Nitro и яд

Жизнь бессмысленна, правда? Скучная работа, серый офис, жалкие копейки, которые даже не стоят того, чтобы ради них просыпаться. Каждый день — одно и то же: потолок, который давит, стены, которые сужаются, люди, чьи улыбки фальшивы, а слова пусты. Минхо давно перестал верить, что в этом есть какой-то смысл. Зачем вставать? Зачем дышать? Зачем притворяться, будто ему что-то интересно, будто он хочет чего-то большего, когда на самом деле всё уже давно превратилось в бесконечную, унылую петлю? Но потом наступает вечер. И тогда — только тогда — в его мрачном, выжженном мире появляется огонь. Темные глаза, в которых вспыхивает ненависть при одном лишь его взгляде. Черные волосы, растрепанные ветром после очередной бешеной гонки. Узкая талия, которую так и хочется обхватить, притянуть к себе, почувствовать, как тело Джисона напрягается в его руках, как он пытается вырваться, но не может — потому что Минхо сильнее, потому что он не отпустит. — Опять проиграл, — Минхо усмехнулся, наблюдая, как Джисон вышел из машины, сжимая кулаки. — Уже даже не удивляюсь. — Заткнись, — Джисон бросил ему взгляд, от которого по спине пробежал горячий трепет. — Ты просто везучий ублюдок. — Везучий? — Минхо медленно подошел ближе, наслаждаясь тем, как Джисон не отступает, как его грудь тяжело вздымается, как его губы искривляются в той самой гримасе, которую он обожает. — Или ты просто не можешь признать, что я лучше? Он знает, что это бессмысленно. Знает, что Джисон никогда не сдастся, никогда не скажет ему правду. Но это неважно. Потому что в эти моменты — когда Джисон пылает, когда его голос дрожит от ярости, когда он готов разорвать его на части — Минхо чувствует себя живым. И если для этого нужно снова и снова поджигать этот фитилек, если нужно провоцировать, дразнить, заставлять Джисона ненавидеть его ещё сильнее — он будет делать это. Потому что в этом — его единственный смысл. И Минхо с особым трепетом собирается на каждую гонку с Джисоном, продумывая каждый жест, каждый взгляд, каждый поворот головы, который заставит того на доли секунды задержать на нем внимание. Он тщательно подбирает облегающую экипировку, подчеркивающую каждую линию его тела, зная, что даже мимолетный взгляд соперника будет вымученным и раздраженным, но все равно — состоявшимся. Ему нравится, когда девушки томно обвивают его руками, делая откровенные комплименты, но не потому что ему важно их внимание, а потому что в эти моменты он может наблюдать, как Джисон стискивает челюсть, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки — не от ревности, нет, никогда от нее, а от того самого жгучего, невыносимого чувства поражения, которое Минхо так мастерски в нем разжигает. А еще он обожает эти моменты, когда Джисон делает вид, будто не замечает его, будто Минхо — просто пустое место, не стоящее даже взгляда. Это дает ему прекрасную возможность разглядывать его столько, сколько душе угодно — изучать каждый изгиб тела, скрытого под гоночным костюмом, провожать взглядом узкую талию, бедра, ту самую упругую задницу, которая так заманчиво вырисовывается, когда он наклоняется к машине. Но больше всего Минхо любит, когда Джисон сам подходит к нему вплотную, когда между ними остается лишь пара сантиметров, и он может чувствовать его дыхание, горячее и прерывистое от злости, когда каждое слово, каждое оскорбление, брошенное сквозь зубы, звучит как самая сладкая угроза. В эти мгновения мир вокруг будто вспыхивает яркими красками, и Минхо понимает, что будет провоцировать его снова и снова, будет подливать масла в огонь их бесконечного противостояния, пока Джисон не сдастся, не признает свое поражение. Но он знал — Джисон никогда не сдастся. Не сегодня. А сегодня гонка не с Джисоном, а значит, можно не стараться, можно натянуть старую, потрепанную экипировку, в которой он когда-то впервые обогнал его на повороте, можно не расчесывать волосы, позволив им беспорядочно падать на лоб, можно даже не наносить одеколон — тот самый, с горьковатыми нотами, от которого Джисон морщится, будто чувствуя яд. Сегодня можно позволить себе быть неидеальным, неряшливым, обычным — потому что того, ради кого он всегда стремится быть лучше, сегодня не будет. Но где-то в глубине, в самой потаенной части сознания, Минхо все равно надеется. Надеется, что он появится. Надеется, что бросит на него взгляд — даже презрительный, даже полный ненависти. Потому что даже ненависть Джисона — это то, ради чего стоит просыпаться по утрам.

