ты принял таблетки?

***

Он отдал бы всё, лишь бы люди - эти светящиеся, цельные, нормальные люди - могли заглянуть в него, как в архив, и увидеть, кем он был до. До того, как тьма вонзила в него когти и стала медленно, с наслаждением пачкать душу липкой, едкой ненавистью. До того, как собственное насилие - не над другими, а над самим собой - стало клеймом, выжженным каленым железом прямо на подкорке. Смотреть в зеркало было пыткой. Слишком долго, слишком пристально, с тайной надеждой увидеть там хоть что-то, кроме себя. Но отражение молчало. Чужое лицо: бледное, с серыми тенями под глазами, будто его бил не человек, а само время. Губы обветренные, волосы спутаны, глаза - тусклые, как лампочка, которой осталось мигнуть пару раз перед смертью. Каждое его утро было похоже на квест по выживанию в аду собственного тела. Сначала - провалиться обратно в сознание с комом холодного свинца в груди. Потом - битва с силой тяжести, приковывающей к постели, с этим немым, всепоглощающим «а нахуя?» Затем - автоматом доползти до ванной, вяло побрызгать на себя водой и… посмотреть. И сразу же горько пожалеть. Су Бон не понимал, что с ним происходит. Не то чтобы он вообще что-то понимал в этой жизни, но сейчас это «нечто» достигло своего пика. Это было с ним всегда, с самого детства. Он даже не мог дать этому точного названия. Тоска? Экзистенциальная хандра? Просто ебучее нежелание существовать? Да, пожалуй. Но не жгучее, не яростное, а какое-то… вялотекущее. Убаюкивающее. Как будто он всем нутром хотел бы испариться, раствориться в тишине, но не настолько сильно, чтобы приложить для этого хоть малейшее усилие. Просто лечь и тихо сгнить. Его взгляд снова соскользнул на зеркальную поверхность. Меж ними шла своя, тихая война, и зеркало снова побеждало по очкам. Он с силой отвёл глаза, махнув рукой. Нечего тут копаться, легче сделать вид, что ничего нет. Забить. Забыть. Но взгляд снова ползёт назад. Глаза сами ищут это отражение, словно жаждут ещё раз удостовериться: да, это всё ещё ты. Да, ты всё ещё здесь. И хуже тебе от этого не становится только потому, что хуже уже некуда. И в груди резко, почти беспричинно, вспыхивает раздражение. Захотелось замахнуться чем угодно - кулаком, полотенцем, зубной щёткой — и разбить это стекло к чёртовой матери. Чтобы вместо усталого, чужого лица отражались только осколки. Чтобы было больно, звонко, чтобы кровь текла по рукам - хоть что-то живое, хоть какая-то реальная, а не вымышленная боль. Эта вспышка была до боли знакомой. Прямо-таки дежавю с похмелья. В детстве его накрывало так же. Тогда, когда за тонкой стеной снова начинали орать родители. Он, мелкий, забивался в ванную, садился на ледяной кафель, вжимал голову в колени и пытался считать удары. Раз. Два. Три… На «два» он слышал, как отец бьёт мать. На «три» Слезы подступали комом к горлу, горячие и беспомощные, а ярость - противная, липкая, бессильная - поднималась из самого нутра, разрывая его на части. Она была похожа на дикого зверя, запертого в клетке ребер, который метался и рвал когтями плоть изнутри, не в силах вырваться наружу. И в какой-то момент щелкало. Он срывался с места, с криком, который тонул в их криках, и молотил кулаками по этому ебучему зеркалу. Бился о него, пока стекло не трескалось, не сыпалось, не впивалось в кожу занозами, оставляя красные, горячие полосы. Зачем? Он и сам не знал. Может, чтобы перекрыть звоном разбитого стекла их дикий ор. Может, в отчаянной попытке крикнуть: «Эй, мудаки, я тут тоже есть! Обратите на меня внимание!» А может, в тайной надежде, что отец, услышав грохот, переключится на него и оставит в покое мать. Но они просто меняли стекло. Мать заклеивала трещины скотчем, словно могла заклеить и эту трещину в их жизни. А он снова бил. И каждый раз, заливая раны перекисью, давал себе слово: «Всё, больше никогда» Но стоило только раздаться первому крику, первому звуку падающей мебели - всё повторялось по новой, порочный круг, адская карусель.И вот он сейчас, спустя годы. В своей собственной, тихой, слишком тихой квартире. Стоит перед идеально целым зеркалом. А его ладонь сама собой сжимается в кулак, мышцы предплечья напрягаются до дрожи, помня всё. Готовясь нанести удар. Зеркало молча ждёт. Оно всегда выигрывало. Но сегодня, возможно, счёт будет равным.

