Nitro и яд

Дни тянулись за днями, ленивые и безликие, как серые облака над Сеулом. Синяк на животе Минхо постепенно менял цвет с лилового на грязно-желтый, затем побледнел до бледного пятна, которое почти сливалось с кожей, оставляя после себя лишь призрачное воспоминание — не столько о боли, сколько о том вечере. Он отказывался от гонок. Не из-за боли — та уже ушла, сменившись легкой ноющей пустотой. А потому что сама мысль о скорости, о реве мотора, о запахе бензина вызывала у него тошноту. Он даже не подходил к своей машине, стоявшей в гараже под пыльным чехлом, будто хороня не только ее, но и часть себя. Желающих прокатиться с ним, бросить ему вызов, было много — сообщения сыпались на телефон, который он давно перевел в беззвучный режим. Но он игнорировал их все, откладывая аппарат в дальний угол дивана, как нечто чужеродное, опасное. Он не появлялся на поле. Не заходил к Чану просто так, как делал это раньше, когда ему было скучно или одиноко. Теперь его одиночество стало другим — тяжелым, осознанным, наполненным одним-единственным именем, которое крутилось в голове на повторе, как заевшая пластинка. Джисон. Он думал о нем постоянно. Прокручивал в памяти тот день, тот заезд, тот момент в раздевалке, когда воздух между ними стал густым, а глаза Джисона сказали ему больше, чем любые слова. Ему показалось тогда, что Джисон тоже хочет... Но Минхо был уверен — это лишь показалось. Его разум, измученный годами вражды и одиночества, выдумал то, во что так отчаянно хотел верить. Он внушил себе эту тупую, наивную надежду, что между ними может быть что-то большее, чем шипы и колючки. Но это не могло быть правдой. Просто не могло. Поэтому он не выходил из дома. Сидел на диване в полумраке, листая каналы одним и тем же пультом, даже не вслушиваясь в звуки телевизора. Голоса дикторов смешивались в монотонный шум, фон для его мыслей, которые всегда возвращались к одному и тому же. К дыханию Джисона на своих губах. К тому, как оно сбилось, когда их лица оказались так близко. К тому, как его пальцы дрожали, когда он стягивал с него свою кофту. Минхо закрыл глаза, позволяя воспоминаниям накрыть себя с головой, как волной. Он тонул в них, задыхался, но не сопротивлялся. Потому что даже эта боль была лучше, чем пустота, что ждала его снаружи. Пустота, в которой не было Джисона. И может, никогда и не будет. Тишину его гостиной, густую и тяжелую, как болотная вода, внезапно разорвала настойчивая вибрация телефона. Он даже не повернул голову, продолжая бесцельно тыкать кнопками пульта, перескакивая с канала на канал, где мелькали чужие жизни, чужие улыбки, чужие драмы. Он предположил, что это Чан — назойливый, как муха в летний день, или спам, предлагающий очередную ненужную услугу, или что-то столь же незначительное, что не заслуживало его внимания. Но вибрация повторилась. Снова. И снова. Раздражение, острое и колючее, заставило его наконец обернуться и схватить аппарат. И он замер, его пальцы сжали холодный корпус так крепко, что костяшки побелели. На экране горело имя: «Джисон». Он встряхнул голову, будто это могло стереть эти два слога, сделать их миражом, порождением его уставшего сознания. Но звонок повторился, настойчивый, как стук в дверь к умирающему. Минхо поднес телефон к уху, его рука дрожала, но голос прозвучал нарочито отстраненно, почти скучающе: — Привет, детка, скучаешь? С той стороны раздался короткий, тихий смешок, больше похожий на выдох. — Не называй меня так, — голос Джисона был ровным, но в нем чувствовалось напряжение, как у гитарной струны перед тем, как лопнуть. Минхо кивнул, будто тот мог его видеть, и почувствовал, как улыбка сама по себе тянет его губы. — Что такое произошло, что сам Хан Джисон соизволил позвонить? — он постарался вложить в слова как можно больше яда, но получилось скорее… нетерпеливо. Джисон фыркнул, и Минхо представил, как он морщит нос, как делал это всегда, когда был раздражен. — Какого черта ты не участвуешь в гонках? И даже на меня не пришел посмотреть. Сердце Минхо бешено забилось, ударяя по ребрам, как птица в клетке. Он сжал телефон так, что стекло затрещало. — А какая тебе разница? — он выдавил это сухо, надеясь, что это скроет дрожь в голосе. С той стороны наступила пауза, такая долгая, что Минхо показалось, будто связь прервалась. Но затем Джисон выдохнул, и его слова прозвучали сдавленно, будто через зубы: — Да мне плевать. Минхо усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Конечно, плевать. — Я заеду за тобой сегодня вечером, — вдруг выдавил Джисон, и его голос стал резким, грубым. — Зачем? — Минхо почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Хочу увезти тебя в лес и убить, — ответил Джисон так буднично, будто предлагал сходить за кофе. Минхо рассмеялся — громко, искренне, и его смех эхом разнесся по пустой квартире. — О, это отличная идея для свидания. Джисон закатил глаза — Минхо мог видеть это даже сквозь телефон, мог представить, как темные зрачки уходят под веки, как губы сжимаются в тонкую полоску. — Заткнись. — Так это будет свидание? — не унимался Ли, и его голос стал томным, игривым, хотя внутри все сжималось от напряжения. Но в ответ он услышал лишь короткие гудки — Джисон сбросил трубку. Минхо медленно опустил телефон, его пальцы все еще дрожали, а на губах играла улыбка — безумная, счастливая, испуганная. Даже, если Джисон серьезно собирался убить его где-нибудь в лесу и закопать в неглубокой могиле, он не откажется. Он не откажется ни от чего, что предложит ему Джисон когда-либо. Потому что это — его единственный шанс. Единственный способ снова почувствовать его близость, даже если это будет последнее, что он почувствует. И это стоило того. Он поднялся с дивана, ощущая, как кончики его пальцев покалывают — то ли от предвкушения, то ли от странного, сладкого сжатия в груди, будто ему только что признались в любви, а не пригрозили убийством. Его ноги были ватными, а сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный ритм, который отзывался в висках. Он поплелся в душ, и время вдруг начало тянуться мучительно медленно, каждая секунда растягивалась в вечность. Вода хлынула на него горячими струями, но он почти не чувствовал ее — его кожа горела изнутри, а мысли путались, как клубок ниток, который никогда не распутать. Он тер кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя всю грязь, всю пыль одиночества, что копил за эти дни добровольного заточения. Он хотел быть чистым, новым, почти невинным — хотя бы внешне. Он стоял под водой, закрыв глаза, и представлял, как Джисон смотрит на него — не с ненавистью, не с презрением, а