Свет из бездны

      Алкоголь вернулся в его жизнь тихо, почти незаметно, на мягких лапах, как кот, крадущийся за своим хозяином. Он вошел не через привычную щель отчаяния, а через дверь, которую приоткрыл Саша.       Тот действительно любил пропустить банку охлажденного пива после закрытия магазина, сидя на табуретке у прилавка и делясь новостями дня. Или мог налить себе бокал красного вина под сытный ужин, который теперь они часто готовили вместе то у Саши, то у Яна. И Ян, видя его расслабленную улыбку, слыша его низкий, размягченный смех, хотел быть частью этого момента. Хотел разделить с ним это простое, бытовое удовольствие.       — Мне тоже можно? — как-то робко спросил он, когда Саша потянулся за второй банкой пива.       Саша замедлил движение, посмотрел на него внимательно.       —Ты же… не пьешь.       —Немного можно. С тобой можно.       Он пил ровно столько, сколько пил Саша. Одна банка. Один бокал. Он тщательно отмерял дозу, контролировал себя. Это было не для того, чтобы забыться, а для того, чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать то же тепло, ту же расслабленность. Это был ритуал соединения, а не бегства. По крайней мере, он так себе говорил.       Зима приближалась, нависая над городом свинцовым небом. Но Ян впервые за долгие годы чувствовал не привычную тоску, а легкое, щемящее предвкушение. Рождественские гирлянды в витринах, запах мандаринов и хвои — все это казалось ему теперь не коммерческим фоном, а декорациями к его новой, обретенной жизни.       Это чувство позволило ему совершить то, на что он долго не мог отважиться. Он сел на электричку и поехал к родителям.       Их дом на окраине города показался ему меньше, как будто он сжался за время его отсутствия. Отец открыл дверь, его лицо не выразило ничего, кроме легкого удивления.       —Ян. Занесло же.       Мать появилась за его спиной, вытирая руки о фартук. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — испуг, надежда, обида.       —Заходи, сынок. Похудел? — это было ее стандартное приветствие.       Они сидели на кухне за чаем с сухим, магазинным печеньем. Воздух был густым от невысказанного. Обида витала между ними осязаемо — они так и не простили ему, что те деньги, что могли бы вознести их на новый социальный уровень, он "промотал" на свою студию и, как они подозревали, на выпивку.       — Ты неплохо выглядишь, — наконец, нарушила молчание мать, всматриваясь в него. Ее материнский инстинкт, хоть и почахший, все же пробился сквозь слой обид. — Щеки появились. Не такой… изможденный.       — Я стал лучше питаться, — уклончиво ответил Ян, согревая ладони о кружку.       — Работы новые есть? — спросил отец, его голос прозвучал как вызов. Для него искусство сына было оправдано только в контексте коммерческого успеха.       Ян почувствовал, как внутри все сжалось. Но он был готов к этому.       —Есть. Несколько графических работ. И… одна большая. Уголь.       Оба родителя замерли, в их глазах вспыхнул одинаковый, жадный огонек.       —Уголь? — переспросила мать. — В каком стиле? Продаешь? Уже есть предложения?       Их внезапный интерес, лишенный всякого любопытства к нему самому, к его состоянию, к тому, что он пережил, обжег его. Но он сдержался.       —Слишком личное, чтобы продавать, — мягко, но твердо сказал он. — А что-то коммерческое… да, рисую. Как раз подумываю о возможности небольшой выставки. Может, в местной галерее. Мне бы хотелось обсудить это с тобой, мам. Ты же в этом лучше разбираешься.       Он бросил это как кость. И она сработала. Лицо матери просияло от внезапно обретенной значимости. Ее сын, знаменитый художник (в ее глазах), снова нуждался в ее совете, в ее связях.       —Конечно, сынок! Я обязательно позвоню Марине Ивановне, помнишь, она в управлении культуры работает? Мы обязательно что-нибудь придумаем!       Ребенок внутри Яна, тот самый, что годами жаждал их одобрения, расцвел от этих слов. Он провел у них еще пару часов, разговаривая о пустяках, избегая острых углов. Уезжал он с чувством горьковатого удовлетворения. Да, они были холодны, эгоистичны. Но они были его кровью. И этого, пока что, было достаточно.       Отношения с Сашей тем временем продолжали тлеть, разгораясь медленно, как хороший уголь. Близость их была редкой, но каждый раз для Яна это было как в первый раз — пьянящее, головокружительное погружение в ощущения. Он растворялся в ласках этого большого мужчины, в его нежности, которая все еще казалась ему чудом.       Но одна вещь оставалась неизменной. Саша не позволял дотрагиваться до себя. Стоило рукам Яна попытаться снять с него рубашку, коснуться обнаженной кожи, как он мягко, но неуклонно останавливал его.       — Не надо, — тихо говорил он, отводя его руку и прикрываясь очередным поцелуем.       —Но я хочу… — пытался возразить Ян.       —Лучше я тебя, — глухо отвечал Саша, и его поцелуи становились настойчивее, уводя Яна в водоворот ощущений, где уже не было места для вопросов.       Ян не мог противостоять этому напору. Он тонул в этой лавине нежности, терял волю, растворялся. Но где-то в глубине души зрела решимость. Он видел смущение в глазах Саши, его стыд, и это разжигало в нем не жалость, а острое, почти одержимое желание проломить эту скорлупу. Присвоить его всего, без остатка. Увидеть, принять, обласкать каждую частичку этого большого, сложного, такого нуждающегося в любви тела.