***

Кухня была наполнена ароматом чего-то вкусного, а тихий стук ложки о кастрюлю создавал уютный фон.Су Бон сидел на слишком высоком для него стуле, болтая ногами, и смотрел в окно. В его голове, будто заевшая пластинка, крутился вчерашний вечер: сдавленный шепот матери, хлопнувшая дверь, гулкая тишина после ссоры.Он ненавидел эти чувства - тяжелый комок в горле, беспомощность и гнев, которые подступали каждый раз. Ненавидел, что не мог ничего изменить. Единственным светлым местом был бабушкин дом. Приезжать к ней было... он не знал такого слова «терапия», но это было похоже на свежий воздух после долгого затворничества в душной комнате. Как глоток холодной воды, когда пересохло горло. Он выражал это как мог - прижимался к ее мягкому боку, молча сидел рядом на кухне, просто дышал одним воздухом с ней. — Бабуля… — начал он так тихо, что звук едва ли долетел до неё, будто слова были бабочками, которые могли разлететься от громкого голоса. — А почему люди… они говорят одно, а делают совсем другое? Бабушка обернулась. Её глаза, умные и добрые, за большими стеклами очков, смягчились. Она всегда смотрела на него так, будто видела не просто маленького мальчика, а целую вселенную сомнений, кипящую у него внутри. — Что ты имеешь в виду, дорогой? — спросила она, отставляя кастрюлю и подходя ближе. Ее голос был мягким и успокаивающим. Су Бон нахмурился, пытаясь поймать неуловимые мысли и облечь их в слова, которые были ему пока недоступны. —Ну… Папа говорит, что семья — это главное. А потом кричит на маму так, что стены дрожат. А мама обещает, что всё будет хорошо, а потом плачет в ванной. Они говорят «любим», а делают… больно. Почему? Он уставился на своего потрёпанного робота, сжимая его так сильно, что пальцы побелели. Ему хотелось выжать из игрушки ответы на все свои вопросы. «Почему?» Бабушка тяжело опустилась на стул рядом, её кости тихо хрустнули. Она взяла его руку в свои - тёплые, узловатые, испещрённые прожилками-воспоминаниями. —Взрослые, мой мальчик, иногда сами не понимают, что творят. Они как… слепые котята в большом мире. Путаются, теряются, боятся. И от этого страха или злости говорят и делают глупости. Это редко бывает про тебя лично. Чаще - про них самих. Су Бон слушал, но его детский, уже не по годам острый ум отказывался принимать это объяснение. Оно было слишком простое, слишком размытое. Он чувствовал подвох. —А если они понимают? — вдруг выпалил он, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а что-то твёрдое, почти обвиняющее. — Если папа знает, что кричать плохо? Знает, что маме больно? Он же взрослый, он всё должен знать. Но он всё равно кричит. Значит, он понимает и всё равно делает. Почему? Он смотрел на бабушку не как на спасительницу, а как на сообщника. В этот миг он ненавидел и ее за эту уютную ложь, за попытку сгладить углы, которые резали ему душу. Он любил ее больше всего на свете, но сейчас каждое ее слово казалось ему глупым, старомодным, не поспевающим за жестокостью реального мира, которую он уже успел узнать. Бабушка вздохнула. В её глазах мелькнула тень - не печали, а скорее усталого признания какой-то горькой правды. —Тогда, мой дорогой, — она говорила медленно, подбирая слова, — иногда людям нужно, чтобы кто-то увидел их боль. Их ошибку, а иной раз… иной раз они просто трусы. И эта трусость больнее кулаков. Маленький Су Бон кивнул, делая вид, что понял. Но внутри у него всё переворачивалось. Мир, который ему представлялся хоть и сложным, но логичным, рассыпался на глазах. Правила были не правилами, а слова - просто звуками, не несущими никакой настоящей силы. И тут его осенила мысль, холодная и отчуждённая, будто не его собственная. А я? Он посмотрел на свои маленькие руки, сжимающие игрушку. Когда я вырасту… я ведь тоже стану таким взрослым? Его вдруг бросило в жар. Он представил себя большим, с грубым голосом, идущим по коридору… срывающимся на крик на кого-то маленького и беззащитного. На своего собственного сына. От этой мысли стало так страшно и так противно, что ему захотелось выплюнуть собственное будущее. В тот момент, сидя на кухне с бабушкой, он впервые ощутил не просто детскую обиду. Он почувствовал жгучую, ясную как стекло ненависть к этой системе лжи, в которую все играли. И дикое, всепоглощающее любопытство: как это - вырасти и не сломаться? Не стать таким же? Он дал себе тихую, пока ещё неосознанную клятву. Он никогда не станет таким взрослым. Никогда. Но где-то в самой глубине, в том месте, куда даже он боялся заглядывать, шевелился крошечный, ядовитый червь сомнения: а сможет ли он?