с чем-то другим, тем, что мелькало в его взгляде в раздевалке и что Минхо боялся назвать по имени. Нет, Джисон должен смотреть на него и хотя бы на секунду задуматься о том, что Минхо красивый. Или хотя бы близко к этому слову. Он вышел из душа, его тело парило, а в зеркале отражалось лицо с слишком яркими глазами и влажными волосами, прилипшими ко лбу. Он выбирал одежду с особой тщательностью — черные джинсы, обтягивающие бедра, простую белую футболку, которая подчеркивала линию плеч, кожаную куртку, пахнущую дорогим салоном его машины. Он расчесывал волосы снова и снова, пытаясь создать хоть какую-то небрежную укладку, которая выглядела бы так, будто он не старался вовсе. Но он старался. Боже, как он старался. Его голова была полна им — только им. Бесконечный фильм, где Джисон был и режиссером, и актером, и зрителем одновременно. Сцена за сценой — их драки, их перепалки, тот момент, когда их дыхание смешалось, тот взгляд, полный чего-то дикого. Это было почти невыносимо — эта навязчивая, жгучая одержимость, которая пожирала его изнутри. Но это было и безумно приятно. Потому что скоро он его увидит. И может, Джисон правда убьет его. Или возьмет в заложники. Или изобьет до потери сознания. Но Минхо был рад уже сейчас. Потому что даже боль от его рук будет настоящей. А настоящего ему так не хватало. Он посмотрел на себя в зеркало в последний раз, поправил воротник куртки и глубоко вдохнул. Он был готов. На все, что угодно. Минхо взял флакон с одеколоном — тот самый, с терпкими нотами, который всегда заставлял Джисона морщиться, — и брызнул его на себя с щедростью, граничащей с безумием. На запястья, на шею, за уши, на ключицы, даже на ткань куртки — везде, где дыхание могло бы выдать его присутствие, где тепло кожи могло бы разбудить аромат, сделав его еще навязчивее, еще неотвязнее. Ему было необходимо, чтобы Джисон заметил его. Всегда. Не просто увидел, а почувствовал — его запах, его близость, его существование, которое, казалось, вращалось только вокруг него. Он взял телефон, и в тот же момент аппарат завибрировал в его руке, будто угадывая его мысли. Минхо замер, сжимая холодный корпус, и позволил ему прозвенеть еще несколько секунд — просто, чтобы Джисон не подумал, что он ждал этого звонка, что он сидел у телефона, как подросток перед первым свиданием. А он ждал. Всегда ждал. Но терпение быстро иссякло, сменившись внезапной, острой паникой: а вдруг Джисон передумает? Вдруг он уедет, оставив его здесь, с этим дурацким одеколоном и этими еще более дурацкими надеждами? Он поднес телефон к уху, и голос Джисона прозвучал резко, без предисловий: — Я на месте. Если не спустишься через минуту, я уеду. Минхо притворно ахнул, делая вид, что это неожиданность, хотя каждое его нервное окончание кричало от нетерпения. — Уже бегу, детка, не волнуйся! — он бросил трубку, даже не дожидаясь ответа, и усмехнулся, глядя на свое отражение в темном экране телефона. Он еще раз оглядел себя — волосы, уложенные с показной небрежностью, куртку, обтягивающую плечи, глаза, горящие темным, почти безумным блеском. Возможно, это его последний день. Но если это так, то по крайней мере он проведет его рядом с Джисоном. И это было единственное, что имело значение. Он вышел из квартиры, не оглядываясь, и побежал вниз по лестнице, чувствуя, как одеколон смешивается с запахом ночного воздуха, создавая тот самый аромат — отчаянный, навязчивый, как его собственная одержимость. Минхо выбежал на улицу, и ночной воздух ударил ему в лицо — прохладный, пахнущий асфальтом и далеким дождем. Машина Джисона стояла прямо перед подъездом, черная, блестящая под тусклым светом фонарей, как огромный хищник, притаившийся в темноте. Джисон сидел за рулем, увлеченно листая что-то в телефоне, его пальцы быстро скользили по экрану, и он даже не обернулся, когда Минхо появился на пороге. Ли хмыкнул про себя, чувствуя, как раздражение смешивается с привычным возбуждением. Он обошел машину, его отражение мелькало в темных стеклах, искаженное и неузнаваемое. Он дернул за ручку двери и уселся на пассажирское сиденье с театральным вздохом, как будто делал одолжение. Только тогда Джисон отложил телефон, его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Минхо. И сразу же его лицо исказилось гримасой — нос сморщился, губы подрагивали, будто он учуял нечто отвратительное. — Ну что, нравится? — Минхо поиграл бровями, наслаждаясь его реакцией, его голос звучал нарочито сладко. — Нет, — ответил Джисон коротко, его голос был плоским, но в уголках глаз читалось раздражение. — Пахнешь, как те дешевые пробники в универмаге. Минхо усмехнулся, пристегивая ремень безопасности с щелчком, который прозвучал неожиданно громко в тишине салона. — Куда мы поедем? — спросил он, оглядывая интерьер машины — чистый, почти стерильный, без единой соринки, как и все, что принадлежало Джисону. Тот уже заводил двигатель, и мотор отозвался низким, мощным рычанием, который заставил стекла задрожать. На его губах играла хищная, почти зловещая улыбка. — Увидишь. Минхо фыркнул, делая вид, что это его не волнует, и отвернулся к окну, наблюдая, как городские огни начинают мелькать все быстрее. Но внутри все сжималось от любопытства и того странного, сладкого страха, который он чувствовал только рядом с Джисоном. Поездка будет долгой — он понял это по тому, как Джисон уверенно вырулил на главную дорогу, ведущую за город, где огни становились реже, а темнота — гуще. Джисон еще раз окинул его быстрым, оценивающим взглядом, его глаза скользнули по профилю Минхо, задержавшись на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он снова сосредоточился на дороге. И Минхо почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Потому что даже эта тишина между ними была наполнена чем-то большим, чем просто ненависть или раздражение. Чем-то, что заставляло его сердце биться чаще, а руки сжиматься в кулаки от желания… прикоснуться. Но он лишь глубже ушел в кресло, закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом моменте — в реве мотора, в запахе своего одеколона, смешанного с чистым ароматом салона Джисона, в том, что они были здесь, вместе, и может, это все, что ему было нужно. Может. Джисон провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя навязчивый аромат, витавший в салоне, и наконец нарушил тишину, которая стала уже почти физически ощутимой. — Почему ты постоянно используешь эти вонючие духи? — его голос прозвучал резко, но без настоящей злости, скорее с оттенком привычного раздражения, которое стало чем-то вроде фонового шума их общения. Минхо промолчал пару секунд, его