. Так откуда тогда взялись эти слова? Может, зря он надеялся на отсутствие хорошей долгосрочной памяти. А если она никогда не говорила о том, как было больно и страшно, когда отец, несмотря на слёзы и крики, продолжал воспитывать её своим жёстким кожаным ремнём, не значит, что она не помнит. Это ведь яркое, в самом отвратительном смысле, событие. Оно оставляет отпечатки. Не такие, как радостные события — светлые, приятные мазки детских карандашей по бумаге. Это жирные, черные кляксы, которые ничем уже не отмыть. Можно перекрыть на время чем-то другим, но чернила отпечатаются даже на другой странице, пропитаются сквозь несколько слоёв чистой бумаги. О каждой своей боли Минхо прекрасно помнил. О том, как все начиналось точно так же — с ремня в детстве, ведь отец его отца воспитывал его болью, значит так правильно, так нужно. Или когда родитель начал пить не только по пятницам и кинутые в стену бутылки лопались прямо рядом с головой, после чего приходилось доставать пинцетом маленькие осколки. Когда сломал ему кость предплечья, пока пинал по рукам, защищавшим лицо. И почему тогда он надеялся, что этой боли не помнит Миён? Она, бывало, докапывала Минхо и заводила истерики на ровном месте. А вот про родителей не говорила. Не жаловалась на то, что они такие. Не говорила про то, что завидует другим детям, у которых в семье всё хорошо. Миён просто принимала то, что ей дают. И вела себя точно так же, как и сам Минхо, что всегда был примером. Замалчивала, чтобы сохранять иллюзию мирного существования. Порыв обнять её, не по годам сильную и умную, он не успевает осуществить. Она спрыгивает с бортика ванны, локтем задев край змеевика и недовольно прошипев при этом, а затем мигом вылетает из комнаты. Минхо бездумно пялится ей вслед, даже не обращая внимания на слетевшие с одежды волоски, что теперь медленно планировали вниз. Точно. Нужно убрать этот беспорядок. А ещё сходить наверх за одеждой: наверняка ведь те волосы, что остались на футболке, будут колоть нежную кожу. Ей бы в душ залезть по-хорошему, но не хотелось своими запросами в лишний раз напрягать тётю. В их квартире тоже не вариант — родители скоро должны прийти с работы, а Миён имела привычку надолго застревать в ванной. — Ты о чём задумался? Подняв голову, Минхо промаргивается. Джисон сидит прямо перед ним, почти в зеркальной позе, и уже елозит пальцами по полу, собирая волоски. Делает он это на ощупь: на плитку, превратившуюся в полный беспорядок, даже не смотрит, зато на Минхо — да. Изучает взглядом, слегка склонив голову, пытается понять. Как будто в Минхо есть, что разгадывать, когда единственная его проблема — семья. — Да ни о чём. Он иногда не понимает, почему Джисон всё ещё с ним дружит. Почему не психует из-за того, что его матери, абсолютно доброй и любящей, приходится уделять внимание не только родным мужу и сыну, но ещё и чужим отпрыскам. Почему слушает, когда Минхо в очередной раз шипит и плюется ядом, проклиная весь свет и саму судьбу за то, что родителей не выбирают. В Минхо ведь нет ничего кроме беззаветной любви к сестре и желания её же защитить. А ещё он ходит на эти чёртовы стрелки только потому, что отцу отпор дать не может, зато придуркам своего возраста — вполне. И с парнями тусуется не потому, что считает их своими закадычными друзьями — наверное, просто спасается от своей смерти, что всегда ехидно поджидает в глубинах квартиры. Да и с Джисоном ведь дружит не ради самой дружбы. А потому что, блять, умудрился влюбиться. Он ведь даже толком не знал, что такое романтические чувства. И сравнить было не с чем, ведь любовь к сестре была другой — она кровь его крови, родная и близкая, совершенно чистая душой и не заслуживающая всего происходящего. Хотелось бы спихнуть эти чувства хотя бы на дружескую любовь. Такое ведь тоже бывает. Как у Чанбина с Сынмином например — Минхо даже завидовал раньше тому, что они всегда находятся на одной волне и друг за друга стоят горой. Но это не то. Минхо понял, когда после сближения с Ханом, начал плотнее общаться с Чаном. К Чану не хочется прийти ночью, просто чтобы сказать, что он в свои почти восемнадцать уже устал от такой жизни и от того, что ничего не может изменить. Его не хочется обнять и просто проваляться так пару часов, пока тактильный голод, не так давно проснувшийся, не поутихнет. За него Минхо так не переживает. Не переживает и когда видит, как старший тесно общается с остальными. Старший ему дорог, но на его губы Ли никогда не засматривался. То, что показывали в романтических фильмах, было ближе — томные взгляды, робкие улыбки, желание взять за руку и не отпускать. Так бы Минхо хотел. И знал, что не мог. Его любовь, видимо, была запретной. Об этом никто не говорил открыто, но своё презрение всё равно выражали. Даже люди, которым он доверял. Бабушка, увидев однажды по новостям сюжет о парадах, схватилась за сердце. Мама Джисона скривилась и выключила телевизор, увидев новости о том, что знаменитая американская ведущая оказалась лесбиянкой. Ребята тоже гоготали каждый раз, когда видели между ним и Джисоном отличные от привычных взаимодействия. Может, их смешкам и можно было найти иную причину, но Минхо всё равно нервно отодвигался. Его воспалённый влюбленностью разум принимал даже такие подколки за штыри, что могли проткнуть и распять за выход из привычных рамок. Ведь мальчики должны дергать за косички одноклассниц, парни должны ухаживать за понравившимися девушками, мужчины должны содержать своих жен и детей. Так принято в обществе. Рождайся, женись, плодись, умирай. Минхо не хочет чувствовать себя должным, он хочет и дальше теребить мягкие после душа волосы Джисона, слушать его только-только сломавшийся голос, поддерживать и наблюдать, как младший воплощает в жизнь очередную безумную идею. Как сейчас, например, когда он тащил в комнату громоздкий и явно тяжёлый проигрыватель, но предложенную Минхо помощь не принимал. Водрузив устройство на тумбочку, он мигом сел вниз и начал рыться в куче больших квадратных конвертов. Когда нужный был найден, он так же быстро поднялся на ноги. Движения Джисона под любопытным взглядом Минхо были ломаными и дёргаными, словно он был перевозбужден идеей того, что подготовил. Если бы не любопытство, съедавшее изнутри, Минхо бы его даже одернул — они только что плотно поели, и от таких активных движений вполне мог заболеть живот. Ли и сам чувствовал себя так, словно вот-вот