Су Бон рос, а внутри него копилась странная, необъяснимая энергия. Он был похож на плохо собранный механизм, где шестерёнки то заклинивало, то они начинали вращаться с бешеной, саморазрушительной скоростью. В нём жила пружина, сжатая в самой глубине, у самого позвоночника. Иногда она разжималась резко, с громким, невидимым хрустом — и тогда из него било фонтаном. Он мог неделями быть душой компании, её ядром и мотором. Громче всех смеялся, придумывал самые безумные авантюры, таскал друзей по ночным улицам, сыпал идеями, как будто в его черепной коробке открылся бесконечный источник вдохновения. Он был магнитом, центром притяжения, тем самым Су Боном, без которого «вечеринка — не вечеринка»Он буквально излучал свет, и люди тянулись к этому теплу, как мотыльки. А потом — щелчок. Невидимый рубильник переходил в положение «выкл» И всё гасло. Мотор, работавший на износ,вдруг заклинивало. Он пропадал. Не отвечал на сообщения, не подходил к телефону, отключал звонок. Он просто лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как по жилам вместо крови течёт тяжёлый, свинцовый песок. В эти дни его комната становилась капсулой, заброшенной в глубокий космос тишины и одиночества.И тот парень, который ещё вчера обнимал всех за плечи и смеялся до слёз, теперь не мог найти сил даже чтобы встать и попить воды. Друзья сначала писали: «Су, ты где?», потом злились: «Бон, это уже не смешно», а потом, в итоге, просто пожимали плечами: «С ним опять это самое» Они не понимали. Он и сам не понимал. Его эмоции были американскими горками, на которые он садился против своей воли. «Люблю» и «я рад, что ты есть» на развороте сменялись на колючее, едкое «отстань» и «не трогайте меня» Вчера он мог искренне, всей душой обнимать человека, а сегодня его кожа буквально болезненно реагировала на любое прикосновение, а в голове стучало: «Уйди. Оставь меня в покое. Я очень устал». Он чувствовал себя обманщиком, предателем, но поделать с этим ничего не мог. И вот в один из таких дней, когда пружина внутри была сжата до предела, он всё-таки выкатился из дома. Не потому что хотел, а потому что четыре стены начали давить на виски. Он шёл бесцельно, автоматически, почти не видя окружающего мира. Песок под ногами хрустел с раздражающей громкостью. На встречу ему вышел какой-то мальчишка - то ли сосед, то ли мимолётный знакомый из прошлой, «светлой» фазы. Су Бон даже имени его не помнил, тот был просто фоном, белым шумом. И этот фон вдруг обрёл голос. Резкий, неприглядный, лишённый всяких фильтров. —С тобой что-то не так, — бросил тот через плечо. Без злобы, даже без особого интереса. Констатация факта. С тем же отвращением, с каким констатируют, что молоко скисло или что на ботинке собачье дерьмо. Мир не замер. Не перевернулся. Но эти слова вошли в Су Бона тонким, острым лезвием и вошли глубоко, куда-то в самый корень. Это был не оскорбительный выкрик в пылу ссоры, не «дурак» или «придурок» Это была холодная, бытовая диагностика. Констатация его ущербности. Ударило сильно. Не потому что слова были новыми — внутри себя Су Бон и так чувствовал эту трещину. Чувствовал каждой клеткой своего сломанного естества. Но чтобы это сказали вслух… Чтобы это озвучили другим, чужим голосом… Он неестественно, судорожно усмехнулся в ответ, сделав вид, что это просто чушь какая-то. Но внутри всё провалилось. Рухнуло в какую-то бездонную шахту. Его самая главная, тщательно скрываемая тайна была не тайной. Его «ненормальность» была видна со стороны. Её диагностировали с первого взгляда, как болезнь. С тех пор эта фраза стала его личным демоном. Она жила с ним рука об руку, шепталась на ухо в самые неподходящие моменты. «С тобой что-то не так» она звучала в голове, когда он срывался на крик на мать. Когда игнорировал звонок лучшего друга. Когда лежал пластом и ненавидел себя за эту слабость. Эта первая, случайная заноза воспалилась, загноилась и разрослась в огромную, уродливую опухоль, которая отравляла всё. Она была доказательством. Неоспоримым и самым страшным. Мир Су Бона не рухнул. Он медленно проседал, как болото, засасывая его по колено, по пояс, по самую шею. А потом пришло осознание, которое добило его окончательно. Он предал того самого мальчишку, что сидел на бабушкиной кухне и давал себе священную клятву — не стать таким. Не стать этим взрослым, который сеет вокруг себя боль и нестабильность. Он стал хуже. Он стал ими всеми разом: своим вечно орущим отцом, своей несчастной матерью, тем самым мудаком, от которого сбегают. И самое пиздатое откровение пришло с Наен. Люди уходят. Не потому что нашли кого-то лучше, не из-за внезапного предательства. Они просто устают. Выгорают. Истощаются, как батарейка, которую он садил своей ебучей амплитудой. С ним было не просто тяжело. С ним было как жить на вулкане, который то усыпает тебя радужным пеплом и самоцветами, то изрыгает потоки лавы, сжигающие всё дотла. В пятнадцать его накрыло по-настоящему. Наен. Она была не из его вселенной хаоса. Она была из мира, где солнце встаёт в одно и то же время, где слова не ранят, а улыбки настоящие. Он, голодный пёс, потянулся к этому теплу, жадный и неумелый. Он рвал жилы. Зная, что дома вечно не хватает денег, а просить у матери на подарки для девушки - последнее дело, он в шестнадцать пошёл на работу. Подъем в пять утра, до школы - развозить газеты пока город спал. Потом — когда город просыпался, мытьё полов в забегаловке, где жир налипал на руки и въедался в поры. Он стирался в порошок, но каждая потраченная на неё копейка казалась ему очищением. Он покупал её любимые пирожные, безделушки, которые напоминали ей о нём, лишь бы увидеть, как уголки её губ дрогнут в улыбке. Он пытался заслужить. Купить своей жертвенностью право на её любовь. Сначала они просто дружили. Он сопровождал её после уроков, носил её рюкзак, смеялся над её шутками громче всех. А потом однажды признался. И — к его удивлению — она сказала «да» Всё было хорошо. Если,конечно, считать «хорошим» этот ебучий эмоциональный шторм, где за минуту до ты готов был расцеловать весь мир, а сейчас ненавидишь каждый его атом. Их отношения были собраны из обрывков, как коллаж сумасшедшего. Яркие, ослепительные куски - смех до слёз, поцелуи под дождём, бессонные ночи разговоров - и между ними вылазили чёрные, бездонные провалы молчания. Внутри что-то ломалось, и он уже не управлял процессом. И этот едва сбалансированный хаос, это постоянное цунами они по глупости называли «любовью»По наивности думали, что так и должно быть, если чувства «на максимуме»На деле же они существовали только на двух полюсах: либо болезненно близко, до слияния душ, либо на расстоянии, измеряемом световыми годами. Никакой золотой середины. Никакого тихого, спокойного «мы», где можно просто молчать, держась за руки. Этого у них не было. Этого не могло быть. Его внутренний маятник не знал