***

Темнота уже сгущалась над треком, проглатывая последние отблески заката, окрашивая поле в глубокие синие тона, пропитанные предвкушением скорости и адреналина. Минхо медленно шел по территории, ощущая под ногами жесткий асфальт, вдыхая запах бензина и горячего металла — ароматы, которые давно стали для него чем-то вроде домашнего уюта. До гонки оставалось меньше двух часов, и этого времени хватало с лихвой — размяться, проверить машину, насладиться тем, как его сегодняшний соперник нервно курит в сторонке, уже заранее зная, что проиграет. Снова. Как и все до него. Он зашел в помещение, где механики возились с машинами, склонившись над двигателями, словно хирурги над телами, — их работа была священнодействием, и Минхо это уважал, даже если никогда не говорил об этом вслух. Его взгляд сразу же выхватил Чана, который только что вылез из-под его машины, весь измазанный в масле и чем-то еще, что оставляло темные разводы на его руках и лице. Чан окинул Минхо оценивающим взглядом, и на его лице тут же отразилось отвращение. — Ты сегодня прямо уродец, — процедил он, вытирая руки тряпкой, которая, впрочем, была не намного чище его самого. Минхо фыркнул, проходя мимо, даже не удостоив ответом этот очевидный факт. — Сил нет, — бросил он через плечо, небрежно, как будто это объясняло все — и нечесаные волосы, и старую экипировку, и отсутствие даже намека на тот самый одеколон, который Чан обычно ненавидел за его навязчивость. Сынмин, стоявший неподалеку со стаканом кофе в руках и растрепанными, как после бури, волосами, только усмехнулся, наблюдая за этой сценой. — Да ты всегда так выглядишь, — заметил он, делая глоток, и в его голосе звучала та самая снисходительность, которая так бесила Минхо. Но сегодня он не стал затевать спор. Вместо этого, он просто прошел мимо Сынмина, нарочито задев его плечом, достаточно сильно, чтобы тот едва не расплескал кофе. — Поздороваюсь с Саном, — бросил Минхо, оскалившись в хищной улыбке, которая не сулила ничего хорошего его сегодняшнему сопернику. Он вышел на поле, где уже собирались зрители — шумная, возбужденная толпа, жаждущая зрелища, крови, крушений. Минхо глубоко вдохнул, вбирая в себя этот воздух — пропитанный пылью, бензином и чем-то еще, чем-то неосязаемым, но таким важным. И направился к своему сопернику, чтобы унизить, чтобы напомнить, что он проиграет. Как всегда. Минхо подошел к Сану медленно, с нарочитой небрежностью, покачиваясь на каждом шагу, словно ветер, который вот-вот сорвется в ураган. Его руки были засунуты в карманы, плечи расслаблены, но в каждом движении чувствовалась та самая хищная грация, которая заставляла окружающих инстинктивно отступать на шаг. Фанаты, столпившиеся вокруг Сана — те самые, что уже завтра забудут его имя после разгромного поражения — затихли, ощутив напряжение, витающее в воздухе. Минхо протянул руку для рукопожатия, но Сан лишь скептически окинул ее взглядом и высокомерно поднял подбородок, демонстрируя, что не намерен опускаться до таких формальностей. — Ох, — Ли усмехнулся, опуская руку, но его улыбка не стала менее опасной от этого. — Приготовил салфетки? — Для чего это? — Сан нахмурился, но в его голосе уже проскользнула капля раздражения. Минхо притворно ахнул, приложив руку к груди в театральном жесте, будто объяснял что-то очевидное ребенку. — Ну, чтобы вытереть слезы после проигрыша, конечно. Тот оскалился, резко шагнув вперед, но Минхо даже не дрогнул — лишь его улыбка стала шире, острее, обнажая зубы. — Эти же салфетки тебе пригодятся, — прошипел Сан. — Я подготовился, как никогда. Минхо слишком серьезно кивнул, выставив перед собой руки в шутливой защитной позе, но его глаза смеялись, холодные и безжалостные. — Ого, мне не терпится увидеть это воочию. Девушки в толпе захихикали, а Сан лишь закатил глаза, сквозь зубы процедив: — Ты слишком много о себе думаешь. Но Минхо уже сделал еще шаг вперед, сократив дистанцию до опасной. