Бесконечный цикл: а будет ли завтра?

После ухода Ху Тао тишина в доме стала иной — густой, наэлектризованной. Аякс перебирал чашки, но его движения были механическими, взгляд отсутствующим. — Странный сегодня день, — проговорил он наконец, не глядя на Моракса. — Как будто... будто я просыпался уже тысячу раз. Смешно, да? Ложка в руке Моракса замерла на мгновение. Он положил её на стол с тихим, идеально контролируемым щелчком. — Почему ты так думаешь? — голос его звучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Аякс провёл рукой по волосам, смущённо хмыкнув: — Не знаю. Просто чувство. Как дежавю, только... сильнее. — Он наконец поднял на Моракса глаза, и в его взгляде читалась искренняя растерянность. — Ты ничего такого не замечал? Вопрос повис в воздухе. Шесть тысяч дней Моракс ждал этого момента. Ждал, когда хоть кто-то заметит. И теперь, когда это наконец случилось, он понял, что не готов. — У всех бывают странные дни, — уклончиво ответил он, отодвигая свою чашку. Но Аякс, обычно легко отвлекаемый, на этот раз не отступал: — Это не просто странный день. Я... — он замолчал, вглядываясь в лицо Моракса с необычной интенсивностью. — Я ведь правда вчера готовил рыбу? И мы договаривались идти к фонарикам? Моракс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было невозможно. Память Аякса должна была обнуляться каждый день. Как вода, стекающая с камня, не оставляя следов. — Да, — осторожно подтвердил он. — Готовил. И договаривались. Лицо Аякса озарилось не облегчением, а новым беспокойством: — Но я же не помню, как мы ходили. Я помню только... только то, что мы договаривались. Как будто это должно было случиться, но не случилось. Он встал и начал мерить комнату шагами — нервными, порывистыми, совершенно не похожими на его обычную уверенную походку. — Может, я заболел? — пробормотал он больше себе, чем Мораксу. — Или это какой-то дух наслал проклятие забывчивости? Моракс наблюдал за ним, и в его собственном каменном сердце что-то треснуло. Видеть его смятение было невыносимее, чем видеть его счастливое неведение. Он хотел рассказать всё. Обрушить на него правду о шести тысячах дней, о петле, о системе. Но слова застряли в горле. Что, если это лишь временный глюк? Что, если завтра всё вернётся на круги своя, и Аякс снова будет смотреть на него пустыми, ничего не помнящими глазами? — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Моракс, и его собственный голос показался ему чужим. — Просто переутомление. Аякс остановился и посмотрел на него с внезапной остротой: — А почему ты так спокоен? Ты всегда спокоен. Даже когда всё рушится. Они замерли, смотря друг на друга через внезапно возникшую между ними пропасть. Моракс видел, как в глазах Аякса борются доверие и подозрение, любовь и страх. — Я всегда спокоен, — тихо ответил Моракс, — потому что знаю — всё проходит. — Но что если нет? — голос Аякса дрогнул. — Что если некоторые вещи не проходят, а только повторяются? В соседнем доме кто-то запел — чистый, высокий голос нёсся над ночным городом. Обычно Моракс ненавидел эту песню, выученную наизусть за тысячу лет. Но сегодня она звучала иначе. Словно кто-то сбился с ритма. Аякс вздрогнул: — Слышишь? Кажется, Ли Цзе наконец-то выучила второй куплет . Моракс замер. У песни не было второго куплета. За шесть тысяч дней он ни разу не слышал ничего, кроме первого. Он подошёл к окну и приоткрыл ставню. Девушка на соседнем балконе, обычно заканчивавшая на полуслове, теперь пела дальше. Новые слова, новая мелодия. Система давала сбой. Не только в мелких деталях, но и в фундаментальных вещах. И Аякс это замечал. — Да, — прошептал Моракс. — Она выучила. Когда он обернулся, он увидел, что Аякс смотрит на него с выражением, которого не видел никогда за все эти годы — не с любовью, не с раздражением, не с привычной утренней нежностью. А с вопросом. И Моракс понял, что его личная петля подошла к концу. Теперь начиналось нечто новое. Нечто страшное и неизвестное. И впервые за шесть тысяч дней он почувствовал не отчаяние, а нечто похожее на страх живого