покоя. Они выпустились. Продержались ещё год. Год, который стоил ей нервов, а ему - последних остатков самоуважения. И тогда она его бросила. Не со скандалом, не с криками. С тихой, обессиливающей усталостью, от которой кровь стыла в жилах. —Я несчастна, Су Бон. Эти слова разбили его вдребезги. Не сам факт расставания, хотя и он бил по самолюбию, по той части его, что цеплялась за иллюзию контроля. Нет. Его добило другое. Наен. Его Наен. Та, ради которой он вставал в пять утра, чтобы мир пах не нищетой, а её духами. Ради которой он терпел унижения на работах, лишь бы увидеть, как она улыбнётся, получая очередную глупую безделушку. Ради которой он пытался быть нормальным, быть лучше, быть достойным. Она была несчастна. И самое чудовищное,самое невыносимое осознание было в том, что источником этого несчастья был он. И в этот миг рухнула последняя опора. Он потерял не просто девушку. Он потерял веру в саму возможность быть кем-то хорошим для кого-то. Он не помнил, как переживал расставание. Это был не процесс, а некое подвешенное состояние, словно его душу выдернули из тела и бросили в ледяной вакуум. До конца он так и не понял, отпустил ли он её по-настоящему. Вроде бы не любил уже — та всепоглощающая страсть выгорела дотла, оставив после себя лишь горстку пепла и скелеты воспоминаний. Но в его груди что-то ёкало, гадкое и колючее, когда он случайно натыкался на её профиль в соцсетях. Он не сталкерил специально, нет. Это правда происходило случайно, будто сама вселенная тыкала ему в лицо его же провал. И он видел. Видел её снимки с новым парнем. Улыбку - такую же широкую, как раньше, но теперь направленную не на него. Подписи, полные лёгкости, о которых они с ней уже забыли. У неё всё было хорошо. Отлично. Идеально. Без его сумасшедших качелей. Он желал ей счастья, конечно. Это была какая-то автоматическая, заученная мантра, которую он повторял самому себе, как будто пытался убедить в этом какой-то внутренний, протестующий орган. «Я желаю тебе счастья» Но в глубине души, в самом тёмном её уголке, который он никогда никому не показывал, жила уродливая, эгоистичная правда. Он хотел, чтобы она хоть изредка вспоминала его. Чтобы её взгляд затуманивался на секунду, а палец непроизвольно замирал над экраном. Чтобы она ловила себя на мысли: «А что, если бы мы остались вместе?» И чтобы в этой мысли была хотя бы капля сожаления. Капля, которой ему бы хватило, чтобы чувствовать себя не абсолютным монстром, а просто ошибкой. Ошибкой, о которой иногда грустят. Его бросало из одной крайности в другую. То он с надрывом думал: «Никто не будет лучше неё» Но если копнуть глубже, это означало лишь одно: «Никто не будет терпеть меня так же долго и молча, как она. Никто не будет так стараться понять моё ебучее безумие» Она была его самым стойким зрителем в этом театре абсурда, и он знал, что второго такого билетёра не найти. А потом настроение переворачивалось, и из самой грязи его существа выползала ядовитая, едкая мысль: «Блять, я терпел, а ты так легко отказалась!» Он терпел что? Свою собственную ненависть к себе? Свои срывы? Свою невозможность быть нормальным? Но в его искажённой логике вина ложилась на неё. Эта фраза на самом деле означала: «Я стал тем, кого сам ненавижу — Виновата в этом ты» Это была неправда. Гнусная, эгоистичная ложь, которую он внушал себе, чтобы не сойти с ума от осознания собственной вины. Но в моменты особой тоски он в неё верил. Верил, потому что это было легче, чем признать: он сам был архитектором своего одиночества. Но и в этом одиночестве были свои плюсы. Су Бон продолжал быть Су Боном. По натуре он был веселым, почти безбашенным, тем, кто смеялся первым и громче всех, кто мог завести компанию и не замечал времени. У него всегда было много друзей, он тусовался, пока снова не накрывала волна - а когда накрытие спадало, он снова выходил в люди, словно ничего и не случалось. Учебу он забросил к чертям. Зачем она ему? Лекции казались скучным фоном для того хаоса, что бушевал у него в голове. Вместо этого он нашел другой выход - начал писать реп. И, кстати, получалось чертовски неплохо. В ритмах и рифмах он мог выплеснуть всё: свою ярость, свою боль, свое отчаяние и свои редкие, но яркие вспышки безумной радости. Строчки ложились на бумагу сами, острые, как осколки стекла, и честные до жестокости. Так и появился Танос. Его «альтер-эго» Его броня и его оружие одновременно. Сначала это был просто псевдоним, крипивое имя для сцены. Но постепенно что-то переломилось. В какой-то момент Танос начал вытеснять Су Бона. Он был сильнее, циничнее, неуязвимее. Он не боялся говорить то, что думал. Не боялся ранить и не боялся быть непонятым. Там, где Су Бон молчал и проглатывал обиды, Танос изливал их в ядовитых текстах. Там, где Су Бон чувствовал боль, Танос чувствовал лишь топливо для своего творчества.И очень скоро Танос затмил его полностью. Его так и называли даже друзья, знакомые, а вскоре и родственники. «Как там Танос?», «Танос, иди выпьем», «Танос, ты где пропадаешь?» Су Бон растворялся в этом образе, как в кислотной ванне. Это было проще, чем быть собой. С родителями, на удивление, он полностью не порвал. Иногда, раз в несколько недель, на него находило странное, ноющее чувство вины или долга, и он звонил отцу. Разговоры были короткими, умещаясь в рамках дежурных фраз: «Как дела?», «Деньги есть?», «Здоровье ничего?» Долго говорить он не мог - давила неловкость, годами копившееся непонимание. А видеться… Видеться он не мог вообще. Он не приезжал к ним уже два года. Слишком боялся, что за порогом старого дома его снова ждет тот самый маленький мальчик, который давал клятву. И которому он так бездарно изменил. Таносу было проще. Танос не боялся мальчиков из прошлого. Поэтому Танос оставался. Танос не просто смирился со своими маниакальными фазами грусти и полного отчуждения от мира - он научился любить их. Вернее, любить ту творческую энергию, что они в себе несли. В эти периоды музыка вела себя иначе - она не просто приходила, она вгрызалась в него, требовала выхода, диктовала строчки, обжигающие своей откровенностью. Его текста становились ещё живее, ещё острее, ещё безжалостнее к себе и ко всем вокруг. Он выворачивал свою боль наизнанку и делал из неё хиты. В этом был какой-то извращённый катарсис. Но были и другие дни. Дни, когда не было сил даже на музыку. Когда единственным желанием было перестать существовать. Лежать и смотреть в потолок, пока сознание не отключится само собой. Эти провалы он заглушал как мог в свои «обычные» периоды - тусовками, алкоголем, шумом, бесконечным движением, лишь бы не оставаться наедине с этой тишиной внутри. Но долго так продолжаться не могло, верно? У всего есть конец. А у самообмана - тем более. Рано или поздно маска должна была прирасти к лицу так, что снять её было бы уже невозможно, или же… треснуть.