пальцы непроизвольно сжали край кресла. Сотни ответов пронеслись в его голове, каждый более честный, чем предыдущий. «Потому что они тебе не нравятся, и ты всегда делаешь по этому поводу замечание, а мне нравится твое внимание, особенно когда ты злишься, потому что так ты выглядишь еще милее». Но он проглотил эти слова, чувствуя, как они обжигают горло, и коротко бросил: — Они мне нравятся. Джисон фыркнул, и звук был настолько выразительным, что казалось, он может разбить стекло. — Это худший запах в моей жизни. Пахнет, как будто кто-то решил утонуть в бочке с химикатами. Минхо повернул голову к нему, и на его губах играла опасная, почти детская улыбка. Он потряс своей курткой, чтобы разбудить аромат и распространить его вокруг, наблюдая, как Джисон сразу же кривится, его нос сморщивается, а глаза сужаются от неприязни. — Худший запах — это запах тебя после гонки, — парировал Ли, его голос звучал легко, но в глубине глаз тлели искры вызова. — Смесь пота, бензина и отчаяния. Джисон вскинул брови в притворном шоке и кинул на него короткий взгляд, полный ядовитой насмешки. — Да? А мне показалось, что тебе понравилось. Минхо приподнял бровь, делая вид, что размышляет над этим, хотя каждое слово отзывалось в нем электрическим разрядом. — Тебе показалось. Джисон усмехнулся — низко, почти беззвучно, и снова сосредоточился на дороге, но уголки его губ все еще были поджаты в ухмылке. Машина мчалась по пустынной трассе, и темнота за окном становилась все гуще, поглощая последние признаки цивилизации. Минхо снова нарушил тишину, его голос прозвучал тише, но настойчивее: — Так куда мы едем? Джисон шикнул на него, звук был резким, как удар кнута. — Скоро приедем уже. Но его пальцы слегка сжали руль, выдав легкое напряжение, и Минхо почувствовал, как что-то щелкает внутри него — смесь страха и любопытства. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и позволил запаху своего одеколона смешаться с запахом Джисона и ночного леса, создавая самый ядовитый коктейль. Машина плавно остановилась на обочине, и тишина, которая воцарилась после заглушенного мотора, показалась Минхо оглушительной. За окном простирался пляж — небольшой, уединенный, залитый серебристым светом луны, которая отражалась в темной воде пруда, как в огромном зеркале. Пара фонарей бросала на песок золотистые пятна, подчеркивая каждый изгиб берега, каждую рябь на воде. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим водорослями, ночью и чем-то неуловимо свободным. Минхо невольно задержал дыхание, его глаза широко распахнулись, пытаясь впитать всю эту красоту, которая казалась почти нереальной после шумных, задымленных улиц города. Пляж был пустым, лишь вода лениво накатывала на берег небольшими волнами, шепча что-то на языке, который он не понимал, но чувствовал всем существом. Он повернулся к Джисону, чтобы сказать что-то — может, саркастичное, может, удивленное, — но тот уже выскользнул из машины, захлопнув дверь с таким звуком, что он эхом разнесся по тихому пляжу. Ли выскочил следом, его ботинки утонули в мягком, прохладном песке. Джисон стоял у самой кромки воды, его силуэт вырисовывался на фоне лунного света — темный, загадочный, почти зловещий. Волны почти касались носков его ботинок, будто пытаясь дотянуться до него, но не решаясь перейти границу. — Зачем мы здесь? — спросил Минхо. Джисон опустил голову, и из его груди вырвался тихий, почти беззвучный смешок, который заставил мурашки побежать по коже Минхо. Затем он резко развернулся, его движения были быстрыми, точными, как у хищника. Он схватил за воротник куртку Минхо и стянул ее с него одним резким движением, бросив на песок, где она легла темным пятном. — Идем, утоплю тебя, — произнес он, и его голос звучал низко, почти ласково, но в глазах горел тот самый опасный огонь, который сводил Минхо с ума. Тот усмехнулся, но не сопротивлялся, чувствуя, как адреналин начинает растекаться по его венам. Он тоже потянулся вперед, его пальцы коснулись куртки Джисона и он скинул ее с его плеч. Тот позволил, его взгляд был прикован к Минхо — тяжелый, оценивающий. Ли аккуратно потянул за подол его толстовки, утягивая ее вверх, и Джисон помог ему быстрым движением, снимая ее через голову. И тогда Минхо замер, его дыхание перехватило, а глаза непроизвольно моргнули несколько раз, пытаясь осмыслить то, что он видел. Лунный свет ложился на кожу Джисона, подчеркивая каждую мышцу, каждую линию, делая его почти скульптурным, нереальным. Он был прекрасен — опасно, дико, так, что у Минхо перехватило дыхание. Джисон заметил его реакцию и ухмыльнулся, его губы изогнулись в знакомой насмешке, но в глубине глаз читалось что-то еще — удовлетворение, или что-то более сложное. — Умеешь плавать? — выдохнул Минхо, его голос сорвался на шепот. — Вот сейчас и проверим, — ответил тот и избавился от джинс окончательно, скинув их на песок рядом с растущей грудой одежды. Джисон рванул в воду стремительным порывом, словно его звали неведомые глубины, и Минхо остался стоять на берегу, все еще находясь под гипнозом его внезапной, дикой энергии. Вода приняла Джисона с тихим всплеском, и через мгновение он уже исчез под поверхностью, оставив после себя лишь расходящиеся круги и пузырьки воздуха, которые лопались в лунном свете. Минхо резко встряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и начал сдирать с себя одежду с почти животной силой. Джинсы, футболка — все полетело на песок, пока он не остался в одних боксерах, которые прилипли к коже. Он двинулся к воде, его ступни утопали в холодном песке, а сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как Джисон уже вынырнул, отряхивая мокрые волосы, которые темными прядями прилипли к его лицу и шее. Вода стекала с него серебристыми ручейками, подчеркивая каждую мышцу, каждое напряжение его тела. Он выглядел как существо из другого мира — дикое, прекрасное, опасное. Минхо вступил ногой в воду, и ледяной шок пронзил его тело, заставив мурашки бежать по коже. Он сделал второй шаг, неуверенный, почти робкий, и его тело задрожало от холода, зубы стиснулись сами собой. Но когда он поднял глаза, то увидел Джисона — смеющегося, живого, настоящего. Его смех разносился над водой, чистый и резкий, как звон стекла. — Слабак! — прокричал тот, и его голос эхом отозвался в тишине ночного пляжа. Минхо закатил глаза, но его внимание было приковано не к насмешке, а к тому, чтобы заставить себя сделать еще один шаг. Вода уже доходила ему до колен, и холод парализовал мышцы, делая каждое движение мучительным. Джисон медленно приблизился к нему, вода расступалась перед ним, как