лопнет. Тётя совсем не жалела их, когда подливала горячий суп во все три тарелки. По несколько раз. Миён сдалась на третьей такой порции, хотя для неё и наливалось намного меньше. Ловкими движениями протерев иглу от скопившейся пыли и грязи, Хан опускает её вниз, на шероховатую поверхность пластинки. Кнопка проигрывания с тихим щелчком прожимается под его пальцами через секунду, и комнату заполняет звук. Мягкий и тёплый, сопровождавшийся едва различимыми шумами, он обволакивал уши. Песня, которую он уже не раз слышал на CD-диске, внезапно обретала новую окраску. Минхо не знал её слов. И, тем более, не знал перевода, поэтому истинный смысл от него ускользал. Но то, что он рисовал себе сам, нравилось. Было достаточно того, что Ёнбок, всерьёз увлёкшийся английским, перевёл ему название — «Наслаждайся тишиной». Тишину, не омрачённую криками и звуками ударов, Минхо любил. А ещё любил ту тишину, которую они делили с Джисоном. Любил ту тишину, что раз в десять секунд прерывалась сопением спящей Миён. Когда она спала, не беспокоясь ни о чем, ведь старший брат был рядом. И мелодия. Джисон, который знал о музыке куда больше Минхо, говорил, что это минорное, меланхоличное звучание. Ли верил на слово. Ему было всё равно на термины, но что-то внутри откликалось этой мелодии. Будоражило. Довольный собой Джисон уселся рядом, прямо под бок, коснулся чужого бедра своим и застыл в таком положении. Устроив голову на спинке дивана, Минхо скосил глаза вбок. А затем сразу же отвел в сторону, потому что застывший в таком же положении Джисон вполне открыто смотрел на него в ответ. Блуждающий взгляд остановился на цветастом ковре, висевшем на стене. Наэлектризовавшиеся волосы Хана магнитом тянулись к его ворсинкам. Следующая песня началась через пару секунд статичного шума. Её Минхо не знал. Хоть и говорил, гордо коверкая иностранные слова, что Depeche Mode ему нравятся, на самом деле он слышал только пару их песен. У них в квартире не было проигрывателя для дисков или пластинок, а постоянно загружать Джисона просьбами включить что-то, что ему понравилось, не хотелось. К тому же, запасы дисков у младшего тоже не были бесконечными, даже если Чанбин частенько снабжал его уценёнными дисками из магазинчика своего отца. — Это «Policy of Truth». — Прищурившись, считал название с конверта Хан. На включённой стороне пластинки было всего три песни, поэтому ошибиться было сложно. Может, дело в том, что прошлая песня влюбила его в себя слишком сильно, но нынешняя практически прошла мимо его ушей. Она, кажется, не особо отличалась по ритму или настроению. Но не было в ней того грустного спокойствия, что проскальзывало из «Enjoy the Silence» прямиком в побитое сердце. Перед тем, как началась последняя песня, Минхо вновь повернулся к Хану. — Можешь ещё раз включить первую? Закивав, младший ринулся к проигрывателю. Аккуратно подняв тонарм и прокрутив пластинку, он вновь опустил иглу у начала звуковой дорожки. Если бы песня не была первой, наверное, пришлось бы возиться дольше с поиском нужного момента. Но им повезло, и Минхо, обратившись в слух, вновь вкушал почти осязаемую мелодию. Застывшие в благоговении лёгкие вновь наполнились только после того, как звук, плавно шедший на спад, затих вовсе. Джисон, прочитавший все желания без слов, вновь поднял иглу тонарма над пластинкой. — Другую сторону не хочешь послушать? — Младший кивнул на конверт, лежавший вверх стороной с информацией о начинке пластинки. Пробежавшись глазами по незнакомым названиям, Ли отрицательно замотал головой. Помявшись на месте ещё пару секунд, Джисон решил оставить пластинку в проигрывателе. Наверное, на случай, если они захотят ещё раз переслушать песни с этой стороны, или включить другую. Или если захочет Минхо. Эта мысль навязчивой мошкой билась под потолком черепной коробки. Хан ведь не ради своего удовольствия раздобыл пластинку всего через пару дней после того, как Минхо сказал о том, как ему нравится эта песня. Ещё и, наверняка, долго уговаривал отца купить пластинку, когда они сегодня искали подарок для тёти Хаджин. Ли почему-то был уверен в том, что она была получена именно таким методом. — Спасибо. — Огладив ладонью шершавый край плотной бумаги, Минхо благодарно улыбнулся. — Хочешь, я какие-нибудь ещё пластинки найду? Или диски? Какие ещё группы тебе нравятся? — Те, которые обычно слушаешь ты, мне тоже нравятся. Так что не парься. — Хорошо. — В противовес словам, младший надувает губы и хохлится. Вновь откинувшись на спинку дивана, Минхо мечтательно смотрит в потолок, словно видя там что-то большее, чем пара слоев штукатурки. — Наверное, попрошу завтра Ёнбока перевести текст песни. Интересно, всё-таки, о чём она. Угукнув в ответ, Джисон ненадолго замолкает. Шестерёнки в его голове крутятся так громко, что Минхо, абсолютно не контролируя своё лицо, вновь улыбается. А когда младший вдыхает, явно готовясь что-то сказать, озвучить очередную свою идею, Ли, наоборот, затаивает дыхание в ожидании. — Я придумал. Стану переводчиком! — Хан горделиво улыбается, встретив озадаченный взгляд. — Буду переводить тебе тексты всех песен, которые понравятся. — С твоим голосом ты мог бы петь эти самые песни. Воспоминания о том, как органично смотрелась гитара в чужих руках, всё ещё никак не хотели угасать. Наверное, только из-за них Минхо уже в который раз предлагал Джисону эту перспективу. Но он ведь видел, насколько тот горел музыкой. Любовь к ней, передавшаяся от тёти Хаджин, связавшая мать и сына общим увлечением, была тем, чем Джисон жил вне школы и уличных потасовок. — Я так, как они, не сумею. — Хан, округлив глаза в испуге, тыкает в сторону проигрывателя. — Ни написать такой шедевр, ни исполнить. — А перевести её прямо сейчас сможешь, что ли? — Минхо лукаво улыбается, смотря на мнущегося друга. — Обучиться ведь можно всему. А у тебя есть слух, голос и любовь к музыке. Почему нет? — Родители будут против. Я не хочу их разочаровывать. — Джисон повторяет слова недельной давности, шёпотом раскрывая свою уязвимость. — Папа скажет, что это не настоящая работа. Мама, наверное, тоже будет против. — Почему? — Потому что знает, что многие музыканты закончили передозом. Для неё это показатель. Да и в целом… Быть музыкантом тяжело. — Любая профессия тяжела. Хотя, когда на тебя все время обращено столько внимания… — Минхо задумывается на секунду. — Я бы не смог. — Я, наверное, тоже. — Жаль. Я бы хотел услышать