***

Понедельник. День, который у нормальных людей ассоциируется с началом недели, с планами, с суетой. Для Таноса это был просто ещё один день в вакууме. Никуда не надо. Работать - он не работал на «нормальной» работе, считая это уделом обывателей. Новый альбом был записан и выпущен, а значит, можно было с чистой совестью отдыхать. «Отдыхать» — это громко сказано. Это означало существовать в режиме автопилота, пока внутренний генератор снова не накопит энергии для нового витка. Он встал в 15:40. Резкий, пронзительный звук будильника, выставленного на случай, если «вырубит» слишком надолго, разорвал тишину квартиры, похожей на склеп. Он не открыл глаза, а просто с силой шлёпнул по телефону, отправив назойливый сигнал куда то в мрак. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника из кухни. Воздух был спёртым, пахшим пылью, остывшим кофе и невыветренным одиночеством. Лучи слабого зимнего солнца безуспешно пытались пробиться сквозь слой пыли на жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. Танос лежал на спине, уставившись в потолок. Мысли текли лениво и обрывочно, как титры после длинного и бессмысленного фильма. В голове стучало похмелье - не от алкоголя, а от жизни. От вчерашней(?) тусовки, которая уже стёрлась в одно цветное, но бессмысленное пятно. От слов, сказанных просто так, для красного словца. От пустоты, которая оставалась, когда стихал шум и гас свет. Он потянулся к пачке сигарет на тумбочке, зажал одну в зубах, но не закурил. Просто подержал, чувствуя горьковатый вкус табака на губах. День только начался. Вернее, он только начал в него вползать. И он уже чувствовал смертельную усталость. Не физическую. Ту, что глубже. Ту, что в костях и в душе. Где-то там, под толстым слоем цинизма и напускной бравады Таноса, тихо шевелился Су Бон. И ему было хуже всего. Танос все же заставил себя подняться с кровати. Движения были медленными, механическими, будто он управлял своим телом дистанционно, с помехами в сигнале. Сигарета всё так же болталась у него во рту, не зажжённая. Он любил курить - этот ритуал успокаивал, давал иллюзию контроля. Но в эти дни, когда внутри всё было выжжено дотла, он не прикуривал. Сам не мог бы объяснить почему. Возможно, срабатывал какой-то извращенный инстинкт самосохранения: если не поджигать - то это тебя не убьет. А Таносу и так было настолько хуево, что дополнительно убивать себя казалось излишним. Или, может, в этом жесте была другая правда, в которой он не хотел признаваться даже самому себе: жить, пусть самую малость, пусть через силу, но всё же хотелось. Эта не зажжённая сигарета была его странным пактом с жизнью. Белым флагом в его личной войне. С этим символом ложного спокойствия он побрёл на кухню. По пути взгляд зацепился за приоткрытую дверцу ванной. Он прошёл мимо, сделал два шага, замер, резко развернулся и с силой захлопнул створку. На душе стало чуть спокойнее. На кухне он поставил чайник, и пока тот набирался сил, чтобы завопить, уткнулся в телефон. Лента в соцсетях вызывала тошнотворную скуку - однотипные селфи, фейковые улыбки, показная успешность. От этого становилось еще более одиноко и пусто. Он зашел в комментарии под своими же постами. И настроение, как ртутный столбик в лихорадке, упало ещё ниже. Он презирал своих фанатов. Искренне считал их идиотами. То ли за то, что они слушали его унылое нытьё, возводя его в культ, то ли за те абсурдные, порой до жути глупые вещи, которые они писали. «И эти люди… любят меня? — пронеслось в голове. — За что?» И этот вопрос «за что?» звучал в его случае двусмысленно: и как презрение к их вкусу, и как немой крик непонимания — как можно любить то, что является одним сплошным дефектом? Идиоты. С отвращением он швырнул телефон на диван. В этот самый момент чайник пронзительно взвыл, оповещая, что вода вскипела. Ритуал продолжался. Он налил кипяток в кружку, наблюдая, как чайный пакетик медленно отдаёт воде свой цвет. Он уже потянулся к кружке, чтобы наконец обжечь губы и хоть как-то почувствовать себя живым, но в эту же проклятую секунду его телефон взорвался вибрацией и навязчивым рингтоном. Первым порывом было швырнуть аппарат в стену, чтобы раз и навсегда заткнуть этот звук. Но рука, вопреки желанию, сама потянулась к экрану. Механическое «What's up?» сорвалось с его губ голосом, сиплым от невыкуренной сигареты и несказанных слов. Было мерзко. — Танос! Голос в трубке был слишком громким,слишком живым и слишком знакомым. Это была Сэ Ми. Его лучшая, пожалуй, единственная по-настоящему близкая подруга. А это означало одно — ни о каком спокойствии и уединении сегодня не могло быть и речи. Её звонок всегда был как торнадо, сметающий все его мрачные настроения. Нравилось ему это или нет. Голос Сэ Ми в трубке был таким же ярким и настырным, как неоновая вывеска в ночи. Он резал слух, но одновременно с этим заставлял что-то ёкнуть внутри — что-то, что не было ни злостью, ни раздражением. Скорее… облегчением. — Ты жив ещё или уже окончательно перегнил в своей берлоге? — выпалила она, не дожидаясь ответа. Он мычаньем, которое было больше похожим на стон, выдавил из себя: —Процесс идёт полным ходом. Звонком лишь ускорила. — Молчи, кисляй! — парировала Сэ Ми, и он почти физически представил, как она закатывает глаза. — Собирай свою потрёпанную тушку. Встречаемся у того самого кофешопа через сорок минут. — Ми… — он попытался вставить нотку протеста, но она уже не слушала. — Никаких «Ми»! Ты не вылезал оттуда три дня, все твои сторис — это потолок и сигаретный дым. Мне надоело это видеть. Так что либо ты приходишь сам, либо я прихожу к тебе. Выбирай. Она повесила трубку, оставив его наедине с гудком и нависшей угрозой вторжения. Танос опустил телефон и снова поймал себя на том, что уголки его губ предательски дёрнулись вверх. Чёртова Сэ Ми. Она была единственным человеком, который не боялась лезть в его ад с благими намерениями и ухваткой бульдозера.Он с отвращением посмотрел на не тронутый чай, на не зажжённую сигарету, всё ещё зажатую в пальцах. Мысль проигнорировать её и снова нырнуть в пучину одеял была сильной, почти непреодолимой. Но образ разъярённой Сэ Ми, ломающей его дверь, был куда ярче. С проклятием он поднялся, наконец-то швырнул сигарету в урну и побрёл в душ. Ледяная вода на несколько минут вернула его в тело, отмывая не столько грязь, сколько ощущение небытия. Он не смотрел в зеркало, пока брился - делал это на ощупь, механически. Через сорок минут, одетый во всё чёрное и с наушниками в ушах, он уже стоял у дверей кофейни. Изнутри доносился смех Сэ Ми - громкий, заразительный, настоящий. Он сделал глубокий вдох, толкнул дверь. Она сидела за столиком у окна и сразу же поймала его взгляд. Её глаза блестели. —Ну наконец-то! Она пододвинула ему чашку с чем-то, что выглядело как гипертрофированный десерт с взбитыми сливками и шоколадом. Его кофе. Именно тот, от которого он ворчал, но всегда пил. Танос грузно опустился на стул, снял наушники. —Надеялся, ты хоть здесь дашь мне умереть в тишине. — Умирать будешь потом, — отрезала она, беззастенчиво изучая его лицо. — Сначала расскажешь, что за приступ самокопания на этот раз. И не ври, что ничего. У тебя на лице написано «ненавижу весь мир, но больше всего себя» Он хмыкнул, отхлебнул сладкую бурду. Противно. И чертовски вкусно. Как будто Сэ Ми своим нахрапом и этим кофе выдергивала его за шиворот из мрачного омута и насильно сажала за стол в мире живых. И самое удивительное — ему, ненавидящему всё на свете, почему-то становилось чуточку легче. Всего на чуточку. Но иногда и этого было достаточно. — Ладно, — начал Танос, сдавливая в пальцах холодную металлическую ложку. Голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Приступ самокопания, да? Не уверен, что стоит вываливать на тебя это дерьмо. Оно… липкое. — Ага, конечно, — хмыкнула Сэ Ми, прокручивая ложку в своей чашке. — Ты не выбираешь «делиться» по-дружески, Танос. Ты либо плывёшь со мной, либо тонешь в своём болоте. И да, это я диктую правила. Он усмехнулся. Внутри всё ныло привычной болезнью, но внешне он выглядел почти невозмутимо. — Ты знаешь, что я могу вообще ничего не сказать. Просто молчать и смотреть на то, как ты бесишься. — Слушай, — перебила она, наклоняясь чуть ближе, — я уже научилась понимать тебя без слов. Видел бы ты себя со стороны: глаза пустые, губы сжатые, пальцы играют с ложкой, будто ты можешь сломать её любой минутой. Он резко отставил чашку, и фарфор звякнул о блюдце. Её слова, точные и безжалостные, достигли цели. Но привычная защита — раздражение — уже поднималась внутри, как щит. — Браво, доктор. Блестящий анализ. Мир рушится, Сэ Ми. Он всегда рушится. Особенно когда я рядом. В этом и есть моя магия, okay? — Ну, — Сэ Ми не отступала, — тогда почему ты ещё здесь? Почему не спрятался под одеяло и не залез в свою берлогу? Он посмотрел на неё. Молча. И впервые за утро почувствовал лёгкое, почти смущённое движение в груди. — I don't know , — признал он тихо. — Может, потому что кто-то всё-таки звонит и ломает мою тишину. — Правильно, — сказала она с хитрой улыбкой. — Потому что кто-то, и это не я, уже начал скучать. Он хмыкнул. «Кто-то» — это она. И именно она. Он не мог сказать, что рад этому. Но чувствовал это. Лёгкое тепло, которое странным образом казалось настоящим. — Ладно, — наконец сказал Танос, — рассказывай. Что у тебя нового, кроме того, что ты устроила мне утро в стиле «турбопсихотерапия»? Сэ Ми рассмеялась — тот самый смех, который мог одновременно и раздражать, и лечить. — Ну, — сказала она, — я могу начать с того, что ты всё ещё такой же идиот, как и месяц назад. Но это, знаешь, нормально. Главное, чтобы ты понимал, что идиотство твоё не должно убивать тебя. Он взглянул на неё. И все острые, язвительные ответы, что вертелись на языке, растаяли без следа.