перед царем, и вот он уже стоял напротив, его глаза сияли озорными искорками, которые смешивались с лунным светом. — Давай я помогу, — протянул он руку, его ладонь была мокрой и холодной, но в его взгляде читалось что-то, что заставило Минхо замереть. Он недоверчиво оглядел протянутую руку, потом его лицо — мокрое, улыбающееся, незнакомое и такое родное одновременно. Но он все же вложил свою ладонь в его, почувствовав, как пальцы Джисона смыкаются вокруг его кожи с неожиданной нежностью. Тот победно ухмыльнулся и начал шагать назад, увлекая Минхо за собой вглубь пруда. Ли шел вперед, не отводя взгляда от Джисона, от его глаз, которые казались сейчас темнее ночи и ярче всех звезд. Он почти не чувствовал холода, только тепло той руки, что держала его, и бешеный стук собственного сердца. Но как только вода коснулась его бедер, Джисон резко дернул его на себя — сильным, уверенным движением, которое не оставляло шанса на сопротивление. Минхо потерял равновесие и рухнул в воду с громким всплеском. Холод обрушился на него со всей силой, заставив захлебнуться, но даже сквозь толщу воды он услышал смех Джисона — громкий, радостный, настоящий. И он понял, что готов утонуть здесь, сейчас, если это значит, что этот смех будет последним, что он услышит. Минхо вынырнул с резким вздохом, вода хлынула с его лица, застилая взгляд на мгновение. Он тут же толкнул Джисона в плечи, его пальцы впились в мокрую кожу с силой, которая выдавала скорее возмущение, чем настоящую злость. — Какого черта ты творишь?! — его голос прозвучал хрипло, прерывисто от холодной воды и внезапного всплеска эмоций. Джисон лишь сильнее рассмеялся, его смех эхом разносился по водной глади, и он брызнул в Минхо водой, целясь прямо в лицо. — Ты слишком трусливый, чтобы зайти самому, — его глаза сверкали озорством, смешанным с вызовом. Минхо придвинулся ближе, вода сопротивлялась его движению, но он не обращал на это внимания. Он положил руки на плечи Джисона, будто пытаясь удержать его, но в следующую же секунду резко надавил, опуская его под воду. Всего на пару секунд — достаточно, чтобы увидеть, как его глаза расширяются от легкого испуга, как пузырьки воздуха вырываются из его губ. Минхо коротко рассмеялся, когда Джисон вынырнул, отряхиваясь, как мокрая собака. — Это я-то трусливый? Джисон вернул себе ухмылку, но в его взгляде появилась новая, опасная искра. Он снова придвинулся ближе, так, что их груди почти соприкоснулись под водой. — Да, ты трус, — прошептал он, и его дыхание смешалось с дыханием Минхо. Тот вскинул брови, и что-то в нем щелкнуло — какая-то последняя цепь, удерживающая его, лопнула. Он резко притянул Джисона за талию, его руки обвились вокруг его тела, чувствуя, как мышцы спины напрягаются под пальцами. Джисон не сопротивлялся, лишь его дыхание сбилось, став прерывистым, горячим. Минхо наблюдал, как вода стекает по его лицу — со лба, с ресниц, с губ, — и его собственное сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже над шепотом волн. — Я не трус, — ответил он, и его губы почти касались губ Джисона. Джисон положил свои ладони на грудь Минхо, его пальцы скользнули по мокрой коже, касаясь сосков, которые тут же затвердели от прикосновения и холода. — Докажи, — выдохнул он, и в его голосе звучал чистый, ничем не прикрытый, вызов. Ли почувствовал, как сердце стучит о ребра, будто пытаясь вырваться наружу, чтобы оказаться ближе к тому, кто свел его с ума. Он обвил талию Джисона еще крепче, притягивая его так близко, что между ними не осталось и сантиметра, и прямо в его приоткрытый, влажный от воды рот выдохнул: — Докажу. И тут же припал к его губам, будто это был единственный источник кислорода в мире, единственное, что могло спасти его от удушья. Джисон ответил моментально — не с сопротивлением, а с такой же жадностью, такой же яростью. Его губы были холодными, но внутри было жарко, влажно, живо. Он сжал соски Минхо между пальцев, заставляя того вздрогнуть и глубже вжать свои губы в его. Минхо не заставил себя ждать — его язык проник в рот Джисона, и тот открылся ему без колебаний, позволяя ему исследовать, завоевывать, владеть. Их языки сплелись в безумном танце, который был грубее, чем любая их драка, и нежнее, чем любое прикосновение, которое они когда-либо позволяли себе до этого. Вода с их лиц попадала в рот, соленая, холодная, но это было неважно. Ничего не было важно, кроме этого — кроме вкуса друг друга, кроме звуков, которые они издавали, кроме того, как их тела прижимались друг к другу, пытаясь стереть любые границы, любые расстояния. И Минхо понял, что он действительно готов — готов утонуть, готов сгореть, готов потерять все. Лишь бы это не заканчивалось. Никогда. Джисон опустил свои руки на бедра Минхо, его пальцы впились в мокрую ткань боксеров, и он притянул того еще ближе, хотя между ними уже не могла пройти даже вода — они были прижаты друг к другу так плотно, что казались единым целым, срослись в порыве, который был одновременно и битвой, и капитуляцией. Минхо облизывал каждый участок во рту Джисона с одержимостью голодного зверя, который наконец нашел добычу. Его язык скользил по небу, исследуя каждую неровность, каждый изгиб, затем возвращался к зубам, чтобы провести по ним с почти болезненной нежностью, и снова погружался вглубь, чтобы сплестись с языком Джисона в таком безумном танце, что казалось — так было всегда. Будто их языки были созданы друг для друга, будто они годами искали этот момент, это сцепление. Минхо прикусил нижнюю губу Джисона, чувствуя, как она поддается под давлением его зубов, и втянул ее в свой рот, заставляя того издать тихий, прерывистый стон, который растворился прямо в их поцелуе, стал его частью, его звуковым сопровождением. Он цеплялся пальцами за спину Джисона, впиваясь в мокрую кожу, оставляя на ней следы, которые завтра станут синяками. Воздух у них заканчивался, дыхание стало глубоким, прерывистым, слишком горячим на контрасте с ледяной водой, которая омывала их тела, но Минхо не хотел отпускать. Он боялся, что если он прервет этот поцелуй, губы Джисона исчезнут, как мираж, и он очнется один в своей холодной квартире, с очередным синяком на животе и пустотой внутри. Он боялся, что все это — лишь порождение его больного, изголодавшегося воображения. Но Джисон уперся ладонями в его грудь и слабо толкнул, отстраняясь. Их губы разорвались с влажным, приглушенным звуком, и Минхо сразу же почувствовал, как холод пронзает его тело — не только снаружи, но и изнутри, как будто кто-то выключил единственный источник тепла в его вселенной. Джисон тяжело дышал, его грудь вздымалась, а