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме легкого презрения, руки оставались в карманах, но когда он ответил, его голос прозвучал как лезвие, рассекающее воздух: — Это не просто мысли. Это факты. И Сан, против своей воли, инстинктивно отпрянул. Минхо усмехнулся, разомкнув зубы в том самом выражении, которое заставляло даже самых самоуверенных соперников сжиматься внутри. Он небрежно махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Готовь свои грязные приемчики, — бросил он через плечо, уже отворачиваясь. — Потому что честно тебе не победить. И он пошел вдоль трибун, чувствуя, как адреналин начинает растекаться по венам, как каждая клетка его тела отзывается на предстоящую гонку. Это заводило. Мысль о том, что его правда никто не может победить, что он — не просто лучший, а единственный, кто способен разорвать этот трек на части, дарила ему не просто силы, а опьяняющую власть над всем, что происходило вокруг. Он ловил на себе взгляды — восхищенные, испуганные, ненавидящие — и знал, что сегодня снова заставит их всех задохнуться от скорости. Потому что Минхо не просто выигрывал. Он уничтожал. Он вернулся к механикам с той же небрежной походкой, с какой покидал их, но теперь в его движениях чувствовалось напряжение хищника перед прыжком. Он остановился перед Чаном, закинув руки в карманы, и наклонил голову, глядя на свою машину, которая блестела под тусклым светом гаражных ламп, словно черная пантера, готовящаяся к нападению. — Ну что, моя машинка готова? — спросил он, с нарочитым безразличием. Чан сложил руки на груди и прищурился, его лицо выражало раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Да, конечно, я тебе все тормоза перерезал, — ответил он сухо, но в его глазах мелькнула искорка вызова. Минхо рассмеялся, коротко и резко, как выстрел. — Они все равно не понадобятся. Он подошел к машине, медленно, словно гладя взглядом каждый ее изгиб, каждый блик на лаке, каждый след от прошлых гонок. Его пальцы коснулись холодного металла, скользнули по капоту, и он почувствовал, как под кожей начинает нарастать дрожь — та самая, что всегда предшествовала скорости. Он сел в кресло, опустившись в него так, словно это было продолжение его тела. Руки легли на руль, пальцы сжали его, и он закрыл глаза на секунду, вдыхая запах кожи, масла и бензина — запах, который для него был слаще любого парфюма. Шлем на голове, ремни затянуты. Он завел двигатель, и мир вокруг взорвался ревом. Звук, от которого содрогается земля, который врезается в грудную клетку и заставляет сердце биться в такт оборотам. Минхо улыбнулся, чувствуя, как машина дрожит под ним, как будто она живая, как будто она так же жаждет скорости, как и он. Он выехал из гаража, медленно, почти небрежно, но уже в этот момент все вокруг поняли — сейчас начнется что-то невероятное. Минхо резко ударил по газу, и машина рванула вперед, как выпущенная из лука стрела. Асфальт под колесами превратился в размытое пятно, трибуны слились в пеструю полосу, и только ветер, ревущий в уши, напоминал о том, что мир вокруг еще существует. Он влетел в поворот, не сбавляя скорости, руль в его руках повернулся резко, почти до упора, и машина, послушная каждому его движению, пошла в контрсмещение. Шины взвыли, цепляясь за дорогу, а сзади поднялось облако пыли, которое накрыло толпу зрителей, стоявших слишком близко. Кто-то закашлялся, кто-то засмеялся, но Минхо уже не видел этого — его глаза были прикованы к дороге, к следующему повороту, к следующему вызову. Второй поворот — резкий, почти под прямым углом. Он ударил по тормозам на секунду, ровно настолько, чтобы машина не сорвалась в занос, и тут же снова вдавил газ в пол. Двигатель взревел, стрелка тахометра рванулась в красную зону, и Минхо почувствовал, как кровь в его висках пульсирует в такт этому реву. Третий поворот — длинный, с плавным изгибом. Он прошел его почти не сбрасывая скорости, машина легла на бок, шины скрипели, но держали дорогу, и Минхо знал — он контролирует каждую секунду, каждую миллисекунду этого безумия. И когда он закончил круг, выехав обратно к стартовой линии, мир вокруг будто замер. Он снял шлем, и его волосы, взъерошенные ветром, упали на лоб. — Ну что, — сказал он, глядя на Чана, который стоял с невозмутимым лицом, но в глазах которого читалось одобрение. — Теперь можно начинать. Металлический стук захлопнутой двери еще не успел затихнуть, как воздух разрезали медленные, нарочито тягучие хлопки — не аплодисменты, а скорее издевка, растянутая намеренно, чтобы каждый удар ладоней отзывался унизительным эхом. Минхо поднял голову, и его взгляд сразу же наткнулся на темные, почти черные глаза Джисона, в которых плескалось столько отвращения, что этого хватило бы, чтобы отравить целый океан. Тот стоял в нескольких шагах, руки сложены на груди, поза кричала о вызове, о том, что он здесь не просто так — он пришел смотреть, оценивать, и, конечно же, злорадствовать. Минхо широко улыбнулся, обнажив