Молчание висело между ними, но в этот раз оно не давило, а слегка… согревало. Танос сделал глоток кофе. Горьковато-сладкий вкус разлился по языку, а вместе с ним пришло странное ощущение: что-то внутри слегка ослабло. Маленькая победа. Маленький шаг из мрачного пузыря. День тянулся, как жвачка, растягиваясь в сладкой, почти что сонной истоме. Они всё ещё сидели в кофейне, допивая уже остывшие напитки и перебрасываясь ленивыми репликами. Воздух между ними стал другим — более спокойным, менее напряжённым. Танос даже позволил себе пару раз рассмеяться по-настоящему, не едким, коротким смешком, а чем-то более лёгким. Именно в этот момент Сэ Ми, подперев щёку рукой и наблюдая, как он наконец-то расслабился, произнесла: —Ладно, тут уже начинает пахнуть застоем. Пора сменить обстановку, что скажешь? Танос тут же нахмурился, словно её слова сорвали невидимый предохранитель внутри него. Вся его только что обретённая лёгкость испарилась, сменившись привычной обороной. —Нет, — отрезал он, отодвигая свою пустую кружку. — Никаких тусовок, Ми. У меня нет настроения на эти громкие сборища. Я и так сегодня исчерпал лимит на социализацию. Но Сэ Ми только усмехнулась, её глаза блеснули азартом. Она уже вскочила на ноги, энергично собирая свою сумку. —Ой, всё, заткнись уже со своим нытьём! — она взмахнула рукой, отмахиваясь от его протеста как от назойливой мухи. — Ты будешь сидеть здесь до вечера и снова впадёшь в спячку, а я не позволю. Я не для того тебя откапывала, чтобы ты снова зарылся. — Ми, я серьёзно, — его голос приобрёл металлические нотки, но она уже накидывала куртку. — Я тоже серьёзно! — парировала она, подбирая его же чёрную куртку со стула и швыряя её ему в лицо. — Либо ты идёшь со мной добровольно, либо я тебя протащу через весь город за шиворот, и будет некрасиво. Выбирай. Он поймал куртку, сжав ткань в кулаках. Внутри всё сопротивлялось, кричало о том, что нужно вернуться в тишину и темноту, что это единственное безопасное место. Но он посмотрел на её упрямое, озарённое дерзкой улыбкой лицо и почувствовал, как его собственное сопротивление тает, как лёд под внезапным лучом солнца. — Чёрт тебя дери, — беззлобно выдохнул он, с неохотой надевая куртку. — Уже! — торжествующе воскликнула Сэ Ми, хватая его за рукав и таща к выходу. — Не бойся, я тебя в хорошие руки передам. Ну, в относительно хорошие. Он позволил ей вести себя, всё ещё ворча себе под нос, но уже без прежней ярости. Где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и усталости, шевельнулось крошечное, почти забытое чувство — любопытство. Может, она и права. Может, сегодня можно не тонуть. Они шли уже минут двадцать, и все эти двадцать минут Танос изводил Сэ Ми одним и тем же, как заевшая пластинка: — Нам скоро? — Ну долго ещё? Он прекрасно знал, куда они идут. Улицы были как шрамы на карте его памяти — он узнавал каждый поворот, каждый надоевший фасад. Но он должен был как-то отомстить за свой испорченный покой, верно? Хотя бы вот этим мелким, назойливым квохтаньем. Сэ Ми лишь фыркала, ускоряя шаг, будто слышала эти вопросы ежедневно и знала, что лучше не отвечать серьёзно. Танос же упорно тянул их разговор к раздражению, маленькая месть за утраченное утро. Ещё минут пятнадцати упорного бухтения — и они наконец замерли перед целью. Бар. Один из самых... ненавистных для Таноса в этом городе. Не потому что там было плохо. А потому что слишком много воспоминаний прилипло к его стенам, как старая жвачка к подошве — мерзких, неудобных, таких, которые хочется соскрести и забыть. Он уставился на неоновую вывеску, которая мигала похабно-весёлым розовым светом. «Oblivio». Ирония была настолько толстой, что её можно было резать ножом. Десять секунд он просто стоял, ощущая, как холодная волна прошлого поднимается по спине. Но тут дверь распахнулась, и наружу вырвался оглушительный вал музыки, смеха и гула голосов. Звук ударил его по вискам, как физическая пощечина. Он резко встряхнул головой, сгоняя прочь наваждение. — Ну че встал? — дёрнула его за рукав Сэ Ми, уже загоревшаяся азартом. — Передумал? — Заткнись, — буркнул он, но шагнул вперёд, за порог. И тут же его накрыло. Первое, что бросилось в глаза -это люди. Их было неестественно много, они кишели, как муравьи, заполняя каждый сантиметр пространства. Громкая музыка, гул десятков одновременных разговоров, звон бокалов - всё это сливалось в один оглушительный рёв. Этот бар никогда не знал тишины, и сегодня этот шум резал его по живому, впивался в мозг, как раскалённая спица. Раздражало. Пытаться протиснуться к барной стойке было всё равно что пробиваться через плотную толпу на концерте. Он чувствовал на себе чужие взгляды, прикосновения, слышал обрывки чужих жизней, и всё это вызывало у него тошнотворное раздражение. Но Сэ Ми, будто родившаяся в этой какофонии, ловко лавировала между телами, таща его за собой. Она кого-то узнавала, кому-то кивала, и вот они уже сидели на двух единственных свободных табуретах у самого края стойки. — Ну? — она уже изучала меню с видом полководца, выбирающего стратегию. — Что будешь? Твоё обычное депрессивное пиво или рискнёшь на что-то с градусом повыше? Танос мрачно оглядел помещение, чувствуя, как знакомые стены давят на него. —Я буду то, что быстрее всего отключит мне мозг, — пробормотал он, отворачиваясь от навязчивой улыбки бармена. — В этом месте я не собираюсь оставаться в сознании надолго. Сэ Ми поняла намёк с полуслова. Её взгляд скользнул по его застывшему, почти отрешенному лицу, и она кивнула бармену, отчеканивая: — Бармен, нам, пожалуйста… — голос Сэ Ми звучал сухо, отстранённо, но сам он уже почти не слушал. Внутри всё клокотало: мысли, воспоминания, раздражение, странное возбуждение. Он пытался понять, как сейчас не сойти с ума. Миллион раз проклинал себя за то, что не притворился мёртвым и не проигнорировал её звонок. Если бы он остался в своей берлоге, сейчас мог бы быть где угодно - только не здесь, среди этого шума, этих людей, этого света, который режет глаза. Перед ним с глухим стуком поставили стакан. В нём плескалась жидкость цвета тёмного янтаря. Он уставился на неё, пытаясь силой воли найти в этих глубинах хоть каплю спокойствия. — Что это? — его голос прозвучал хрипло, будто сквозь песок. Сэ Ми лишь рассмеялась — громко, беззастенчиво, и этот звук на мгновение пронзил его внутренний шторм. —То, что прописал доктор, — она хлопнула его по плечу, и прикосновение её ладони было одновременно и шлепком, и опорой. — Приди в себя. Я ненадолго! И она скрылась в толпе, оставив его наедине с демоном в стакане. Танос сжал пальцы на прохладном стекле. Контроль. Нужно сохранить контроль. Он сделал первый глоток. Огонь прошёлся по горлу, заставив содрогнуться. Второй — принёс с собой волну тепла, которая начала размывать острые углы его тревоги. Третий... Третий запустил цепную реакцию.Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Шум бара из оглушительного рёва превращался в приглушённый гул, будто кто-то вывернул регулятор громкости реальности. Краски стали ярче, свет - размытым и мягким. Внутренний голос, обычно такой язвительный и критикующий, начал замолкать, уступая место странному, лёгкому головокружению.Когда Сэ Ми вернулась, перед ним стояли уже три пустых стакана. И что-то в нём сломалось - или, наоборот, встало на место. Его поза стала более расслабленной, движения - плавными, почти грациозными. Лёгкая, почти незаметная улыбка играла на его губах. — Ну что, — растянула она, подпирая подбородок рукой и изучая его с видом учёного, наблюдающего за интересным экспериментом, — похоже, пациент жив. И даже в хорошем настроении?

