Начало конца

Что вы знаете о саморазрушении? Лично он — мало. Но следует ровно по выработанному списку, досконально, не пропуская ни одного пункта. Не сбиваясь с пути: раз уж начал — соберись, топи до конца. Значит, так нужно. Значит, так предначертано. Шаг первый — “Игнорирование проблемы”. Не замечать, что внутри что-то болит и тревожит. — Даня. — Всё нормально, — привычный автомат. — Я вижу. — Что? — Что ты говоришь это каждый раз, когда уже неделю не смотришь в глаза. Даня моргает. Раз. Два. Медленно. На экране перед ним — повтор матча. Его лицо — чужое. Ошибки, обрезки, реакции. Как будто чужой человек в его теле. Как будто вся команда выиграла бы, если бы его не было. Если бы был кто-то другой. Талантливее, чутче, внимательнее. Повтор. — Всё нормально, Мирик! — с улыбкой, стараясь не фальшивить. Шаг второй — «Самокритичность». Бесконечное обвинение себя. Неумение принимать ошибки. Когда проигрывают карту, команда уходит выдохнуть после игры. Крышковец не двигается. Рука на мышке, глаза на экране. Для него про отдых сейчас и речи не может идти. Не после такого позора. Когда проигрывают уже матч, Даня, под тренерское: “Все молодцы. Разберём ошибки, вернёмся с новыми силами”, молча набирает сообщение в свой канал: ”плохо сыграл, просто отвратительно. это поражение исключительно на мне, моя команда хорошо играла. простите, что подвёл вас. я непременно стану сильнее, обещаю.” Разлетается в секунду — по всем пабликам с его фотографией, всем подписчикам, друзьям, тиммейтам. Сыпятся комментарии: с поддержкой, с негативом, с безразличием. Даня бегает глазами по навалившимся словам, пропитывается исключительно плохими — теми, которые, как он думает, заслужил. Сейчас, как никогда. Хорошие проскальзывают мимо глаз — в них пустота, в них не верит. Это играет как добивочная: в ушах шум, тренерские слова отдаляются, глушатся. Мирослав стоит напротив, сверлит взглядом. Но не холодным, не с типичным безразличием. Он с волнением, страхом, грустью. Не из-за проигрыша. Из-за этой картины, где парень вдребезги разбивает себя. Самостоятельно. Голову слегка склоняет, руки складывает накрест, тяжело вздыхает — безысходность. Хочет что-то сказать, но не решается. Просто изучает. По окончании разговора с тренером и психологом все молча расходятся. Но Плахотя знает, не хочет видеть это вновь. Знает, что не оставит. Пусть это не его проблема, для таких случаев есть психолог — понимает. Но не здесь. Не с Крышковцом. Когда хочется лично быть уверенным, что всё в порядке. Когда хочется помочь, вытащить из раздумий с размером в целый океан, не дать утонуть. Когда хочется перенять всю боль, потушить, разбить об холодные скалы. Обнять, закрыть от всего и всех, загребсти к себе под крыло, укрыть, облегчить, спасти. Так, как есть. Но сейчас — просто не отводит взгляд. Он рядом. Нужно это или нет, видит это младший или нет. Он уже давно принял решение. Он спросит. Он поможет. Но пока просто… Тревожным взглядом провожает тиммейта, который плетётся прочь с опущенной головой, волосы свесив на глаза. Чтобы не видели. Чтобы сам никого не видел. Себя — хотелось бы тоже. Шаг третий — “отдаление от близких, дальше от помощи.” Но теперь что-то преграждает путь. Его держат за руку. Не дают ступить. — Идём обедать, — Плахотя нависает над стулом рифлера, заглядывая в монитор. — Не хочу. Идите без меня. — Сегодня кормить больше не будут, мне тебя как ребёнка уговаривать? — Я правда не хочу. — Так, — разворачивает стул к себе, заставляя отвлечься, — что происходит? Крышковец бесится, дёргается, к столу поворачивается. Мирослав тянет стул обратно. — На меня смотри. — Да Мирослав, блять, — почти шипит, как разъярённый кот, — ничего не происходит. Че ты от меня хочешь?  Старший вскидывает брови, смотрит сверху вниз, взглядом ломает. Даня тушится. Пожар внутри всё ещё горит, но уже не так ярко. — Извини, — тише. — Всё нормально. Просто не хочу. — Ладно, — отступает, делает полшага. — Не хочешь — не надо. Но я принесу тебе что-нибудь. Поешь — хорошо, нет — не обижусь, — с заботой, которую, по правде, и сам от себя не ожидал. Но — как есть. Уходит. Дверь за собой осторожно закрывает, придерживает. Не рушит тишину. Не ломает дальше. Даёт пространство, свободу, вдох. Крышковец откидывается на спинку кресла. Медленно дышит. Медленно. И дышит. Хотя до этого — сдерживал дыхание, будто не заслуживает кислорода. Шаг четвёртый… Но идти дальше некуда. Его не держат за руку. Его поднимают. Заключают в тёплые, спасительные объятия. И он поддаётся. Тянется. Даёт себе помочь. Вода глухо капает из крана. Стук в дверь — резкий, такой же глухой, почти из ниоткуда. Крышковец дёргается от громкого звука, но потом снова вжимается в стену, обнимая колени. — Дань, выходи уже, сколько можно? — Зайди, Мир. А дверь, на удивление, открыта. Плахотя по одобрению дёргает ручку. Застывает. Даня, как наказанный ребёнок, сидит в углу ванной комнаты, сжавшись, как что-то маленькое, совсем хрупкое. Колени поджаты, голова опущена. Волосы мокрые, непослушно лежат на худых плечах. — Даня… — отчётливо, с беспокойством. — Иди, — протягивает обе руки. Даже если тот думает, что не заслуживает сейчас ни одной. Крышковец долго смотрит. Слишком долго. Что-то там сражается — внутри, в глазах, в зажатом горле. Потом, вцепляется в эти руки. Как в спасение, как в последнее. Мирослав поднимается вместе с ним. Не говорит, не шумит. Тянет к себе ближе, к груди. Обнимает. Одной рукой гладит спину ладонью открытой, нежно, не переставая. Другую кладёт на макушку. Ладонь еле-еле сжимает, разжимает, пальцами по волосам проводит, мокрые следы на них оставляя. Нос — в плечо. Вдыхает запах. Тёплый. Домашний. Данин. Крышковец ближе жмётся, уже к теплу, а не к холодной стене. Глаза прикрывает. Руки вокруг талии обвивает. По всей спине ближнего — горячие ожоги касаний. Сам растворяется. — Я устал, — глухо, в грудь. — Я знаю, — полушёпотом. Сейчас их никто не слышит. Только, наверное, живые стены, в которых отпечатается этот вечер. Любовью. Нежностью. Поддержкой. Искренностью. Такой, которую ни за что не сыграешь и не подделаешь. Это самое настоящее и ценное. Он не плачет. Просто стоит. Просто позволяет себя держать. Шаг четвёртый — небольшой, неуверенный, но не назад. Пятый? Он не наступит.