твою музыку. — Я попрошу Чанбина притащить гитару. — Фитилёк в Джисоне загорается вновь. Минхо умалчивает то, что он имел в виду вовсе не перепевки чужих песен. Ему до жути интересно, какую музыку бы писал Хан, будь у него все необходимое. О чем бы он писал и кому посвящал, какие инструменты использовал, как вёл себя на сцене. А ещё интересно, почему у Джисона, при всем благосостоянии его семьи, не было гитары. За дверью раздаются шаги, и Минхо весь подбирается, ожидая, когда раздастся звук поворачиваемой ручки. Наверное, Миён наскучило сидеть с тетёй Хаджин, и она решила разбавить свою компанию двумя подростками. Или, наоборот, тётя устала от компании вездесущей девчонки, и решила спровадить её в другую комнату. Оба варианта оказываются неверными. На миловидном личике сияет широкая улыбка, когда она входит в комнату и мелко семенит ногами к дивану. Опустив глаза чуть ниже, Минхо видит фотоаппарат, крепко сжатый её маленькими ручками. — Смотри, что мне тётя дала подержать! — Она резко протягивает устройство к Минхо, и в конце этого движения камера почти вылетает из её ладоней. — Аккуратнее. Перехватив фотоаппарат, Минхо спокойно выдыхает под хихиканье Хана рядом. У него сердце в пятки ушло за секунду. А перед глазами пролетели вероятные расценки таких камер. Приятно, конечно, что они здесь были настолько своими, что им доверяли держать в руках такие дорогие вещи, но он ведь даже за обычную доброту отплатить не может, что уж говорить о технике. — О, а не хотите сделать снимок? — Джисон оживлённо тараторит. — Там вроде как раз кадров мало осталось, значит, скоро с мамой проявлять пойдем! — А можно? — Миён, что и до этого была воодушевлена новой игрушкой, которую ей дали подержать, наполняется ещё большим энтузиазмом. — Если кадров мало осталось, то лучше потратить их на что-то важное. — Рушить их веселье Минхо не хочется, но ещё меньше ему хочется чувствовать уколы совести за то, что они так нагло пользуются тем, что заработано чужими трудами. — Вдруг вы куда-то поехать соберётесь, а кадров не будет. — А вы разве не важны? — Тётя останавливается у порога комнаты и смотрит на Минхо с мягкой серьёзностью. — Вы мне как родные ведь уже, так что не переживай. — Ага, Миён мне как сестричка. — О том, почему Джисон говорит в таком ключе лишь о Миён, Минхо предпочитает не думать, и просто наслаждается тем, как та недовольно куксится. — К тому же, мы в ближайшее время никуда не поедем. У папы отпуск только в конце августа. Кивнув в подтверждение, подошедшая к дивану тётя мягко забирает камеру из рук Минхо. Нажав на кнопку, расположенную над объективом, она включает камеру. — Давайте щёлкну вас. Потянувшись к Миён, чтобы немного прочесать её вечно непослушные пряди, Минхо прыскает. Он на мгновение забыл, что успел сделать с её волосами. В причёсанном умелыми руками, спасибо тёте, состоянии они выглядели куда лучше. Но на смешки брата она всё равно недовольно куксится, и вновь бьёт его маленьким кулачком по плечу. И в этот же момент момент звучит спуск затвора. Выдохнув остатки воздуха из лёгких, Минхо удивлённо поворачивается к тёте. И в этот момент она фотографирует вновь. Что ж, по крайней мере у него было несколько фотографий из школьных альбомов, где он получался вполне себе сносно. Зато можно было вновь похихикать над Миён, которая выглядела крайне расстроенной тем, что её первую фотосессию так загубили. После третьего щелчка, который Минхо уже не ждал, тётя открывает отсек с пленкой и разочарованно выдыхает. — Я немного просчиталась с количеством кадров. — Она вытаскивает коричневую плёнку, и поднеся её к направлению света, вглядывается. — Там, оказывается, только два кадра оставалось. Завтра схожу в фотоателье, но через сколько проявят, не знаю. Может, к выходным успеют. Они почти синхронно кивают, предвкушая, как будут держать в руках свежие фотографии.

🍺

Фотография в его руках была потёртой. Появившаяся с годами желтизна наложилась на уже имевшуюся, а зернистость, что после проявления не была заметна, сейчас стала намного выраженнее. Или Минхо начал её замечать из-за того, что теперь было с чем сравнивать, ведь на камере смартфона, куда более чёткой и хорошей, этих шумов не было. И цвета были более приближенными к реальности, не искажёнными. Но Минхо плевать, в общем-то, хотел на то, что снимок был непрофессиональным, смазанным, старым. Это его реликвия. То, с чем он в могилу ляжет, а если вдруг положат без него — восстанет из мертвых и будет драться. Тёти Хаджин, сделавшей этот снимок, больше не было. Со встречи с Чаном, на которой он узнал об этом, прошло чуть больше двух недель, а дошло до Минхо только сейчас. В его воспоминаниях её образ остаётся таким же светлым — она была женщиной с добрым сердцем, несмотря ни на что. Крупная капля падает на излом бумаги. Переполошившийся Минхо стирает её в ту же секунду — лишь бы не испортить остатки того, что дорого сердцу. Пальцы проходятся по шероховатому месту сгиба. Белые царапины расползались от заломленных краёв бумаги, всего одно неаккуратное движение — и эта треть фотографии оторвётся, оставит после себя только неровные края. Что там, на другой стороне, Минхо знал прекрасно. Помнил так, словно день, когда он впервые увидел снимок, только вчера канул в лету. Он мог бы давно отрезать этот кусок, сжечь его и выбросить обуглившуюся бумагу, но почему-то до сих пор не сделал этого. Всё равно с памятью так не сработает. А раз воспоминания из головы до сих пор не выветрились, значит от того, что он один раз украдкой взглянет на снимок целиком, ничего не случится. Кивнув самому себе, он резко, будто сдирает пластырь, раскрывает загнутую часть. И чувствует себя странно. Пустота, поселившаяся в солнечном сплетении ещё в юном возрасте и уже давно обвившая своими цепкими ветвями сердце, волнуется. Она трепещет, словно огонёк свечи под дуновением ветра. Кажется, даже ненадолго ускользает, давая ощутить свербящие стенания в груди. Сердце от такого не болит, уже нет. Но ослабевшая тоска по тому, чего не вернуть, вновь напоминает о себе. Вот только, если бы он мог вернуться назад, первое, что сделал бы — не дал юному себе увидеть этот снимок. Не дал бы юному себе шанс узнать, как смотрит на него Джисон, пока Минхо не видит. Узнать, что неправильный не только он сам. Узнать, что небольшие мечты имеют свойство сбываться даже у таких, как он. И то, что падать после такого больнее всего.