«Когда ты постоянно носишь броню, начинаешь забывать, каково это — чувствовать что-то кожей.

А не через слой стали и сарказма»

Он медленно повернул к ней голову, и его взгляд, обычно острый и колючий, теперь был томным и немного затуманенным.

«В такие моменты, ты как будто стоишь на краю крыши с завязанными глазами.

Не знаешь,шагнешь ты

вперёд или назад...

или просто рухнешь вниз»

— Настроение… да ну, — пробормотал он, с лёгкой улыбкой. — Боже, — он рассмеялся вдруг, тихо и с изумлением. — Я почти... танцую. Сидя. Это новый уровень деградации или просветления?

«Взлетишь.. Или разобьешься?»

— Это называется «расслабление», гений, — Сэ Ми улыбнулась, и в её улыбке было что-то материнское и торжествующее одновременно. — Попробуй, не укусит. — Ох, уже укусило, — он покачал головой, но его плечи наконец-то расслабились. — Просто... странно. Словно я годами носил кожу наизнанку, а сегодня вдруг надел её правильно. Он посмотрел на неё, и его взгляд стал серьёзнее. —Спасибо, что вломилась ко мне с этим дурацким звонком. И затащила сюда силой. — Всегда пожалуйста, — она чокнулась с ним. — Кто же ещё будет вытаскивать тебя из твоей скорлупы, как не я? — Nobody, — признал он с лёгкостью, которая удивила его самого. — Абсолютно никто.

«Иногда дружба – это не спасение, а молчаливое присутствие рядом, когда твой друг тонет. Ты не можешь вытащить его на берег, но можешь разделить с ним его последние минуты»

— Вот и я о том же, — её голос прозвучал мягко, но с непоколебимой уверенностью. Она подняла свой бокал, и в её глазах плясали озорные искорки. — Выпьем? Просто... за то, что ты здесь. Он посмотрел на свой стакан, потом на неё. И в его взгляде, обычно таком отстранённом, промелькнуло что-то тёплое, почти смиренное. —Выпьем, — согласился он, и его голос потерял привычную хрипотцу, став почти что мягким. Они чокнулись. Снова. Звон стекла прозвучал как начало чего-то нового, как маленький обряд, отмечающий перемирие с самим собой. Ещё несколько стопок - и последние баррикады рухнули. Контроль не просто ослаб - он испарился, уступив место чему-то древнему, дикому, первозданному. Танос не изображал раскрепощённость - он ею стал. Каждое движение, каждый жест исходил из самой сердцевины его существа, лишённый фильтров и призм. Танос стал Таносом. Он влился в пёструю компанию у барной стойки - сборище призраков с нечёткими чертами и громкими, немного хриплыми голосами, которых он даже не вспомнит на утро. Сейчас они были его самыми близкими друзьями, его братьями и сёстрами по оружию против тишины и одиночества. Он чокнулся со случайным парнем в потрёпанной косухе, выкрикивал тост, которого никто не понимал, но все поддерживали гулким одобрением. Его рука лежала на плече у девушки с розовыми волосами, и он что-то говорил ей прямо в ухо, заставляя её заливаться смехом - хриплым, сиплым от сигарет и ночи. Да, алкоголь и всё остальное - это яд. Он знал это. Чувствовал это на вкус - горьким привкусом на языке по утрам, тяжёлым свинцом в конечностях, пустотой в глазах. Это был билет в один конец в никуда. Но сегодня... сегодня этот яд был противоядием. Единственным щитом против внутреннего вихря, отмычкой, вскрывающей сейф, где хранилось всё, что он так тщательно хоронил. Границы его «я» расплылись окончательно. Музыка проникала прямо в кости, голоса окружающих сливались в единый, гипнотизирующий гул, а кайф был не просто ощущением - он был новой реальностью. И это пугало до мурашек. Но в этом страхе была и пьянящая свобода. Не нужно было анализировать, вспоминать, соответствовать. Можно было просто чувствовать. Быть сосудом. Быть проводником. Быть ничем и всем одновременно. Его взгляд сквозь дым и мельтешение тел поймал Сэ Ми. Она стояла у стены, в тени, и наблюдала. В её глазах не было ни осуждения, ни восторга. Там было понимание. Была лёгкая, почти невидимая грусть. Было молчаливое разрешение на это падение. Она знала, что иногда нужно коснуться дна, чтобы от него оттолкнуться. Танос поднял свой стакан в её направлении. Немой тост. Признание. Благодарность за её роль в этом безумии. А затем развернулся - и снова нырнул в омут. Который наконец, накрыл его с головой.

