Свет из бездны

      Сорок восемь часов. Счетчик в голове тикал с безумной настойчивостью, словно часовой механизм, вживленный в мозг. Сорок восемь часов чистоты или, точнее, отсутствия вливания в себя того, что эту чистоту отравляло. Тело не понимало этой разницы и мстило ему с изощренной жестокостью.       На второй день было всегда хуже. Острая, шипастая тревога сменялась глухой, давящей апатией. Мир виделся сквозь густое, грязное стекло, а звуки доносились как будто из-под воды. Руки по-прежнему предательски дрожали и, чтобы заварить чай, требовалось собрать всю волю в кулак, дабы не расплескать кипяток.       Ян сидел на полу в своей студии, прислонившись спиной к холодной стене, и пил этот чай, безвкусный и пресный. Взгляд упирался в чистый, насмешливо белый холст на мольберте. Рука не тянулась к кисти. В голове не было образов. Был только вакуум, звенящая пустота, из которой на него смотрело единственное лицо — усталое, с серыми глазами и бородой. Лицо человека, которого он сравнил с яблоком.       Стыд от того вечера жёг его, словно раскаленный уголь. Ян корчился от воспоминаний о собственном идиотизме, но странным образом именно этот стыд и не давал ему сорваться — и тогда родилась идея. Навязчивая, как бред, но четкая: прийти туда снова, трезвым. Извиниться. Купить что-нибудь. Не учебник, а для себя — нечто, что не имело бы отношения к его убогой учебе и потерянному призванию. Нечто, что стало бы мостом. Искуплением.       Он промучился еще несколько часов, борясь с соблазном спуститься в ларек. Борьба эта была тихой, незримой, однако отнимающей все силы. Наконец, он поднялся, отряхнулся, снова замотал шею шарфом. Не стал укладывать волосы — они лежали, как попало, что придавало ему вид затравленного, но честного животного. Внешний вид его, вероятно, был ужасен, впрочем, в его дыхании хотя бы не будет перегара.       Дорога до «Фолианта» показалась ему крестным ходом. Каждый шаг давался с трудом, он ловил на себе взгляды прохожих и, казалось, все они видят его тремор, его внутреннюю борьбу, его жалкие сорок восемь часов чистоты.       Вот и знакомая дверь — тяжелая, дубовая. Парень замер перед ней, судорожно сглотнув. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся. Боялся увидеть насмешку в тех спокойных глазах. Боялся быть выставленным за дверь. Боялся, что его «яблочный» комплимент запомнили и теперь будут над ним тихо посмеиваться.       Ян глубоко вдохнул и толкнул дверь.       Тишина и знакомый, густой запах старых книг снова обволакивали его, будто одеяло. Ничего не изменилось. Стеллажи все так же громоздились до потолка, книги лежали на полу. И он был на своем месте.       Александр сидел за прилавком, склонившись над тем же массивным гроссбухом, и что-то выводил перьевой ручкой, при этом его большая, мощная рука двигалась с удивительной точностью. Теперь на нем был не свитер, а простая темная фланелевая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими сильные, покрытые легким темным волосом предплечья.       Звонок двери заставил его поднять голову. Серые глаза встретились с очами Яна — и в них мелькнуло мгновенное узнавание, затем — настороженность. Невесомое, едва уловимое напряжение пробежало по его мощным плечам. Он отложил ручку.       Ян подошел, стараясь не скрипеть половицами и чувствуя, как горит лицо. — Здравствуйте, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло от волнения. — Здравствуйте, — так же нейтрально ответил Александр. Он не улыбался, но и не хмурился. Ждал. — Я… по поводу прошлого раза, — Ян сглотнул ком в горле. — Хотел извиниться. Я вел себя… неадекватно. Глупо. Мне очень жаль.       Молодой человек выпалил это залпом, глядя куда-то в район стопки книг на прилавке.       Наступила пауза — Александр изучал его. Взгляд скользнул по лицу Яна, отметив, вероятно, отсутствие прежней наглости, бледность и темные круги под глазами. — Принято, — наконец сказал он просто. Его голос по-прежнему был бархатным, но без прежней отстраненности. — Забыли.       Облегчение, хлынувшее на Яна, было таким сильным, что у него слегка подкосились ноги. — Спасибо, — он выдохнул. — Я… мне еще кое-что нужно. Если можно. — Учебник? — Нет. Что-нибудь… для себя по искусству. Не для учебы.       Интерес мелькнул в серых глазах. — И какое же направление?       Ян пожал плечами, оглядываясь вокруг. Его взор упал на стеллаж, заваленный альбомами по живописи. — Не знаю. Что-нибудь фундаментальное, классическое. Чтобы… отвлечься.       Александр кивнул, поднялся и прошел между стеллажами. Его движения были плавными, заполняющими собой все пространство. Вернулся мужчина с большим, тяжелым фолиантом в руках. — «Лувр. Полная коллекция.» Не самое крайнее издание, однако качество изображённых фоторепродукций отличное. Можно утонуть надолго.       Ян взял книгу — она оказалась потрясающе тяжелой. Он открыл ее наугад, и на него сразу же взглянула «Джоконда». Но не та, что на открытках, а напротив, живая, дышащая, с той самой улыбкой, в которой было все. — Да, — прошептал он. — Это то, что нужно.       