🍺

Падать нужно уметь — Минхо узнал это ещё в детстве, когда его швырнули на пол особенно сильно. В тот день он, наверное, особенно провинился. Может, не принёс отцу пиво, охлаждавшееся у тонких оконных стёкол, совсем не защищавших от мороза. Или, может, посмел втихаря попросить у мамы купить новую куртку, потому что старая совсем износилась — не поставил в учёт авторитет отца, который был главным добытчиком. Или что-то другое — причин, по которым он отхватывал, было множество. Но они были не важны, в отличие от боли, ставшей его путеводителем, собакой-поводырём. Правда то, что все пути неизбежно приводили к новым синякам, он ребёнком понять не мог. Мальчишки, с которыми он играл в догонялки, жаловались на то, что постоянно ловили подзатыльники от родителей. Тем, кто косячил сильней, прилетало бляшкой ремня. Значит, это воспитание. Мы ведь бьём, чтобы ты знал, что так делать нельзя. Чтобы вырос достойным человеком. В том, что ему просто наглядно показывали, какую власть над слабыми даёт боль, Минхо понял с первым переломом. А обретать очередной разлом в своём теле он не особо стремится, поэтому, притянув к себе ушибленную руку, юрко ныряет под локоть отца и забегает в комнату, сразу же запирая за собой дверь. Шпингалет был на последнем издыхании — металлическая пластина уже отходила от деревянной поверхности, а крайние болты уже давно потерялись, оставив всё на те, что находились глубже в дверном полотне. Агрессивные, бешеные толчки в дверь Минхо не просто слышал — чувствовал спиной и прижатым затылком. Радовало в этой ситуации только то, что у надравшегося отца были конкретные проблемы с координацией. А ещё, судя по запаху перегара, отключка уже приближалась. Оставалось лишь молиться, что он отрубится, несмотря на явное желание оставить ещё пару следов своей власти. Страшно до безумия. Не за себя — за Миён, что, не прекращая дрожать, сидела под одеялом и хлопала своими огромными глазами. Всё сложилось отвратительно: бабулю положили в стационар по причине высокого давления, из-за чего Миён на все выходные осталась в квартире. А отец, обычно недовольный поздними возвращениями Минхо, взбеленился из-за того, что тот находился дома в вечер пятницы. К тому, что родителю не угодить, он привык. Но его сестра видеть подобное не должна. От всего её не убережёшь, но, если он может контролировать хотя бы этот аспект, он будет стараться изо всех сил. От очередного удара, кажется, трещит один из дверных косяков. А следом за ним — что-то в Минхо, потому что Миён издаёт булькающий вздох, а затем протяжно воет своим тонким голоском. Она на грани истерики — ещё немного, и взорвётся совсем. Ей страшно. Конечно же, ей страшно. Первый порыв — ринуться к ней и укрыть в своих объятиях поверх шерстяного одеяла. Может, тоже проронить пару слёз на её темную макушку. Но слёз других — обречённых, злых на их нелёгкую судьбу. Дети не должны спасаться бегством от собственных родителей, словно от пожара. Но даже эти простые действия сейчас ему недоступны — не будет опоры в виде его тела, давящего на дверь, и отец точно прорвется. Но прорывается не отец, а скопившаяся под ресницами влага. Он пытается зажмуриться, смотреть вверх, думать о чём-то приятном. И всё тщетно. Щёку прочерчивает горячая слеза. Она тут же стирается рваным движением плеча и на потёртой домашней футболке остаётся мокрый след. Нельзя, чтобы Миён видела его слабость — она должна видеть в нем опору, чтобы не бояться. Он старался не считать время, чтобы оно текло быстрее. Но удары сердца, клокочущего у самой глотки, не считать не получалось. Кажется, около сто двадцати в минуту. Или даже больше — он мог сбиться, ведь это сложнее, чем считать барашков перед сном. Тем не менее, через триста ударов сердца всё стихает. Это явно ненадолго — кажется, отец отвлёкся на поступь шагов и звук открывшейся двери другой комнаты. Это мать. Наверное, у них есть передышка. Если вселенная на их стороне и отец пойдет спать — будет даже больше, чем пара минут спокойствия. За хлипкими, тонкими стенами слышны звуки разговора. Минхо не вслушивается, но это и не нужно — тон голосов, как обычно, повышен. Они кричат друг на друга. Будь они в другой ситуации, а может, и в другой жизни — Минхо бы испугался за их взаимоотношения, полез разнимать и успокаивать. Сейчас он радовался, ведь внимание больше не на нём с Миён, и он может, наконец, успокоить сестру. Стараясь ступать как можно бесшумнее, чтобы беспокойный дом не заскрипел ни одной половицей, он подлетает к Миён. Колени саднит, когда он падает на них рядом с диваном, на котором они вдвоём обычно спят. В ход идёт всё: приложенный к губам палец в безмолвной просьбе быть тише; мягкие поглаживания по волосам и стирание влаги с пухлых щёчек; ритмичное похлопывание по плечу в попытке отвлечь от того, что творится за дверьми их маленького камерного пространства. Миён не успокаивается. Она старается быть тише, но с каждым вскриком слёзы, что начинали затихать, вновь собираются в уголках глаз с новой силой. Здесь небезопасно. Отец может вернуться в любую минуту. Тем более, если услышит их. Ему достаточно дыхания, чтобы превратиться в быка, бегущего на красную тряпку. А плач для него самый лучший спусковой крючок. Они могли бы сбежать, но… Из тюрьмы сбежать проще, черт возьми. Он ведь не один. Минхо сваливал из квартиры в подобные моменты уже не раз, но никогда с ним не было Миён. Захлебывающейся громкими слезами Миён. Шансов, что их не услышат, нет. Глубоко вдохнув, Минхо отстраняется от сестры, прижавшейся к его боку. — Миён… Хочешь, пойдем к тёте Хаджин? Услышав о возможном спасении из зубастой пасти собственного дома, она плакать не перестаёт. Минхо и не ждал этого. Но её рваным кивкам радуется, как подаркам на праздники в детстве — том самом, ещё не запятнанном каплями, стекающими из стекляшек самых разных цветов. Осталось лишь придумать, как осуществить их маленький побег. Наверное, ему стоит пустить Миён вперёд. С открытием двери она должна справиться даже в таком состоянии. А если внимание родителей переключится на них — обороняться он умеет. Но на дворе ночь. Что, если Ханы спят? Даже если долбить по двери, не факт, что они услышат или смогут быстро открыть. Если Минхо пойдет за Миён следом, а доступа в квартиру соседей у них не будет, они вновь окажутся в опасности. На открытом пространстве, где спрятаться негде. Бегает Миён медленно. Бежать