человека, стоящего на краю пропасти. ... Ночь опустилась на Ли Юэ, но Моракс не мог уснуть. Он лежал рядом с Аяксом, прислушиваясь к его ровному дыханию и глядя в потолок, где лунный свет рисовал знакомые узоры. Новые слова песни, пропетые соседкой, эхом звучали в его сознании, нарушая многовековую тишину. Изменение. Это было не просто отклонение в ветре или царапина на камне. Это было нарушение фундаментального правила их зацикленного существования. Если могла измениться песня, значит, могло измениться всё. Рядом с ним Аякс повернулся во сне, его лицо озарилось лунным светом. На лбу выступила испарина, губы шептали что-то неслышное. Моракс замер, наблюдая. За тысячи лет он изучил каждое выражение его лица, каждый жест, каждый звук. Но это было новым — тревожным, беспокойным. — Нет... — прошептал Аякс во сне, его пальцы сжали край одеяла. — Снова... почему снова? Сердце Моракса упало. Он медленно приподнялся на локте, не сводя с него глаз. — Опять тот же сон... — голос Аякса был прерывистым, полным тоски, которую Моракс знал слишком хорошо. Он не выдержал. Осторожно, словно прикасаясь к хрупкому артефакту, Моракс положил руку на его плечо. — Аякс? — тихо позвал он. — Проснись. Голубые глаза распахнулись, полные не сна, а чистого, животного ужаса. Аякс резко сел на кровати, отшатнувшись от его прикосновения, грудь тяжело вздымалась. — Не трогай меня! — его голос сорвался на высокую, почти детскую ноту. Он смотрел на Моракса, но не видел его — взгляд был затуманенным, обращенным внутрь себя. — Это я, — тихо сказал Моракс, отводя руку. Ладонь горела там, где касалась его кожи. — Просто плохой сон. Аякс медленно пришел в себя, дрожь постепенно покидала его тело. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу. — Моракс... — он произнес его имя с облегчением, но затем его глаза снова сузились от смятения. — Мне... мне снилось, что я забываю тебя. Снова и снова. И ты смотришь на меня, а я не знаю, кто ты. Ледяная рука сжала сердце Моракса. Он молчал, не в силах найти слов, которые не стали бы еще одной ложью в этом море обмана. — Это просто сон, — наконец выдавил он, и слова показались ему прахом на языке. — Нет, — Аякс покачал головой, и в его голосе прозвучала несвойственная ему твердость. — Это не просто сон. Это... чувство. Как будто я теряю что-то важное. Каждую ночь. Он посмотрел на Моракса, и в его взгляде читалась не только растерянность, но и тень подозрения. — Ты ничего от меня не скрываешь? — спросил он прямо. — Со мной всё в порядке? Со мной всё в порядке? Горькая ирония вопроса заставила Моракса сглотнуть ком в горле. Всё было настолько не в порядке, что не поддавалось никакому измерению. — Всё в порядке, — солгал он, и предательство собственного голоса отозвалось болью в висках. — Просто усталость. Бессонные ночи. Аякс не выглядел убежденным, но кивнул, откидываясь на подушки. Он не сводил с Моракса глаз, и в его взгляде читалось что-то новое — оценивающее, пытливое. — Иногда мне кажется, что я знаю тебя тысячу лет, — тихо проговорил он. — А иногда — будто вижу впервые. Он повернулся на бок, спиной к Мораксу, но его плечи были напряжены, а дыхание всё ещё неровным. Сон не вернулся к нему до самого утра. Моракс же провёл оставшиеся часы ночи в неподвижности, глядя в темноту и слушая, как его личный ад медленно, неумолимо начинает рушиться — не с грохотом, а с шёпота спящего человека. Когда первые лучи солнца окрасили комнату в серые тона, Аякс наконец поднялся. Его движения были медленными, усталыми. Он молча оделся, не зажигая свет и не глядя на Моракса. У двери он остановился, рука на деревянной поверхности. — Сегодня, наверное, не буду готовить завтрак, — сказал он в пространство, не оборачиваясь. — Не хочу. И вышел, оставив дверь приоткрытой. Моракс остался лежать, слушая, как его шаги затихают в утренней тишине. Впервые за шесть тысяч лет Аякс нарушил ритуал совершенно добровольно. Осознанно. И впервые за шесть тысяч дней Моракс остался совершенно один в тишине собственного дома, не зная, что принесёт ему этот новый день.