зубы. — Привет, детка. Джисон закатил глаза так выразительно, будто пытался увидеть собственный мозг, а его губы сжались в тонкую белую полоску — немой, но красноречивый протест против этого прозвища. Но Минхо было плевать. Он оперся о свою машину, расслабленно, как будто эта встреча была для него не более чем приятным развлечением, и принялся оглядывать Джисона с ног до головы — свободные джинсы, обтягивающие бедра, серая футболка, слегка помятая, будто он только что вскочил с кровати, растрепанные волосы. Хищная улыбка расползлась по лицу, когда Ли, наконец, задал вопрос, на который уже знал ответ: — Неужели, пришел посмотреть на меня? Джисон фыркнул, резко, как будто пытался вытолкнуть из себя даже мысль о том, что это могло быть правдой. — Пришел посмотреть, как ты облажаешься. Минхо приподнял бровь, делая вид, что удивлен, хотя в его глазах читалось только наслаждение от этой перепалки. — Ты же в курсе, что этому не бывать. — Я знаю Сана, — Джисон скрестил руки еще плотнее, будто защищаясь от невидимой атаки. — И знаю, что он очень хорош. Минхо саркастично ахнул, притворно шокированно приложив руку к груди, и сделал шаг ближе, сократив дистанцию. — Прям лучше тебя? Джисон закатил глаза, но ответил почти сразу, сквозь зубы: — Нет. — Ну конечно нет, — Ли рассмеялся, низко, почти хрипло. — Даже ты ни разу не выигрывал. Джисон вскинул руки, будто готов был схватить его за горло, но вместо этого лишь резко поправил: — Выигрывал. — Один раз, — Минхо тут же парировал, наслаждаясь тем, как Джисон напрягся. — Лет так пять назад. Тишина повисла между ними, густая, как дым после сгоревшей резины. Джисон резко шагнул вперед, сокращая и без того невыносимо близкое расстояние между ними так, что Минхо почувствовал на своей коже тепло его дыхания, смешанное с горьковатым запахом кофе и чего-то еще — чего-то неуловимого, что всегда витало вокруг Джисона, как дымка. Его голос, когда он заговорил, был низким, сиплым, и каждое слово падало между ними, как вызов. — У тебя сегодня нет шансов. Минхо на миг пожалел, что не привел себя в порядок — не причесал эти чертовы волосы, не надел тот самый одеколон, который заставлял Джисона морщиться. Если бы он знал… Но сожаление тут же растворилось, уступив место привычной дерзости. Он усмехнулся прямо в лицо Джисону, настолько близко, что их губы почти касались, и спросил, растягивая слова: — На что готов поспорить? Джисон вскинул брови, делая вид, что эта наглость его даже не задевает, и ответил с преувеличенной небрежностью: — Я не собираюсь с тобой ни на что спорить. Но Минхо знал его слишком хорошо. Он поиграл бровями, насмешливо, провокационно. — Тебе просто слабо, — бросил, как последний аргумент. И, как и ожидалось, Джисон тут же нахмурился, его глаза вспыхнули, а губы сжались в тонкую белую полоску. — Мне никогда не слабо. Глаза Минхо блеснули торжеством. Он медленно протянул руку, ладонью вверх, как будто предлагая заключить договор, и спросил, подчеркнуто вежливо: — Спорим? Джисон закатил глаза, явно колеблясь, но гордость не позволяла ему отступить. — Тогда на щелбан, — он неохотно пробормотал. Минхо рассмеялся, громко и искренне, как будто услышал что-то невероятно смешное. — Какой щелбан? Мы что, в детском саду? Джисон скрипнул зубами, его терпение явно подходило к концу. — Тогда что ты предлагаешь? Минхо наклонился еще ближе, так, что его губы почти касались уха Джисона, и прошептал, намеренно растягивая слоги, чтобы убедиться, что тот расслышит каждый из них: — Свидание. Эффект был мгновенным. Джисон резко оттолкнул его, так сильно, что Минхо ударился спиной о свою машину, и шипяще выдохнул от внезапной боли, но даже это не стерло с его лица довольной ухмылки. Джисон стоял перед ним, его грудь тяжело вздымалась, а глаза горели таким чистым, неразбавленным гневом, что Минхо чуть не рассмеялся снова. — Ни за что, — прошипел Джисон, и его голос дрожал от ярости. Но Минхо только улыбнулся, зная, что уже выиграл. Потому что Джисон все еще стоял здесь. Потому что он не ушел. Ли притворно зевнул, растягивая губы в ухмылке, которая должна была показать, насколько ему безразлична эта ситуация, но в глубине глаз все еще тлели искры раздражения. — Ты скучный, — протянул он, делая вид, будто обсуждает погоду, а не ставку, от которой вдруг защемило под ребрами. Джисон сжал кулаки так, что костяшки побелели, и Минхо невольно напрягся, готовый к удару, который, впрочем, так и не последовал. Вместо этого, Джисон