на руках с ней быстро тоже не получится — шестилетний ребёнок пушинкой уже не был. Можно было сделать скидку на заторможенную координацию пьяного человека, но эта условность могла их подвести. А рисковать сохранностью сестры Минхо не мог. — Побежишь первая, хорошо? — Он вновь оглаживает мягкую щёку, вытирая всё ещё лившиеся слезы. — Постарайся стучать в дверь Ханов как можно сильнее, хорошо? И нашу дверку не закрывай, чтобы я услышал, когда можно будет бежать за тобой. — Ты будешь тут? — Она делает рваные вдохи перед каждым словом, но тихий голос всё равно срывается на всех, оканчивается всхлипом. — Я прямо за тобой. Просто… Мне надо будет взять наши вещи, чтобы ты с утра могла умыться и почистить зубки, ага? — У тёти Хаджин есть запасные щётки. — Она хмурится ещё сильнее, раскусывая крайне неумелую ложь. — Хорошо. Тогда я просто закрою дверь. Не переживай за меня и просто беги, хорошо? — Он оставляет на её макушке поцелуй. Он для неё — опора. Миён должна верить, а не бояться и за него тоже. Встав с затёкших колен, он оглядывается. Не видно ни зги. Свет от окон другой девятиэтажки, стоявшей впритирку к их дому, немного разбавлял сгустившуюся темноту, но этого было мало. Впрочем, от того, что они придут в домашнем, а не при параде, никто не пострадает. Другой вопрос — у них даже тапочек не было, а фору для того, чтобы обуться, вряд ли кто-то даст. Ему не впервой бежать босиком, но вот Миён… Вдруг на лестнице будет что-то острое, и она пострадает? Или запнётся за что-то. Или… Среди всей какофонии звуков Минхо отчётливо различает звук удара. Хлёсткий, звонкий и резкий — его ни с чем не спутать. Пощёчина. Затем ещё один, уже едва различимый и глухой. Удар кулаком. А за ним вой. И снова крики, уже более громкие. Какой-то звон. Минхо не хочет знать, что именно звенело так — коротко, но громко. Не хочет, но воображение всё равно дорисовало всё, что нужно: расколотую надвое бутылку и пенящиеся капли стекавшие по рукам, в которых было зажато длинное горлышко. Он оборачивается к Миён, застывшей словно статуя. Она тоже вслушивалась. И даже перестала плакать на это долгое мгновение. Нельзя медлить. У него не было хорошо развитой интуиции, но сейчас всё естество вопило лишь о том, что им надо было бежать. — Поднимайся. Придётся бежать босиком, хорошо? Будь аккуратна. — Он вытирает сопли и слёзы, вновь натёкшие на её красивое лицо, запятнанное страхом. — Не бойся и просто беги. Всё будет хорошо. Осторожно кивнув, она позволяет себя поднять и пронести до двери в их небольшую комнатку. Аккуратно опустив её у самого выхода, он вновь прикладывает палец к губам. Если у них получится быть тихими, взрослые за своими разборками могут и не услышать шаги. Минхо готов молиться всем богам, чтобы так и вышло. Может, пора всё же сходить в церковь и попросить о собственном и сестры благополучии. Не говоря ничего, он аккуратно цепляет пальцами засов и тянет на себя. Делает это медленно, чтобы дешёвая железка не издала ни одного шороха. Дверь открывается так же аккуратно и постепенно. Он уже наизусть выучил, в каких точках она скрипит, поэтому аккуратно тянет её вверх, когда приближается один из таких скрипучих моментов. Ходившие ходуном петли проворачиваются, не выдав их своим недовольством. Кинув беглый взгляд на внешнюю сторону полотна, Минхо тяжело сглатывает. От ударов остались вмятины. Белая краска в этих местах потрескалась, оголяя покрытую лаком рыжеватую древесину. Хорошо, что он ушел от прямой конфронтации. Оценив обстановку и осознав, что дверь в комнату, из которой и доносились звуки, прикрыта, он мягко подталкивает сестру в спину. Сразу же поняв, что пора действовать, Миён бежит к выходу. На цыпочках. Минхо бы посмеялся над тем, как забавно и мило она выглядит, когда бегает вот так, но ситуация к смеху не располагала совсем. Затаившись у стенки, Минхо принялся усиленно вслушиваться в происходящее со всех сторон. Миён открывала замок, до жути медленно проворачивая его вокруг своей оси. Пока их не заметили, у неё было время делать всё осторожно. Он мысленно похвалил её за смышлёность. Из крошечной щёлки между дверью и косяком был слышен плач и методичные удары. Один за другим. Глухие. Резкие. Это всё ещё кулаки. Наверное, завтра мать разнесет сильнее, чем от привычной дозы алкоголя. Если отец совсем разошёлся — может, даже на лице останутся фиолетовые кровоподтёки. Ему этих людей абсолютно не жаль. Ни мать, что не смогла в своё время уйти от запившего мужа и предпочла забухать вместе с ним. Ни, тем более, отца, утопившего все свои возможности в алкоголе. Они не заслуживают жалости или любви. Дверь открывается с щелчком. Более громким, чем звук поворачиваемого вертушка. Миён испуганно поворачивается к Минхо. Видимо, тоже понимает, что это для их ситуации слишком громко. Старшему не остаётся ничего, кроме как кивнуть в попытке безмолвно вселить уверенность, что всё нормально, всё идёт, как и планировалось. Даже если в этот вечер всё идёт совсем не так, как планировалось. Даже если удары за дверью стихают. Даже если за дверью слышны приближающиеся шаги. Миён бесшумно выскальзывает за пределы квартиры, и Минхо облегчённо выдыхает, когда эхо её быстрых шагов заползает в их убитую двушку. Сбоку раздаётся резкий скрип. — Что, щенок, выползти осмелился? — Отец едва стоит на ногах, но скалиться и трясти бутылкой высокий уровень алкоголя в крови ему не мешает. — Ты мне, бля, ответь. Яйца выросли что ли, раз уходишь, когда с тобой отец говорит? Он говорит о том, что случилось полчаса назад, но Минхо давит ироничную усмешку — сейчас он тоже собирался уйти. Уже медленно пятился к выходу, стараясь не смотреть в глаза. Нельзя, чтобы животное почувствовало страх, иначе точно нападёт. — Опять борзеешь, да? Так и не научился отвечать, когда старшие к тебе обращаются? — Научился. Просто тебе отвечать не хочу. Провоцировать отца — не самая лучшая затея, но если не отвлекать, есть шанс, что тот мог услышать то, что доносилось до ушей Минхо. Мог услышать то, как этажом ниже отчаянно колотила соседскую дверь Миён. — Сын бляди. Участвовать в уличных драках и противостоять пьяному отцу — вещи, определенно, разные. В первом случае Минхо верил в себя и свои силы. А ещё знал, что за его спиной есть люди, которые придут на помощь, если он вдруг начнет пасовать. Сейчас, когда отец замахнулся зажатой в руке бутылкой и явно собирался ударить ей же, Минхо