губы были красными, опухшими от поцелуя. Минхо все еще не отпускал его талию, его пальцы дрожали, не в силах разжать хватку. Джисон хрипло рассмеялся, и его смех прозвучал странно — с оттенком усталости, может даже растерянности. — Мне холодно, — произнес он, и его голос был низким. Минхо вздрогнул, как от удара, и отпрянул от Джисона, его руки разомкнулись, словно их кто-то силой оторвал. Он отступил на шаг, потом на другой, чувствуя, как вода холодеет вокруг него, как мурашки бегут по его коже, и как что-то тяжелое и холодное опускается ему в грудь. Потому что это было не «отпусти меня». Не «хватит». А просто «мне холодно». И это, почему-то, было больнее, чем любое отторжение. Потому что это звучало так... по-человечески. Джисон поднял брови, наблюдая за тем, как Минхо отпрянул, будто его оттолкнули невидимой силой. Его глаза, все еще темные от возбуждения и ночи, сузились в легком недоумении, но затем он протянул руку и схватил Минхо за запястье — крепко, почти властно, — чтобы вытащить его из воды. Тот просто позволил себя вести, его тело стало послушным, податливым, как будто вся его воля растворилась в ледяной воде и в том поцелуе, который оставил его разбитым и открытым. Они вышли на берег, и песок под ногами был холодным и мокрым, но Минхо почти не чувствовал этого — только тепло руки Джисона на своей коже, которое жгло сильнее любого огня. Джисон развернулся к нему лицом, его мокрые волосы падали на лоб, а капли воды стекали по шее, исчезая в тенях ключиц. Он уложил свои руки на талию Минхо, придвигая его ближе, и тот только хлопал глазами, будто увидел перед собой не Джисона, а кого-то другого — инопланетянина, призрака, мираж, который вот-вот исчезнет. Джисон снова оказался в опасной близости, его губы почти касались губ Минхо, и он прошептал прямо в них, так тихо, что слова почти потонули в шепоте волн: — Ну что, поможешь мне согреться? И это прозвучало так пошло, так откровенно, с таким открытым намеком, что Минхо рвано выдохнул, и его дыхание смешалось с дыханием Джисона. Он не мог ответить словами — вместо этого он снова прижался к его губам, хватая того за шею, впиваясь пальцами в мокрые волосы, притягивая его так близко, что между ними не осталось и сантиметра. Его язык сразу же углубился в поцелуй, проникая внутрь с такой жадностью, будто хотел исследовать каждый миллиметр, каждый уголок рта Джисона. Он скользил по небу, касался зубов, снова и снова возвращался к его языку, сплетаясь с ним в безумной, бесконечной борьбе. Джисон мелко задрожал, его пальцы впились в талию Минхо так сильно, что тому стало больно, но это была та боль, которую он жаждал — реальная, осязаемая, доказательство того, что это не сон. Он схватился за Минхо, будто это был его единственный способ чувствовать связь с реальностью, единственное, что удерживало его от падения. Минхо начал наступательные движения, толкая Джисона к машине — медленно, но уверенно, не прерывая поцелуя ни на секунду. Его шаги были осторожными из-за мокрого песка, но он не останавливался, ведя их к черному силуэту автомобиля, который стоял как немой свидетель их безумия. Джисон усмехнулся прямо в поцелуй, его губы дрогнули под давлением губ Ли, но он не сопротивлялся, позволяя тому вести себя, подчиняясь его напору. Минхо припадал все отчаяннее, его поцелуй стал глубже, жестче, будто он боялся, что если он оторвется хотя бы на мгновение, Джисон испарится, растворится в ночном воздухе, и все это окажется иллюзией. Наконец, он прижал Джисона к двери машины, металл холодно упирался в его спину, но их тела горели так, что казалось, вот-вот воспламенятся. Джисон прикусил губу Минхо — нежно, но с достаточной силой, чтобы заставить того шумно выдохнуть, прервав поцелуй на мгновение. И в этот момент их взгляды встретились — темные, полные желания, смятения, и чего-то еще, что никто из них не решался назвать. Воздух вокруг них трещал с напряжением, и Минхо понял, что точка невозврата уже давно пройдена. И он не хотел возвращаться. Он распахнул дверь задних сидений с таким резким движением, что стекла задрожали, и толкнул Джисона внутрь. Тот упал на мягкую кожу сиденья с приглушенным стоном, который смешался со скрипом салона. Его глаза горели тем самым опасным огнем, от которого Минхо уже чувствовал, как сгорает заживо — медленно, мучительно, но так сладко, что не хотелось тушить это пламя. Ли понимал, вероятно, Джисон испытывал лишь мимолетное желание — вспышку, искру, которая могла погаснуть в любую секунду. В то время, как он сам жил с животной, перманентной нуждой в этом человеке. Не только сейчас, не только в пределах этой машины, с ее тесными стенами и запахом кожи, — а всегда, везде, в каждом своем вздохе, в каждой мысли, в каждом сновидении. Ему нужно было быть рядом, дышать одним воздухом, чувствовать его кожу под своими пальцами, даже если это означало сгореть дотла. Но он был согласен и на это. Согласен дать Джисону то, что он хочет, — миг, час, ночь — даже, если это сломает его окончательно. Даже, если утром от него останется лишь пепел и горькое послевкусие этой безумной ночи. Джисон притянул его за шею, его пальцы впились в мокрые волосы Минхо, и тот захлопнул дверь за собой, оставляя их в маленьком, тесном пространстве, где воздух сразу стал густым, тяжелым, наполненным их дыханием и тем, что витало между ними годами. Минхо не заставил себя ждать. Он снова набросился на его губы, цепляясь за них, кусая, помечая, как будто пытался оставить на них след, который никто и никогда не сможет стереть. Его поцелуй был отчаянным, резким, полным той ярости, что копилась в нем годами, — ярости от невозможности обладать, от невозможности отпустить. Джисон тихо стонал прямо в его губы, каждый звук был горячим и влажным, и Минхо чувствовал, как его собственное тело отвечает на эти стоны дрожью, которая шла из самых глубин. Он чувствовал, как член Джисона твердеет, упираясь ему в живот через мокрую ткань, и готов был задохнуться от этого осознания — от того, что это реально, что это происходит, что Джисон хочет его так же сильно, пусть и на мгновение. Это было больше, чем все, что он когда-либо позволял себе представлять в своих самых смелых фантазиях. Больше, чем любая победа на треке, чем любой выигрыш, чем любой взгляд, полный ненависти или восхищения. Это было — все. И он готов был принять это, даже если завтра ему придется расплачиваться за эту ночь всю оставшуюся жизнь. Джисон прижал ладони к груди Минхо, его пальцы скользнули по мокрой коже, ощущая каждую напряженную мышцу, каждый изгиб, каждую неровность, оставленную годами гонок и тренировок. Он