***

Вторник. 12:03 Резкий, спазмирующий толчок где-то под рёбрами. Горький привкус во рту. Танос с трудом оторвался от подушки, мир поплыл перед глазами, и волна тошноны накатила с такой силой, что он едва успел докатиться до ванной. Он рухнул на колени перед унитазом, и его вывернуло с надрывным, животным звуком. Тело содрогалось в конвульсиях, выплёвывая остатки вчерашнего безумия. В голове стучало только одно: «биомусор... полнейший биомусор...» — Ебанное дерьмо... — выдохнул он хрипло, с трудом переводя дух. Слюна и слёзы текли по лицу. Он облокотился лбом о прохладную плитку стены, пытаясь унять дрожь в коленях. Он ещё не смотрел в зеркало - и не собирался. Одно лишь представление о том, что он может там увидеть - бледное, опустошённое лицо с пустыми глазами - вызвало новый приступ рвоты. Желудок скрутило пустой, болезненной судорогой. Когда позывы наконец отступили, он с трудом поднялся на ватных ногах и побрёл обратно в комнату. Ноги подкосились, и он рухнул на кровать, зарывшись с головой в одеяло, пытаясь соорудить кокон, который защитит его от всего мира. От самого себя. Противно. Противно. Сквозь зубы,сдавленно, почти как мантру, он повторял это слово. От каждого вздоха пахло перегаром и смертью. Это самоотвращение, густое и липкое, подступало к горлу комом, давило на глаза. Вот-вот, и он расплачется, как последний слабак. Рука беспомошно заковыляла по тумбочке, пока пальцы не наткнулись на спасительную пачку. Сигарета. Он засунул её в рот с почти истеричной жадностью и зажав фильтр между губами, не зажигая, просто почувствовав знакомый шершавый вкус бумаги на языке - почувствовал облегчение. Но что-то было не так. Голова раскалывалась не только от похмелья. Тупая, давящая боль за глазами, будто кто-то тупым ножом ковырялся в его мозге. Он потеребил пальцами виски, но это не помогало. Раздражение, знакомое и едкое, подползало снова. Сил не было вообще ни на что, но рука сама потянулась к телефону. Яркий свет экрана вонзился в воспалённые глаза, как раскалённая игла. Сообщения. Десятки уведомлений, одно за другим, от одного и того же контакта — «Сэ Ми» Они всплывали на экране, как немые укоры, от которых свело желудок. «Ты дошел?», «Чувак, ну ты раздал вчера», «Как ты?», «Танос? Ты жив?» Он молча прокрутил их вниз, не в силах оторвать взгляд. Каждое прочитанное слово отдавалось новым витком тошноты. Он вышел из чата, не ответив. Это и был ответ. Достаточный. Честный. Он швырнул телефон в ноги, и тот отскочил на пол с глухим стуком. Не было сил притворяться, выдавливать из себя что-то, что хоть отдалённо напоминало бы человеческие эмоции. Он откинулся на подушку, не выпуская изо рта не зажжённую сигарету, уставившись в потолок. В голове, поверх гула похмелья и назойливого звона в ушах, пронеслась чёткая, ледяная мысль, от которой перехватило дыхание и сжалось сердце: «Со мной что-то не так» Стало страшно. Неужели ему правда нужна помощь? Не та, что выражается в очередной порции алкоголя или в навязчивых звонках Сэ Ми, а настоящая, профессиональная? Рука сама потянулась к тумбочке, нащупала зажигалку. Металл холодно упёрся в ладонь. Он закурил. Снова подвёл себя, предал собственное правило. Но он больше не мог терпеть эту внутреннюю бурю. Что значит — «нужна помощь»? Я что, больной? Мысль ударила с новой силой, отдаваясь эхом в висках. А если да? К кому вообще обращаться? Психолог? Психиатр? Или, может, сразу ложиться в психушку, пока не стало совсем поздно? Танос не знал. Но одно он понимал с пугающей ясностью: так больше жить нельзя. Он уже начал ловить себя на том, что слишком пристально, почти с надеждой, смотрит на дверные ручки, на острые углы мебели, думая о вещах, которые даже мысленно было страшно озвучивать. С этим вообще можно жить? И что это за «это» такое, что медленно пожирает его изнутри? И почему вообще мысль о «помощи», пришла ему так резко и импульсивно? Танос потянулся к телефону, упавшему на пол. Он открыл браузер и попытался описать свои симптомы. Но когда начал формулировать запрос, стало только хуже. Слова расплывались, не желая складываться во что-то цельное и понятное. Что вообще не так? Он стиснул зубы, чувствуя, как нарастает паника. Не могу работать. — Усталость? Не хочу работать.— Ленивый ублюдок? Не хочу ничего.— Депрессия? Что, чёрт возьми, ему написать? И тогда он выдавил из себя самое главное, самое страшное, то, что сидело в глубине души и отравляло всё остальное: Не хочу существовать, но и не хочу умирать. Палец дрогнул, нажимая на «Enter» Поисковая выдача выдала ему несколько ссылок на статьи о депрессии, тревожности, выгорании. И один из первых результатов - «номер телефона доверия: круглосуточная психологическая помощь» Танос замер, смотря на экран. Сигарета догорала у него в пальцах, осыпая пеплом на простыню. Так всё-таки... психиатр? Не просто «плохой день» или «устал», а реальная проблема? Признание этого казалось самым унизительным и одновременно самым освобождающим поступком в его жизни. Он не стал звонить сразу. Просто сохранил номер в контакты с пометкой «На всякий случай»