резко выдохнул через нос, как разъяренный бык, и проговорил сквозь зубы: — В таком случае, в выигрыше только ты. А что ты можешь предложить, если проиграешь? Минхо закатил глаза, сдерживая язвительное замечание, которое так и просилось на язык. — Чего ты хочешь? — спросил он, намеренно растягивая слова, будто делал одолжение. Джисон на секунду задумался, его взгляд скользнул в сторону, но затем он резко шагнул вперед, сократив расстояние между ними до минимума. Он выставил перед собой ладонь, пальцы напряженно выпрямлены, готовые один за другим сгибаться в счете условий. — Первое, — начал он, и его голос звучал холодно, как сталь. — Ты больше не будешь называть меня деткой. Минхо едва заметно дернул уголком губ, но промолчал. — Второе, — продолжил Джисон, и теперь его глаза горели тем самым огнем, который Минхо так любил провоцировать. — Ты больше не будешь разговаривать со мной. Вообще. Палец согнулся. Минхо почувствовал, как что-то тяжелое и неприятное опускается в животе. — Третье, — Джисон уже почти шипел. — Ты не подойдешь ко мне ближе, чем на сто метров. Еще один палец. Минхо невольно сжал челюсть. — И наконец, — Джисон сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то почти… торжествующее. — Ты больше не будешь смотреть на меня. Никогда. Последний палец сомкнулся в кулак. Минхо широко раскрыл глаза, и в груди что-то резко и болезненно сжалось, будто кто-то воткнул ему под ребра лезвие. Но его лицо осталось непроницаемым, лишь легкая тень промелькнула в глазах, прежде чем он заставил себя улыбнуться. — Это правда то, чего ты хочешь? — спросил он, и его голос звучал странно ровно. — Да, — тот ответил без малейших колебаний, будто это был самый очевидный факт в мире. Минхо рвано выдохнул, словно его только что ударили в солнечное сплетение, но все же протянул руку. — По рукам. Джисон пожал ее с наглой ухмылкой, которая должна была скрыть торжество, но Минхо знал его слишком хорошо — в уголках его глаз читалось что-то еще, что-то неуловимое, но он не стал в этом разбираться. Джисон развернулся и ушел, не оглядываясь, а Минхо остался стоять у своей машины, вдыхая воздух, который внезапно стал густым, как сироп. Да, он вряд ли проиграет. Да, у них с Джисоном будет это чертово свидание. Но то, что Джисон искренне желал больше никогда не пересекаться с ним… это ранило. Глупо. Он резко встряхнул головой, как будто мог стряхнуть с себя эти мысли. Это все неважно. Потому что он все равно выиграет. Потому что он всегда выигрывает. Чан подошел неслышными шагами, но его похлопывание по плечу прозвучало как выстрел в тишине. Минхо вздрогнул, не ожидая прикосновения, и резко сбросил его руку, будто обжегся. — Я в порядке, — выдохнул он, но голос прозвучал слишком резко, слишком обрывисто, чтобы в это можно было поверить. Чан цокнул языком, скрестив руки на груди, и его взгляд стал таким пронзительным, что Минхо едва не зарычал от раздражения. — Да, я вижу, — ответил он, и в его тоне не было ни капли сарказма, только усталое понимание. Минхо сжал зубы до хруста, подняв глаза на друга. В них горело что-то дикое, почти отчаянное. — Я все равно выиграю. Чан лишь кивнул, не выражая ни тени сомнения. Он знал Минхо слишком хорошо — знал, что тот никогда не проигрывает, когда ставит на кон что-то действительно важное. — Тебе не стоит тратить время на таких придурков, как Джисон, — пробормотал Чан, отводя взгляд к трибунам, где уже собиралась толпа. Минхо фыркнул, но ответил не сразу. Его пальцы сжались на дверце машины так, что костяшки побелели. — Да, но он… — он замолчал, резко дернув дверь на себя и залезая внутрь. — Неважно. Чан вздохнул, стукнув пару раз по крыше, словно прощаясь, и скрылся в гараже, оставив Минхо наедине с ревом двигателя и собственными мыслями, которые крутились в голове, как неубранная машина на льду. Минхо шумно выдохнул, опустив голову на руль. Кожа шлема холодно прижалась к лбу, но это не помогло остудить пылающий внутри хаос. Он — идиот. Полный, безнадежный идиот, если действительно считает, что Джисон когда-нибудь увидит в нем что-то большее, чем ненавистного соперника. Идея со свиданием — абсурд. Глупый, детский, нелепый абсурд, который никому не принесет ничего хорошего. Он стукнулся головой об руль — раз, другой, — пытаясь заглушить голос, который нашептывал, что Джисон как раз стоил каждой потраченной на него секунды. Каждого колкого замечания. Каждого взгляда, каждого прикосновения, каждого шипящего