просто замер. Страх перед мужчиной плотными тенями сковал конечности. А сердце, наоборот, колотилось как сумасшедшее. Настолько сильно, что даже было больно. Он ничего не может сделать. Он всё ещё тот ребенок, которого наказывали болью ни за что. Ребёнок, который не мог пойти против своего отца. Ребёнок, что мог только стоять и смотреть, как над ним в очередной раз заносят орудие казни. Треск. А затем звон. Кажется, это все у него в голове. Зрение мылится, но неровные края расколотой бутылки Минхо видит отчётливо. Как и то, что с них что-то капает. Приходится прищуриться, чтобы понять, что это всего лишь остатки пива. А само оно, видимо, оказалось на Минхо. Мокрые пряди липли к коже лица, а влага с них тонкими дорожками стекала по лицу вниз. Ли проводит по губам языком, а затем морщится. К отвратительному привкусу хмеля добавились металлические нотки. Чёрт. Если у него кровь на лице, Миён точно испугается. Отец что-то ещё говорит, но из-за чёртового звона Минхо его не слышит. Пусть он и предпочёл бы век не слышать чужой прокуренный сигаретами голос, сейчас это помогло бы понять, когда ему стоит ждать следующий удар. Зачем тот так трепался перед каждым ударом, Минхо до конца не понимал. Но зато научился различать, после какого слова и какой интонации последует боль. Когда звон отходит на дальний план, Минхо обнаруживает, что прижался к стене у двери. Инстинктивно отшатнулся после удара. Стоило, конечно, сделать это ещё до того, как об его голову разбили сраную бутылку. Вот только отступать теперь некуда. Только за входную дверь. Она была маняще приоткрыта — всего один шаг, и он окажется за пределами этой пропахшей перегаром квартиры. — Ты че, оглох? Я че, блять, со стеной разговариваю? — А ты разве говоришь? — Минхо промаргивается в попытке стряхнуть с ресниц натекшую влагу. — Только и делаешь, что бьёшь. — Если бы ты, уёбок малолетний, понимал нормальный язык, я бы говорил с тобой нормально. — Чужой гогот режет едва пришедший в норму слух. — Сам вынуждаешь ведь. Шляешься по улицам, как беспризорник, позоришь нас. — Было бы кого позорить. Вы сами с этим справляетесь. Смело. Даже слишком. Минхо знает, что за этим последует. Поэтому, сделав над собой огромное усилие, поднимает руки над головой. Если вновь будет бить бутылкой — придется несладко. В первый раз она хотя бы просто раскололась, застряв стеклянной крошкой между прядей. А сейчас вполне могла пронзить, вспороть кожу острыми краями на линии скола. Вместо удара звучит грохот. Почему-то сбоку, а не спереди, где стоял отец. Грохот такой, словно… Словно деревянная дверь, что была барьером между внешней железной дверью и квартирой, ударилась о стену. Голову словно окутывает жаром, а пятки, наоборот, оказываются в холодной воде. Сердце, кажется, падает куда-то вниз, совсем как когда они с Джисоном с бешеной скоростью съезжали с пригорка на велосипеде младшего. Мгновенно опустив руки, Минхо тут же позволяет себе выдохнуть. Отец стоял на месте. Он не обнаружил каким-то неведомым образом пропажу Миён и не пошёл вниз, хотя первая мысль, что и привела Минхо в ужас, была именно такой. Повернув голову с хрустом в застывших позвонках, он приоткрывает рот. Встречает на чужом лице те же эмоции, что, Минхо уверен, застыли на его лице: страх, смятение, удивление. — А ты ещё кт… Остаток фразы Минхо услышать не успевает, но знает сотню вариантов её концовки. Внешняя железная дверь с грохотом ударяется о косяк, захлопываясь за их спинами. Этот звук набатом бьёт по гудевшей голове, но ощущение боли быстро проходит. Минхо сосредотачивается на том, что Джисон, вцепившись в его влажную ладонь своей такой же, тащил его за собой. Хан неаккуратно перепрыгивал через две ступеньки за раз, и вымотанного старшего мотыляло из-за каждого резкого движения. За один пролёт он успел пару раз споткнуться. Но Джисон поддерживал его и вытягивал вверх. Несколько секунд, которые ушли на то, чтобы спуститься на этаж и закрыть дверь квартиры Ханов, казались бесконечностью. С очередным хлопком двери лопается и шар внутри. Сдавленно выдохнув из себя остатки воздуха, Минхо просто сползает по стенке вниз. Прислоненную к стене голову приходится наклонить ближе к груди — не дай бог на затылке тоже есть кровь, запачкает дорогие обои ведь. — Джисон, ну куда ты рванул? А если бы тебе прилетело? От строгости в мужском голосе Минхо вздрагивает. Стыд за то, что младший увидел происходящее за обычно закрытыми дверьми, увеличивается вдвое. Правда ведь — помедли Джисон ещё немного, и злость отца могла бы перенаправиться в другое русло. — А что, мне надо было молча сидеть? — Джисон впервые, на памяти Минхо, перечит своему отцу. — Его там чуть не убили! Дотянувшись до все ещё влажной из-за пота ладони, Минхо слегка тянет Джисона на себя. Тот стоял прямо посреди прохода, частично закрывая старшего от своего отца. Почувствовав прикосновение, Хан смотрит вниз. И, наверное, в его взгляде впервые отражается такая хмурая стойкость. Минхо впечатлен. Но то, что из-за него Джисон готов поссориться с родным, ему определенно не нравится. Они вломились сюда посреди ночи в поисках защиты, и последнее, что может Минхо себе позволить — спокойно наблюдать за происходящим. — Джисон, ты правда мог пострадать. Не стоило из-за меня лезть на рожон. — Склонив голову вниз, Минхо вновь промаргивается. — Простите за то, что приносим неприятности. Не стоило приходить так поздно. — Я не то имел в виду. — Голос отца немного смягчается. — Я собирался идти за тобой сам, но Джисон помчался сразу же, как услышал о том, что у вас что-то неладное творится. На паркет падает несколько капель. — Я пойду к Хаджин и Миён, скажу, что ты пришел. Джисон, помоги Минхо умыться, потом подлатаем. И ещё несколько. — Хорошо. Спасибо, пап. Когда отец Джисона заходит в родительскую спальню, Минхо на несколько мгновений слышит задушенный плач и успокаивающие слова тёти Хаджин. Оттянув край футболки, Минхо принимается стирать капли с паркета. Истерика пришла и по его душу. Теперь, когда угроза отступила, а эти люди были невыносимо добродушны, желание повыть куда-нибудь в сгиб локтя стало невыносимым, неконтролируемым. Всхлипы остаются за стеной из плотно сжатых губ, но едва ли это надолго. Ещё и на лице, наверняка, мазня из горьких капель пива и солёных — слёз и крови. Какой же он жалкий в своей слабости. От этой промелькнувшей мысли плечи начинают трястись сильнее, в