медленно провел руками вниз, вдоль пресса, который напрягся под его прикосновением, и сжал соски Минхо — сначала нежно, почти исследуя, а затем с силой, которая заставила того резко отстраниться. Минхо выдохнул горячий воздух прямо в лицо Джисона, его глаза потемнели, стали почти черными от желания и какой-то неуверенности, которая грызла его изнутри. — Ты уверен? — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, сломано, будто он боялся услышать ответ. Джисон приподнял бровь, будто услышал самый глупый вопрос в мире, и коротко бросил: — Да. Затем, он прикусил нижнюю губу Минхо, и тот лишь вдохнул через нос, чувствуя, как боль смешивается с удовольствием. Он опустился губами на шею Джисона — влажную от воды, но горячую, пахнущую им, тем самым запахом, который выбивал весь воздух из его легких и заставлял сердце биться в бешеном ритме. Джисон поднял руки и схватил его за волосы, прижимая ближе, и Минхо с радостью подчинился, облизывая каждый участок кожи, слизывая капли соленой воды, прикусывая тонкую кожу, оставляя на ней следы, которые завтра станут напоминанием. Он чувствовал, как тело под ним дрожит, как дыхание Джисона сбивается, и это заставляло его двигаться дальше, глубже, жестче. Ли ухватился за край боксеров Джисона и просунул руку внутрь, его пальцы нащупали возбужденный член, уже влажный от предвозбуждения. Он собрал капли с головки и провел ладонью вдоль всей длины, чувствуя, как тот пульсирует под его прикосновением. Джисон глухо застонал и выгнулся, его бедра непроизвольно двинулись навстречу руке Минхо. Тот улыбнулся в его шею и оставил яркий засос в самом видном месте — так, чтобы все знали, что Джисон провел эту ночь не один. Тот зашипел, пытаясь оторвать Минхо, но он уже ставил еще один след рядом, не убирая руку с его члена, продолжая двигать ладонью в том ритме, который сводил Джисона с ума. Минхо оторвался, и Джисон сдавленно выдохнул: — Я не люблю засосы. Ли фыркнул и опустился губами на его грудь, сжимая основание члена так, что Джисон крикнул от нахлынувших ощущений — резких, невыносимых, прекрасных. Он оставил еще один яркий след прямо около соска Джисона, отрываясь и любуясь своей работой — темными пятнами на его коже, которые выделялись, как кляксы на чистом холсте. — А я люблю, — прошептал он, и его голос звучал почти хищно. Он одним резким движением стянул боксеры с Джисона, срывая их с бедер и выбрасывая куда-то в темноту салона, словно это была не одежда, а последний барьер между ними и той реальностью, которую они оба так отчаянно пытались достичь. Его пальцы снова обхватили член, теперь уже без преград, чувствуя каждую пульсацию, каждую каплю влаги, которая выдавала его возбуждение. Джисон задрожал под его прикосновением, его тело выгнулось, а пальцы впились в спину Минхо, оставляя на коже красные полосы, которые горели, как огненные следы. Ли снова опустился губами на его грудь, его язык скользил по коже, играя с сосками — то прикусывая их, заставляя Джисона вздрагивать, то облизывая нежно, почти ласково, вызывая тихие, прерывистые стоны, которые становились только громче, только отчаяннее. И он готов был кончить только от этих звуков — от хриплого, сдавленного голоса Джисона, от того, как он терял контроль, как его обычно холодные глаза теперь были затянуты дымкой желания. Джисон был так прекрасен в этот момент — такой податливый, такой уязвимый, такой настоящий, что Минхо готов был отдать все, что у него есть, лишь бы этот момент длился вечно. Лишь бы они никогда не покидали эту тесную, темную машину, где пахло кожей, потом и их общей одержимостью. Он сжал член Джисона сильнее, и тот впился пальцами в его волосы, утягивая его в глубокий, жадный поцелуй. Их губы слились в яростном танце, слюна стекала по подбородкам, дыхание смешивалось, становясь одним целым, а языки спорили друг с другом, то нежно переплетаясь, то сталкиваясь с почти болезненной интенсивностью. Зубы цеплялись за губы, оставляя легкие следы. Джисон резко отдернул руку Минхо от своего члена, его пальцы сжали запястье. — Ты собираешься трахнуть меня или рукой обойдешься? — он проговорил, его голос звенел раздражением. Минхо сделал глубокий вдох, будто обрабатывая эти слова, взвешивая каждое из них. Затем он стянул с себя боксеры одним движением и швырнул их на переднее сиденье, где они легли темным пятном на дорогой коже. Он приблизился к лицу Джисона, его глаза горели темным, почти диким огнем. — Сам напросился, — прошипел он, и его голос звучал низко, опасно. Джисон усмехнулся, его губы изогнулись в той самой ухмылке, которая сводила Минхо с ума годами. Он обвил шею Ли руками, притягивая его еще ближе. — Как страшно, — парировал он, смешивая их дыхание. И, прежде чем Минхо успел что-то ответить, Джисон припал к его губам с новой силой, как будто это был не поцелуй, а битва, которую он намерен был выиграть. Минхо опускал ладони ниже по телу Джисона, не отрываясь от его губ. Его пальцы скользили по мокрой коже, ощущая каждый мускул, каждую дрожь, которую вызывали его прикосновения. Когда ладонь дошла до напряженного входа, он не стал медлить — с ходу сунул палец почти целиком, грубо, без предупреждения, заставляя Джисона застонать прямо в его рот. Но Минхо лишь глубже вошел языком в его рот, заглушая этот стон, поглощая его, как будто это был самый сладкий звук на свете. Он проталкивал палец глубже, чувствуя, как тело под ним сопротивляется, а затем поддается, раскрываясь ему с той же яростью, с какой они всегда сражались. Джисон дрожал и изгибался под ним — то ли от боли, то ли от удовольствия, то ли от всего сразу. Минхо опустился к его шее, оставляя мокрую дорожку из поцелуев — то нежных, почти воздушных, то жестких, с прикусыванием, которые заставляли Джисона вздрагивать и хрипло выдыхать. Тот податливо подставил шею, его глаза были закрыты, а губы приоткрыты в беззвучном стоне, и он позволял Минхо делать все, что угодно — как будто в этот момент он был готов отдать ему не только свое тело, но и душу. Минхо продолжал двигать пальцем, находя тот самый ритм, который заставлял Джисона терять остатки контроля. И когда он наконец ударил в простату, он позволил себе добавить второй палец — медленно, но настойчиво, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь сопротивляться, но в итоге принимая его еще глубже. Крики Джисона стали громче, отчаяннее, и Минхо вслушивался в каждый из них, как в музыку, как в свою любимую песню. Это было блаженство — не просто физическое, а что-то большее, что-то, что проникало в самые потаенные уголки его существа. Джисон должен получить максимум удовольствия, все