сквозь зубы проклятия. Минхо слепо подчиняется ему, как луна подчиняется притяжению земли, а тот даже не распознает этого. Машина Сана уже пристроилась рядом, двигатель рычал, как разъяренный зверь. Либо все. Либо ничего. На стартовую линию вышли девушки в обтягивающих гоночных комбинезонах, держа в руках таблички с их именами и флаги, которые вот-вот должны были опуститься, дав начало этому безумию. Их улыбки были ослепительными, но Минхо даже не взглянул в их сторону — его внимание целиком принадлежало треку, машине, и тому, кто сейчас сидел в соседнем болиде, дрожа от адреналина. Но когда он невольно бросил взгляд на трибуны, его дыхание на мгновение застряло в груди. Джисон стоял там, не шевелясь, словно высеченный из мрамора. Его темные глаза сверлили машину Минхо, будто пытались прожечь металл насквозь, брови были сведены в жесткую линию, а руки плотно скрещены на груди — поза, которая кричала о непримиримости, о готовности разорвать все на части, если что-то пойдет не так. От этого взгляда Минхо на секунду потерял ощущение реальности. Может, Джисон и правда больше не хочет продолжать это? Может, он действительно ненавидит его до одури и мечтает избавиться от него раз и навсегда? Тогда, даже победа не будет сладкой. Но размышления прервал резкий свист, и девушки вскинули флаги, готовые дать старт. Минхо вжался в сиденье, пальцы вцепились в руль так крепко, что кожа на костяках натянулась, обнажая белизну сухожилий. Неважно. Неважно, что думает Джисон. Неважно, ненавидит ли он его. Потому что Минхо все равно выиграет. Потому что он не умеет сдаваться. Флаги резко опустились. И он вдавил газ в пол, не оставив себе ни секунды на сомнения. Двигатель взревел, шины взвыли, асфальт превратился в размытое пятно, и мир сузился до размеров трека, до этой черной ленты, которая сейчас принадлежала только ему. Он не обернется. Не посмотрит назад. Потому что впереди — победа. И Джисон, который, ненавидя или нет, все равно будет ждать его на финише. Минхо рванул с места так резко, что его машина на мгновение оторвалась передними колесами от асфальта, прежде чем с грохотом приземлиться обратно. Первый поворот приближался стремительно, и он влетел в него на такой скорости, что шины взвыли, цепляясь за дорогу, а машину чуть не вынесло в занос. Но Минхо лишь усмехнулся, чувствуя, как руль дрожит в его руках, как машина послушно ложится в вираж, будто читая его мысли. Сан отставал на несколько метров, но Минхо знал — он не позволит ему уйти слишком далеко. Это должно быть зрелищно. Он слегка притормозил перед следующим поворотом, позволив Сану приблизиться, и увидел в зеркале заднего вида, как тот ухмыляется, уверенный, что вот-вот обгонит. Ошибка. Как только Сан рванул вперед, Минхо резко ударил по газу, и его машина рванула с такой силой, что его вдавило в кресло. Он рассмеялся, громко, почти безумно, когда обогнал Сана, оставив его в облаке пыли и бензинового дыма. — Пытаешься, да? — крикнул он в открытое окно, зная, что тот не услышит, но ему было плевать. Следующий поворот был еще круче, и Минхо вошел в него почти боком, машину занесло, задние колеса потеряли сцепление с дорогой, но он лишь сильнее сжал руль, чувствуя, как машина послушно выравнивается под его руками. Он контролировал каждый момент, каждую долю секунды. Асфальт под колесами превратился в размытую полосу, ветер свистел в ушах, а сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Сан снова попытался приблизиться, но Минхо лишь ускорился, оставляя его позади. Он играл с ним, как кот с мышью. То позволял подобраться поближе, то срывался вперед, смеясь над его беспомощностью. И когда финишная черта появилась впереди, Минхо даже не сомневался в исходе. Он пересек ее первым, машина взревела, словно торжествуя, а он откинулся на сиденье, снимая шлем и вдыхая воздух, пахнущий победой. Он выиграл. Как и всегда. Как и должно было быть. Чан и Сынмин материализовались у его машины в тот же миг, будто вынырнув из самого воздуха. Их руки уже скользили по капоту, проверяя температуру двигателя, а взгляды выискивали малейшие повреждения. Сынмин, перегнувшись через дверцу, бросил оценивающий взгляд на Минхо и скривил губы в усмешке. — Сегодня ты какой-то вялый. Сан тебя хоть немного напряг? Минхо рассмеялся, откидывая голову назад, и звук этого смеха разнесся по треку, перекрывая даже гул еще не остывших моторов. — Какой соперник — такое и соревнование. Его взгляд скользнул в сторону