такт грудной клетке, ходуном ходившей из-за мелких, задушенных вдохов. Ужасно слабый, раз позволил себе лить слёзы здесь, перед другом. Другом, что плотно приникает в объятии, нависает поверх кокона, в который превратился Минхо, словно укрывая его от всего мира. Хан нежно гладит и похлопывает Минхо по плечам — точно так же, как старший, когда пытался успокоить Миён с десяток минут назад. Шепчет что-то успокаивающее — точно так же, как мать Хана, что успокаивала сейчас чужую дочь. Может, он спас в прошлой жизни планету, если в этой к нему были так добры все эти люди? Хотя, будь судьба и впрямь благосклонна к нему, вряд ли бы позволила родиться в семье людей, что разменяли монету любви и поддержки на выпивку и избиения. Пусть Минхо по сто раз на дню говорит себе о том, что ему уже давно плевать на них, он всё ещё помнит, как вкусно готовила раньше мама. Как она читала ему сказки и пела колыбельные перед сном. Как сидела с ним над уроками, когда он что-то не понимал. Как поднимала, когда он падал. Яркими вспышками оставались и воспоминания об отце, который в далёком детстве приподнимал его за руку, помогая перелететь через необъятную лужу-море, пока они шли по украшенной листвой аллее парка. Как строгал деревянные игрушки, когда на обычные, из магазина, денег не хватало. Как гаркал на детей, которые дразнили Минхо из-за всяких мелочей, просто потому что дети бывают очень злыми. Причин, из-за которых родители сломались, Минхо не знает. Только предполагает, ведь говорить с ребёнком о том, что жизнь бывает трудной, никто не собирался. И потом не стали — алкоголь стал самым лучшим собеседником. Наверное, отец сломался из-за того, что почти одновременно лишился практически всей семьи. Отец его отца, дедушка Минхо, который всегда был ласковым и милым с внуком, попал в аварию. А у его жены, бабушки Минхо, не выдержало сердце от таких новостей. Ли уже не помнил, как они выглядели, но помнил, что рядом с ними всегда было уютно. Так же уютно, как когда-то и в их квартире. Когда-то, когда дом ещё был домом. Минхо узнал об этой трагедии, никчёмной в рамках человечества, и масштабной в рамках их семьи, только пару лет назад. Тогда хотелось кричать, ведь если отец запил из-за этого — значит, свою нынешнюю семью в расчёт не брал. Не ставил ни во что тех, кого произвёл на свет. Предпочёл до последнего запивать своё горе, а затем превратился в монстра, который для Минхо, любившего отца всем сердцем, стал самым сильным страхом. Мама, наверное, просто не выдержала. Запивший муж, незапланированная беременность, а затем младенец, за которым ей приходилось ухаживать в одиночестве. Но и она их ни во что не ставила, раз решила пойти той же тропой. У неё была, всегда была поддержка в виде её матери. Только вот сдаться всегда проще. И ненавидеть их тоже проще, чем пытаться понять. Минхо даже пытаться не хочет — они уже потеряны, а долбиться в закрытые двери он больше не хочет. Когда-то пытался. Не понимал ведь, почему отец бьёт маму, а затем глушит свою злость в очередном глотке противно пахнущей жидкости. А потом понял. Да, ненавидеть их проще. Но слёзы, что сейчас хлестали, как из открытого крана, не были злыми. Это слёзы усталости, жалости к самому себе — тоже жалкому, всё ещё жалкому. Даже если он не может ничего исправить этими слезами, он может хотя бы на один вечер позволить себе выпустить всё накопленное, оставить сопливые разводы на чужой домашней кофте, пока о нём заботятся, как о маленьком ребёнке. Он не помнит, сколько времени проплакал. Пытался успокоиться, пока Джисон, плотно прижавшись в небольшой ванной, убирал оставшиеся на макушке осколки, а затем отмывал его лицо. Почти удалось сохранить лицо, хоть и порядком опухшее, перед тётей, которая, аккуратно перебирая пряди, обрабатывала рану на голове. Она предлагала поехать в больницу, чтобы исключить сотрясение головы, но Минхо отказался. Придётся ведь придумывать очередную ложь, чтобы скрыть то, что происходит в их квартире. А ещё предложила состричь волосы, чтобы точно все хорошо обработать. Но он не планировал в ближайшей жизни щеголять по улицам с такой же, как у Хёнджина, стрижкой. Ли свои патлы недавно уже обкромсал, и теперь был вполне доволен тем, что они прикрывали половину лба. Кажется, свет в квартире выключили только ближе к трём часам ночи — огромные часы с маятником привычки врать не имели, к сожалению. Миён не успокаивалась долго. В ход шло всё: живой и почти целый Минхо; отвар из ромашки, заваренный тётей; уверения, что теперь она в безопасности. Не помогало. Но потом слёзы, кажется, просто иссякли. Истерика выжала её досуха, а затем отправила уставшее тельце в крепкий сон. Мама Джисона заварила ромашку снова, но уже на всех. Они говорили не долго — все были вымотаны до предела и видели, как до сих пор потряхивало Минхо. Но тётя, всё ещё самая святая во всём мире женщина, не могла больше терпеть их, чужих детей, ситуацию. Она предлагала кучу вариантов. Жить у них — Минхо отказался, ведь они и без того, наверняка, стесняли семейство Хан своим постоянным присутствием. Идея перебраться к бабушке тоже не была осуществима, хоть и временно — Ли до сих пор не рассказывал ей всего, поэтому его старушка была всё ещё против. — Вы говорите, конечно, что это не так… Но мы правда доставляем вам неудобства. Я скоро выпущусь из школы и смогу зарабатывать, так что бабушка, надеюсь, примет нас. В одиночку она нас на свою пенсию не прокормит. — Минхо старался держать голос ровно, пока бубнил, смотря куда-то в стол. Ладонь Джисона, вцепившаяся в его собственную под столом, жгла. Когда отец Джисона, уронивший ложку, наклонился вниз, это жжение пропало. А младший из Ханов начал нервно чесать нос. Это помогло отвлечься от сжиравших мыслей. Джисон считал их сцепленные ладони чем-то запретным? Не просто поддерживающим, дружеским жестом, а чем-то хуже? Тем, что нельзя показывать даже самым родным людям? И когда они погасили свет в комнате Джисона, он не перестал об этом думать. Хан провернул гениальный план — заставил Минхо перестать думать о том, насколько он жалок, одним простым жестом. Не переставал думать, пока младший ворочался где-то под боком — в его комнате была только одна, не слишком большая кровать, поэтому пришлось лечь впритирку. Благо, Миён спокойно спала с тётей, пока отец семейства благородно ушёл спать на диван в гостиной. Перестал думать, когда Джисон повернулся