за раз — особенно, если это последний раз, когда Минхо сможет так прикасаться к нему. Он должен получить все — каждый стон, каждый вздох, каждое вздрагивание, каждый укус, каждый мокрый поцелуй. Минхо не жалел его — он давил, растягивал, входил глубже, зная, что завтра на этом теле останутся синяки, следы, воспоминания, которые не сотрутся. Он хотел, чтобы Джисон помнил это — чтобы помнил, чьи руки касались его, чьи губы оставляли на нем метки, чье имя он кричал в темноте. Минхо просунул уже третий палец, чувствуя, как тело Джисона растягивается, принимая его, сопротивляясь и поддаваясь одновременно. Он ускорял темп, его пальцы двигались уверенно, почти безжалостно, а губы ловили каждый стон, который срывался с губ Джисона, поглощая их, как будто это был единственный источник жизни. Тот цеплялся за шею Ли, его пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы. Он облизывал губы Минхо, делая их сырыми от слюны, а поцелуи — развязными и грязными. Минхо сжимал свободной рукой соски Джисона, заставляя того выгибаться и стонать. — Мне нужно больше… — наконец, прошептал Джисон, голос сорвался на хрип. Минхо усмехнулся прямо в его губы, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывистым. — Что, детка? — он знал ответ, но хотел услышать это, хотел, чтобы Джисон сказал это сам. Джисон с силой укусил его за нижнюю губу, заставляя того вздрогнуть от боли, которая мгновенно смешалась с удовольствием. — Мне нужен член, — прошипел он, и его пальцы скользнули по груди Минхо, спускаясь по животу, покрытому каплями пота, и остановились на головке его члена. Он собрал каплю влаги, которая только выступила, его голос звучал вызывающе, почти насмешливо, когда он добавил: — Вот этот. Минхо резко вогнал пальцы в Джисона до упора, заставляя того вскрикнуть — громко, резко, и тут же вынул их, размазывая смазку по своему члену, который пульсировал в руке, готовый к тому, что сейчас произойдет. Он наклонился близко к лицу Джисона, их лбы почти соприкоснулись, и прошептал, его голос был низким, хриплым, полным обещания и угрозы одновременно: — Только потом не жалуйся, если ходить не сможешь. Джисон фыркнул, устраиваясь удобнее на узком сидении, его глаза сверкали в полумраке, а на губах играла та самая наглая ухмылка. — Очень надеюсь, что твой член так же хорош, как и твоя самооценка. Но Минхо уже не стал отвечать. Он резко вошел в него одним глубоким толчком, который заставил обоих вскрикнуть — Минхо от того, как горячо и тесно его приняли, а Джисон от боли, которая мгновенно пронзила его, смешавшись с чем-то таким острым, таким интенсивным, что у него перехватило дыхание. Они замерли на мгновение, их тела слились в одном порыве, их взгляды встретились — темные, полные шока, желания. Минхо начал двигаться сначала медленно, почти издевательски, с той самой ядовитой нежностью, которая была хуже любой грубости. Он давал Джисону привыкнуть к объему, к тому, как его тело растягивается, принимая его, но в его глазах читалось не терпение, а скорее наслаждение от этого момента контроля, от того, как Джисон вздрагивает под ним, как его пальцы впиваются в кожу. Джисон запрокинул голову назад, упираясь о холодное стекло двери машины, и его горло обнажилось — уязвимое, прекрасное, мокрое от пота и их поцелуев. Минхо ускорил темп, его бедра двигались с той же яростью, с какой он обычно вел машину на треке — безжалостно, точно, зная каждую деталь, каждый изгиб дороги. Он входил до основания, выходил полностью, наблюдая, как его член исчезает в глубине Джисона, и это зрелище сводило его с ума больше, чем любая победа. Он прикусил губу до крови, пытаясь сдержать крики, которые рвались наружу от того, насколько узким, горячим, идеальным был Джисон вокруг него. Но тот ухватился за его бедра, его пальцы впились в кожу, и он пытался ускорить его, двигаясь навстречу каждому толчку, теряя остатки контроля, теряя себя. Минхо послушался, ускоряя толчки, но оставляя их такими же резкими и грубыми, будто пытался вытрахать из Джисона всю его душу, всю его злость, всю его ненависть, всю ту боль, что копилась между ними годами. Он хотел, чтобы от Джисона ничего не осталось, кроме вот этого — кроме стонов, которые смешивались с ревом мотора, кроме дрожи, что пробегала по его телу, кроме того взгляда, который был обращен только на него. Джисон цеплялся за все, что попадалось под руку — за ручку двери, за кожу переднего сиденья, за волосы Минхо. Ему было мало места в тесном салоне. А Минхо было мало Джисона. Несмотря на то, что он был внутри него прямо сейчас, несмотря на то, что он слышал его дикие, хриплые стоны, несмотря на то, что он трогал его где вздумается, целовал жадно, как будто пытался впитать в себя каждый его вздох, — ему было мало. Мысль о том, что это ненадолго, что это всего на одну ночь, что завтра Джисон снова будет смотреть на него с ненавистью, заставляла кровь стыть в его жилах. Он хотел прикасаться к Джисону как к чему-то, что принадлежит только ему — не на час, не на ночь, а навсегда. Хотел оставлять на его коже следы, которые никто не сможет стереть, хотел слышать его голос, который звал только его имя, хотел видеть его глаза, которые смотрели только на него. Но он знал, что это невозможно. Поэтому он двигался еще быстрее, еще глубже, еще жестче, пытаясь забыть обо всем, кроме этого момента — кроме тепла тела Джисона, кроме звуков, которые он издавал, кроме того, как их сердца бились в унисон, как два заблудших зверя, нашедших друг друга в темноте. Минхо резко вышел, и потеря контакта заставила Джисона скулить — тихо, почти жалобно, как будто его лишили чего-то жизненно важного. Но Ли уже схватил его за бедра, его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы, и развернул его на четвереньки с той же легкостью, с какой управлял своим автомобилем на поворотах. Джисон шумно выдохнул, но не сопротивлялся. Он уперся ладонями в холодное стекло двери, и оно тут же запотело от его горячего дыхания, рисуя на нем размытые узоры, которые казались символом всего, что происходило между ними — смутного, неясного, но невероятно горячего. Минхо провел руками по его спине, ощущая под пальцами каждый позвонок, каждую мышцу, которая напрягалась и расслаблялась под его прикосновением. Он нежно поглаживал кожу, наблюдая, как она покрывается мурашками, и улыбнулся про себя — довольно, почти торжествующе. Джисон потряс задницей, намекая, чтобы Минхо вернулся на место, и это движение было таким вызывающим, таким привычно наглым, что Минхо не удержался — он ударил его по ягодице звонко, с той силой, которая заставила кожу вспыхнуть