Сана, и приятное тепло разлилось по груди, когда он увидел, как тот в ярости швырнул шлем об асфальт. Глубокий след удовлетворения прошелся по его нервам, заставляя губы растянуться в самодовольной ухмылке. Выбравшись из машины с преувеличенной небрежностью, он потянулся, изображая скучающую расслабленность, и ловко подбросил шлем в воздух, поймав его одной рукой. Шаги его были нарочито медленными, когда он приближался к проигравшему. — Ну что, как тебе этот вкус... поражения? — растянул он слова, наслаждаясь каждой секундой. Сан ответил нецензурной тирадой, разворачиваясь к нему спиной и уходя прочь, а Минхо снова рассмеялся — звонко, вызывающе, заставляя эхо разноситься по всему треку. Но когда он поднял глаза на трибуны, ища в толпе единственное лицо, которое действительно имело значение, его ждало разочарование — Джисона нигде не было видно. Минхо хмыкнул, раздраженно сжав челюсть, но только он повернулся обратно к машине, как в этот момент мир взорвался белой вспышкой боли. Щеку обожгло так, что искры посыпались из глаз. Голова дернулась вбок, веки сами собой сомкнулись, но передышка длилась лишь мгновение — следующий удар пришелся в живот, настолько точный и мощный, что воздух вырвался из легких со стоном. Минхо судорожно выдохнул через нос, и когда его зрение прояснилось, он увидел Джисона, уже замахивающегося для нового удара. Рефлексы сработали быстрее мысли. Его пальцы впились в запястье Джисона, сжимая до хруста. — Что ты творишь? — голос прозвучал хрипло от внезапной ярости. Джисон пылал. Буквально. Его лицо было красным до корней волос, глаза блестели мокрым блеском ярости, а губы дрожали, когда он выкрикнул: — Какого хрена ты выиграл? Ты не должен был выиграть! Минхо хрипло рассмеялся, хотя щека все еще горела, а в животе ныло. Его пальцы лишь сильнее сжали тонкое запястье, чувствуя под кожей бешеный пульс. — Детка, я же всегда выигрываю. Джисон резко дернулся, вырывая руку, но тут же вцепился в воротник Минхо, притягивая его так близко, что их носы почти соприкоснулись. Дыхание Джисона было горячим и прерывистым, пахло мятой и гневом. — Ты больной, — прошипел он, и в его голосе звучало что-то, что заставило сердце бешено застучать. Минхо усмехнулся, медленно проводя языком по внутренней стороне щеки, пробуя медь крови от его удара. Потом томно прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. — И теперь у нас будет свидание, — прошептал так, чтобы слышал только Джисон. Тот резко оттолкнул его с такой силой, что Минхо едва удержал равновесие, и прежде чем он успел опомниться, вторая пощечина обожгла уже покрасневшую щеку, заставив его невольно скривиться от новой волны острой боли. Ладонь тут же прижалась к разгоряченной коже, пытаясь хоть как-то смягчить жжение, а в глазах на мгновение помутнело от ярости, смешанной с чем-то странно сладким. Джисон стоял перед ним, руки высокомерно сложены на груди, взгляд полный презрения, но Минхо заметил, как его пальцы слегка дрожат — от злости, от чего-то еще, он пока не мог понять. Минхо медленно подвигал челюстью, проверяя, не повреждено ли что-то всерьез, и наконец выдохнул, сдерживая усмешку, которая так и рвалась наружу. — Ещё будешь бить меня? — спросил он, и в его голосе звучало не раздражение, а почти... любопытство. Джисон грубо фыркнул, отводя взгляд куда-то за его плечо, будто сам вид Минхо был ему противен. — Пока нет. Тот усмехнулся, поправил растрепавшиеся волосы и, не сводя с него глаз, протянул: — Можешь выбрать, куда мы пойдем. Джисон вымученно застонал, как будто эти слова причиняли ему физическую боль, и резко отвернулся. — Я никуда не пойду с тобой. — Выбора у тебя нет, — Минхо цокнул, наслаждаясь тем, как плечи Джисона напряглись от этих слов. Тот резко развернулся, кулак уже был занесен для нового удара, но вдруг, будто осознав бессмысленность этого, опустил руку, сжав ее так, что костяшки побелели. — Я напишу, — сквозь зубы выдавил он и, не дав возможности ответить, резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в толпе. Минхо проводил его взглядом, затем снова провел ладонью по щеке, где теперь отчетливо проступали следы его пальцев. Боль пульсировала в такт сердцу, но на его губах играла улыбка — не та, привычно наглая, а какая-то другая, более... искренняя. Он засунул руки в карманы и направился к раздевалке, чувствуя, как адреналин потихоньку отступает, оставляя после себя странное, теплое удовлетворение. Да. Оно того стоило.