к нему лицом. В его приоткрытых глазах слабым мерцанием отражался свет с улицы. Слабый, но позволявший постепенно привыкшим глазам видеть тёмные очертания комнаты и всего в ней находившегося. — Чего не спишь? — А ты? Я бы после такого предпочёл отоспаться. — Не знаю. Думаю. — О семье? Минхо медлит с ответом. Он мог бы просто соврать. Ответить согласием, выслушать Джисона, который, наверняка, снова будет утешать его. Но этих утешений, этой жалости уже было предостаточно. Ещё немного — и слишком погрузится в роль самого несчастного человека в мире. — Нет. — Громко выдохнув, Минхо поворачивается всем телом к Джисону. — Пытаюсь понять, почему ты резко убрал руку, когда твой папа наклонился. — Ну… — Хан очевидно стопорится. Наверняка не ожидал такого вопроса в лоб. — Ты посчитал это чем-то… Запретным? — Шёпот на грани тишины, но по тому, как округляются глаза Хана, Минхо понимает, что его прекрасно слышат. — Я… Я не знаю. Мне просто показалось, что ,если я возьму за руку, тебе будет легче. — Мой вопрос был не о том. — Помедлив секунду, он на ощупь находит ладонь Джисона и сплетает их пальцы. — Вот это тебе кажется чем-то плохим, раз ты так быстро убрал руку, да? Может, он тронулся разумом после пережитого испуга, раз позволял себе говорить и действовать так открыто, так храбро. Но почему-то уверенность в том, что не он один такой, ощущающий что-то запретное, возросла до небывалых вершин. И сейчас его это не смущало. В конце концов, однажды он может и откинуться, если отец вдруг переборщит со своим воспитанием, так что… Стоило хотя бы попробовать открыться чуть больше тому, что его волновало в приятном смысле. — Я правда не знаю. У нас ведь так не принято. — У нас — это у кого? — У пацанов. В нашей компании. В целом. — Если бы мы с тобой общались только так, как принято, я бы вряд ли считал тебя самым близким другом. В тишине то, как Джисон тяжело сглатывает, звучит почти оглушительно громко. Его ресницы трепещут, а взгляд мечется из стороны в сторону, но промежуточной точкой всегда оказываются глаза Минхо. — Другом? — А ты хотел бы быть кем-то другим? — Может быть. Но так ведь нельзя. — Это плохо. — Что именно и почему? Они словно находились на допросе. Минхо улыбнулся этой мысли, и только утвердился в своём желании выудить таившуюся на поверхности истину. — Я иногда… Или не иногда, думаю о том, что хотел бы, чтобы между нами было то, что обычно происходит между девушками и парнями. То, что я вижу между мамой и папой каждый день. То, чего не должно быть между пацанами. — Так почему не должно? Минхо определённо толкает их обоих за край. Может, в прошлой жизни он был змием-искусителем, предложившим яблоко Еве. Что ж, это хотя бы объяснило то, почему судьба так проехалась по нему в этой. — Потому что так не принято. — Ты повторяешься. — Ты же и сам знаешь. — Знаю. А ещё знаю, что здесь нет никого, кто мог бы не принять. — Минхо прикусывает губу. — Я не знаю, как это обозвать, но… Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. — Смотрю. — Джисон елозит, чтобы подвинуться чуть ближе, а затем шире открывает глаза. Их носы задевают друг друга, когда они смеются с этой глупости. — Вы когда телек включаете, а там эти сопливые фильмы… Я тоже так хочу. Не с какой-то там девушкой, а с тобой. — Он позволяет себе потеряться кончиком носа о нос Джисона. Пальцы, обвившие его собственные, сжимаются чуть крепче. — Это плохо? Для тебя. — Нет, я думаю… Нет, не плохо. Улыбка вновь заползает на лицо, заставляя уголки губ расползтись в стороны, словно у объевшегося сметаной кота. Понимание, что они правда, правда, чувствовали одно и то же, окрыляло явно похлеще, чем Ред Булл, реклама которого сначала забавляла, а потом успела достать. — Раз для тебя это не что-то плохое, то почему ты не хочешь себе это позволить? — Я боюсь, ладно? — Хан прикрывает глаза, сжимая веки до белых узоров в темноте. — Если кто-то узнает? А если узнает мама… Я не знаю, что буду делать тогда. — Это ещё не случилось. И, может, не случится вовсе. К тому же, мама тебя любит. Очень сильно любит. Я думаю, она сможет понять. — Я не уверен. — Джисон выдыхает. — И не уверен, смогу ли. Я не хочу шарахаться от любого звука, если мы, не знаю… Будем что-то делать. — Что, например? Делать? — Вот это всё… Что в фильмах показывают. Сопливых. — Уголки джисоновых губ слегка дрожат, когда он нервно улыбается, почти слово в слово повторяя недавние слова Минхо. — Держаться за руки, обниматься… Целоваться? — Мы уже держимся за руки. — Ли приподнимает их сплетённые ладони над бедром Джисона, а затем опускает обратно. — А ещё мы… Ну, обнимаемся иногда. — Но не целовались. Это, кажется, самое запретное. — А ты хотел бы? Озвучить подтверждение вслух Джисон не решается. Он оторопело моргает, а затем кивает. Неуверенно, но всё же делает это. — Здесь никого кроме нас. Ты… Хочешь попробовать? Минхо кажется неправильным то, что ему приходится задавать этот вопрос. Они ведь никогда не спрашивали друг друга о том, можно ли обнять. Джисон не спрашивал, может ли он взять старшего за руку. Этот вопрос словно ломал какое-то укоренившееся доверие и вседозволенность между ними. Но Джисон кивает. Уже более активно, чем до этого. А затем опускает глаза вниз. Наверное, куда-то на губы Ли. Кажется, Хан решается переступить невидимую черту первым — неуклюже клюет своими губами в губы Минхо, а затем отстраняется с широко раскрытыми, словно от испуга, глазами. С губами происходит то же самое, что и с ладонью — они горят. Через секунду Минхо понимает, что пылает, на самом деле, всё тело. Эта реакция похожа на то, что он испытал перед тем, как Хан вытащил его за руку из родительской квартиры. Но в этот раз это ощущается иначе. Словно накатившее волной облегчение накрыло его с головой, и циркулирующая по организму кровь сошла с ума от распирающего грудную клетку счастья. Приходится закрыть рот ладонью, чтобы его тихое хихиканье точно не было услышано кем-то за дверьми комнаты. Если бы не надо было держать остатки какой-то там гордости при себе, он бы даже затопал ногами по мягкой поверхности кровати. Непонятно только, кружится его голова от переизбытка эмоций или от возможного сотрясения, когда уже он сам подаётся вперёд, чтобы смять чужие губы в чем-то, что больше похоже на поцелуи в фильмах. Глаза сами собой прикрываются, когда он чувствует, как начинает утопать в свалившихся на голову ощущениях.