Ян заплатил уже без прежней дрожи в руках. Деньги вновь перешли из его тонких пальцев в широкую, крепкую ладонь Александра. — Вы часто тут одни? — спросил Ян, не в силах уйти сразу. Ему нужно было закрепить успех, продлить этот момент — этот странный, трезвый мир. — Чаще, чем не один, — ответил Александр, возвращаясь за прилавок. — Народ у нас читающий, впрочем, не настолько. — Не скучно? — С книгами не скучно. Они всегда найдут, о чем поговорить.       Ян усмехнулся. — Вы в прошлый раз уже говорили, что они шепчутся по ночам. Вы... действительно в это верите?       Александр прислонился к стеллажу, скрестив руки на груди. — Вера тут ни при чем — это факт. Каждая прочитанная книга оставляет в человеке частичку себя. А каждая купленная — забирает. Вот и получается, что магазин — это не просто склад бумаги, а место обмена энергией, мыслями, историями. Они здесь накапливаются. И иногда ночью, в тишине, их гул становится слышен.       Ян слушал, невероятно завороженный. Собственная тревога, озноб, навязчивый счетчик — все отступило, растворилось в низком, спокойном голосе этого необычного человека. Он смотрел на него, и художник в нем снова просыпался, но уже без пьяной агрессии, а с жадным, искренним любопытством. — Вы сами так думаете или цитируете кого-то из великих? — спросил он. — Я сам так чувствую, — просто ответил Александр. — Когда работаешь с книгами всю жизнь, начинаешь их чувствовать, как лесник чувствует лес. Вот эта, — он потянулся к стопке и достал потрепанный томик в кожаном переплете, — например, пахнет одиночеством. Ее принесла пожилая женщина, которая потеряла мужа. А эта… — он указал пальцем на яркий детективный роман, — пахнет попкорном и дешевым парфюмом. Эту серию обожает местная школьница, покупает по томику каждую неделю.       Ян рассмеялся. И его же смех стал для него незнакомым, чистым звуком, без примеси истерии или алкогольного угара. — А книга, которую я купил, чем пахнет? — вдруг спросил он, сам удивившись своей смелости.       Александр посмотрел на него внимательно, почти по-хозяйски. Взгляд его был тяжелым, но не осуждающим. — Нечто горькое есть. И что-то… яркое. Противоречивый букет.       Мужчина говорил это без насмешки, всего лишь констатируя факт. Ян почувствовал, как снова краснеет, но на этот раз не от стыда. — Я художник, — сказал молодой человек, словно оправдываясь. — Бывший, наверное. — Художники не бывают бывшими, — возразил Александр. — Они бывают молчащими. Что рисуешь? — Ничего. Не могу. — Ответ вырвался сам собой, честный и горький. — Значит, время не пришло. Или не та книга попалась.       Разговор тек легко и непринужденно. Они говорили о живописи, о том, как менялось восприятие искусства, о том, почему старые мастера до сих пор цепляют за живое. И Ян с удивлением обнаружил, что Александр не просто начитан — тот обладал глубоким, проникновенным пониманием живописи, основанным не на зазубренных фактах, а на душевных волнениях.       Он забыл о времени — и забыл о своей борьбе. Счетчик внутри черепной коробки наконец-то замолчал. Не было ни «сорока восьми часов», ни желания выпить, а был только этот полутемный магазин, запах книг и низкий, спокойный голос, коий рассекал его собственную внутреннюю тьму, как луч света.       Ян не заметил, как пролетел час. Звонок двери прервал их, ознаменовав визит пожилой женщины, покосившейся на них и почти сразу утонувшей в глубине стеллажей.       Александр взглянул на часы. — Время работать, — сказал он, и в его голосе послышалась легкая, едва уловимая нотка сожаления. — Да-да, конечно, — спохватился Ян, хватая свой тяжелый фолиант с «Лувром». — Я и так задержал вас. Спасибо. За книгу и за… разговор. — Заходи, — кивнул Александр. Уголки его глаз снова сморщились. — Только в следующий раз без яблок, договорились? — Договорились, — Ян улыбнулся.       Он вышел на улицу, и его будто ударило по голове — свет, звуки, холодный воздух — все обрушилось на него с новой силой, но внутри уже не было прежней паники. Была странная, непривычная легкость.       Он понес свой «Лувр» домой, будто трофей. По дороге не зашёл в ларек. Руки не дрожали.       Дома он поставил книгу на стол рядом с чистым холстом. Сел напротив и просто смотрел на них. Наследие гениев и его собственная пустота.       Однако сегодня пустота не казалась такой уж абсолютной. Она была заполнена обрывками разговора, образом большого мужчины в полутемном магазине, его медитативной речью, его удивительным взглядом на мир.       Весь оставшийся день он ловил себя на том, что думает о нем. Не как о «яблоке» или объекте для картины, а как о человеке. О том, что он скажет на ту или иную мысль, как отреагирует.       Когда Ян ложился спать, счетчик в его голове показывал больше шестидесяти часов. Это был новый рекорд. И он ясно понимал, что поставил его во многом благодаря тому часу в «Фолианте». Часу, когда он забыл о своей борьбе, ибо нашел того, кто о ней ничего не ведал. И в этом было что-то невероятно исцеляющее.