***

Минхо ввалился в квартиру, захлопнув дверь плечом, и без сил рухнул на диван, даже не потрудившись снять заляпанные пылью гоночные ботинки. Потрепанный кожзам холодно прилип к разгоряченной спине, но ему было плевать — он просто лежал, уставившись в потолок, пока вкус победы медленно растекался по венам, сладкий и опьяняющий. Но за этим послевкусием шло что-то еще — горькое, неприятное, застревающее в горле комом. Он выиграл. Выиграл гонку, выиграл спор, выиграл даже это чертово свидание, от которого Джисон, конечно же, будет отнекиваться до последнего. Все шло по плану. Но почему тогда в груди так холодно? Образ Джисона всплывал перед глазами снова и снова — его искренняя, неигровая ярость, глаза, полные настоящего отвращения, слова, брошенные не для того, чтобы задеть, а потому что он действительно так думал. «Ты больше не будешь смотреть на меня. Никогда» Минхо резко встряхнул головой, как будто мог стряхнуть эти мысли, но они возвращались, как навязчивый рифф заевшей пластинки. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но физическая боль не могла перекрыть ту, другую — ту, что сидела глубоко внутри, куда он даже сам боялся заглядывать. С раздраженным рычанием он поднялся с дивана, сдирая с себя потную футболку, швыряя ее куда-то в угол. Джинсы со стуком упали на пол, когда он расстегнул ремень, и вот он уже шагал в душ, надеясь, что ледяная вода остудит не только тело, но и этот чертов пыл, разъедающий изнутри. Струи воды обожгли кожу, слишком холодные, почти болезненные, но он стоял под ними, запрокинув голову, позволяя каплям стекать по лицу, смешиваясь с чем-то солоноватым на губах. Пора прекращать. Прекращать эти дурацкие мысли. Прекращать надеяться. Прекращать верить, что когда-нибудь Джисон посмотрит на него не с ненавистью. Он резко выключил воду и, не вытираясь, вышел из душа, оставляя за собой мокрые следы на полу. Зеркало в ванной запотело, но он все равно видел свое отражение — уставшее, с покрасневшей щекой, с глазами, в которых читалось то, что он никогда не признал бы вслух. Но ведь он все равно пойдет на это свидание. Даже, если Джисон его ненавидит. Даже, если это последнее, что он захочет сделать. Потому что Минхо никогда не умел вовремя остановиться. Он брел в спальню, оставляя за собой мокрые следы на полу, и скинул полотенце, натягивая черные боксеры, которые давно стали его единственной одеждой для сна. Кровать приняла его с тихим скрипом пружин, и он утонул в подушках, чувствуя, как усталость накрывает тяжелой волной, вымывая из сознания все мысли, все сомнения, оставляя только пустоту и долгожданное забытье. Но мир не собирался давать ему передышки. Телефон на тумбочке резко вспыхнул синим светом, заставив его поморщиться, и завибрировал так настойчиво, будто знал, что Минхо еще не спит. Он с неохотой приоткрыл один глаз, протянул руку и схватил устройство, экран которого резал темноту комнаты неестественно ярким светом. Одно сообщение. Джисон: «Пойдем сюда» Ни приветствия, ни объяснений — только сухой приказ. И геолокация какого-то кафе на окраине города, того самого, где подавали острые традиционные блюда, от которых у Минхо всегда слезились глаза. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, и он ответил, не задумываясь, привычное, наглое:

«Как скажешь, детка»

Телефон был уже почти на тумбочке, когда экран снова вспыхнул, заставив его нахмуриться. Но усмешка не сошла с лица, даже, когда он прочитал ответ: Джисон: «Не называй меня так» Он не стал спорить. Не стал подливать масла в огонь. Просто положил телефон обратно. — Детка… — он шепотом повторил это слово, так тихо, что оно растворилось в воздухе, не оставив следов. И когда он закрыл глаза, ему показалось, что где-то далеко, в другом конце города, Джисон тоже лежит в темноте, стиснув зубы, и думает о нем. А этого было достаточно. Сон накрыл его, как черная волна, унося прочь все мысли, оставляя только тепло где-то глубоко внутри, которое он ни за что не признал бы вслух.