красным пятном. Звук оказался оглушительным в тесном салоне, эхом отозвавшись в них обоих. Джисон протяжно простонал, но не успел он закончить, как Минхо резко вошел в него до основания, одним движением, которое вырвало у того крик — громкий, полный шока и удовольствия. И тут же, Минхо набрал бешеный темп, его бедра двигались с такой яростью, будто он пытался не просто трахнуть его, а врезаться в самую его суть, достичь того места, где пряталась его душа. Новый угол позволял его члену проходить прямо по простате с каждым толчком, и Джисон уже не сдерживался — его крики стали громкими, протяжными, почти животными, и он двигался в такт толчкам Минхо, насаживаясь на него глубже, отчаяннее, как будто боялся, что если он остановится, все это исчезнет. Его ладони упирались в стекло, пальцы скользили по запотевшей поверхности, а голова была запрокинута назад, обнажая горло, которое Минхо тут же покрыл поцелуями, укусами, метками. Ли наслаждался видом — видом его спины, изгибающейся под напором, видом его задницы, которая принимала его с такой жадностью, видом того, как Джисон теряет контроль, как он становится тем, кем никогда не позволял себя быть — уязвимым, податливым, нуждающимся. Он проводил ладонями вдоль его спины, ощущая под пальцами каждый мускул, каждую дрожь, и это было лучше, чем все, что он когда-либо имел. Он ускорился до максимума, его бедра двигались с такой яростью, что казалось, вот-вот сорвутся с петель. Их стоны смешивались в единый, хриплый гимн, а стекла машины полностью запотели от их тяжелого дыхания, отгородив их от всего мира плотной, влажной пеленой. Джисон уже дрожал, его тело напряглось, как тетива лука, и он прошептал, срываясь на полуслове: — Минхо… я… Но слова не складывались в предложения, превращаясь в бессвязный поток, который был понятнее любых признаний. Минхо понял. Он наклонился, его губы прикоснулись к мочке уха Джисона, и он проговорил, кусая ее так, чтобы тому было и больно, и сладко: — Я знаю, детка. Он схватил его за волосы, опрокидывая голову назад, и продолжил безумные толчки, заставляя их обоих дрожать от нарастающего напряжения. Минхо замедлил движения, но каждый толчок был жестким, глубоким, до самого основания, как будто он пытался врезаться в самую душу Джисона, оставить там часть себя. И этого было достаточно. Минхо кончил прямо в него, его тело содрогнулось в мощной волне наслаждения, которое выжигало все мысли, все сомнения, оставляя только тепло, что заполняло Джисона, смешиваясь с его собственной дрожью. Тот вскрикнул — громко, пронзительно, и Ли продолжил двигаться, чтобы довести его до края, дать ему то же освобождение, ту же пустоту, что заполнила его самого. Пара глубоких толчков — и Джисон излился прямо на кожаную обивку сиденья, его тело выгнулось в немом крике, а затем обмякло, обессиленное. Минхо вошел еще несколько раз, уже медленнее, чувствуя, как Джисон дергается от чрезмерной чувствительности, и тот прошипел, его голос был хриплым, уже раздраженным: — Отстань… Минхо лишь усмехнулся и вышел из него, наблюдая, как его сперма медленно вытекает из растянутого входа, стекая по внутренней стороне бедер Джисона. Это зрелище было настолько откровенным, настолько грязным и прекрасным одновременно, что перехватило дыхание. Он облизал губы, чувствуя на них вкус пота, кожи, их общей страсти, и провел пальцем по растекающейся жидкости, собирая как можно больше. Он поднес палец ко рту Джисона, и тот, не задумываясь, облизал его — жадно, с таким видом, будто это был самый вкусный леденец в мире. Его губы обхватили палец, язык скользил по коже, и Минхо почувствовал, как новая волна желания прокатывается по его телу. Джисон оторвался от пальца с громким, влажным чмоком, и Минхо почти задохнулся от этого звука — такого интимного, такого пошлого, такого… Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, но это было бесполезно. Потому что он понимал — что бы ни было дальше, эта ночь навсегда останется с ним. Как шрам. Как награда. Как проклятие. Джисон перевернулся и лег на спину, его тело обмякло на кожаном сиденье, а Минхо тут же упал на него сверху, как будто боялся, что если он не будет чувствовать его кожу под своей, все это окажется сном. Он улыбался широко, почти глупо, и его улыбка была такой искренней, что Джисон не удержался — он шлепнул его по щеке, но нежно, а затем притянул для нового поцелуя. Этот поцелуй был совсем другим — медленным, ленивым, уставшим. Их губы мягко переминали друг друга, без спешки, без ярости, без того отчаяния, что двигало ими минуту назад. Языки уже не спорили, не сталкивались, а просто сплетались, как будто искали утешения, а не победы. Минхо выдохнул через нос, не ожидая такой нежности, и провел языком по нижней губе Джисона, запоминая этот вкус — смесь соли, пота и чего-то сладкого, что было абсолютно Джисона. Он хотел сохранить этот вкус навсегда, врезать его в свою память, чтобы даже, когда все закончится, он мог закрыть глаза и снова почувствовать его. Джисон промычал что-то прямо в поцелуй, его звук был глухим, довольным, и затем он оторвался, потирая шею с легкой гримасой. — У меня все затекло, — пожаловался он, и его голос звучал устало. Ли усмехнулся, проводя пальцами по его ключицам. — Машина не самое уютное место для таких развлечений. Джисон фыркнул и уперся ладонями в его грудь, отталкивая его немного, чтобы посмотреть в глаза. — А что, были варианты получше? — его тон был насмешливым. Минхо приподнял брови, делая вид, что размышляет. — Ты мог просто прийти ко мне домой, и мы бы… — он не договорил, позволив предложению повиснуть в воздухе, наполненном их дыханием и запахом секса. Но Джисон резко перебил его, его щеки слегка порозовели, и он отвел взгляд. — Я хотел на пляж. И вообще, я не хотел… этого, — он замолчал, сглотнув, и затем добавил уже тише, почти смущенно: — Но потом вот... И вообще, заткнись. Минхо рассмеялся — громко, искренне, его грудь вибрировала от смеха, и он прижался к Джисону, чувствуя, как тот вздрагивает под ним. Он опустил голову на его грудь, прислушиваясь к сердцебиению, которое билось ровно, спокойно, как будто они только что не пережили бурю, а просто гуляли под дождем. И может, это было именно так. Может, для них это и было нормально — драться, ненавидеть, желать, а затем внезапно находить покой в объятиях друг друга. Минхо закрыл глаза, вдыхая запах Джисона — теперь уже смешанный с его собственным, — и почувствовал, как что-то тяжелое и теплое опускается ему на грудь. Это было счастье. Минутное, хрупкое, но настоящее. И он готов был беречь его, даже если знал, что утром оно разобьется.